Сергей Юрский.

Выскочивший из круга

(страница 4 из 7)

скачать книгу бесплатно

   Я говорю: “О-о, старые знакомые?”. А Веста: “Мы с Максимом Яковлевичем у подруги моего двоюродного брата познакомились, на дне рождения. Как ваша мама, Максим Яковлевич, как сейчас Лидия Исааковна, она поправилась? Передайте ей от меня большой привет”.
   Я повертел головой – на нее, на него, – и говорю Горелику: “Позвони мне через пару дней… тема есть… Пойдем, Веста, съесть чего-нибудь надо!”.
   Идем, едим, выпиваем. А время тоже идет. Я все жду, когда начнется-то? Открытие открытием, но САМО что-то должно быть, не только же… это самое… Лотерею начали разыгрывать. Актер этот… который всегда длинных таких играет, с усиками, тоже во фраке и в цилиндре, выкликает цифры, шутки засаживает (никто не смеется), вручает призы, попугаев резиновых, штопор в виде Пушкина (или наоборот?). Опять бабский оркестр заиграл. А пятьсот смокингов все ходят, ходят, чокаются и поздравляют друг друга с открытием. Я думаю, дальше-то что? Я же хочу расслабиться, хочу скинуть с себя гипноз, который меня полгода держал, выбросить из головы и лесбиянку Зухру с ее зубочисткой, и “Драгуна”, и алкоголика Глендауэра, и мёртвого Филимонова…. Стоп! Вот это не могу! У меня перед глазами, как он лежит там в духоте, собирается моргнуть и никак не может. Ну, так будет тут чего-нибудь или так все и будет? А Веста рядом, мелким шагом, головкой вертит и, замечаю, еще со многими здоровается, и с ней здороваются, ручкой машут! И опять: “С открытием!”.
   Шпах-х! Опять большой свет погасили, и зайчики задвигались по стенам, по потолку. Официант подходит, в ухо говорит: “Вас приглашают в шатер, мужской ВИП-фуршет”, – и рукой показывает. Ну, думаю, вот! Оставил я Весту, иду в соседний зал, там, правда, такой чум, что ли, из веток, высокий, метра четыре, и мне машут с порога, заходи, мол. Вхожу. И что? Опять те же рожи с бокалами, такая же стойка, бармен, только здесь водка с золотыми искрами и вино из паутинистых бутылок в сетках, очень старое, наверное. Ну, понятно, – ВИП он и есть ВИП. Только толку-то?! После двух часов выпивки и острой закуски, что старое, что новое, язык же не чувствует. Ну, выпил я, помотал головой из вежливости – да, дескать, это не хухры-мухры, – расцеловался с кем-то, не понял, с кем, и он, по-моему, не понял, он со всеми подряд целовался, видимо, хозяин шатра, и вышел я обратно в зал.
   Танцуют. Ну, хоть это! Только замечаю, что танцуют-то не смокинги, а только эти, в цилиндрах, которые наняты. Время к часу ночи… и что?! Страшное дело! И тут я понимаю, что, понимаете, переменилось все. Может, постарели все, может, просто другие стали… Я же помню лет десять назад наши тусовки. Это же что было! Ну хулиганы, ну бандиты! Но это жизнь была.
   В Питере, клуб “Антресоль”, он теперь закрылся, гуляли двое суток без перерыва, одни приходили, другие уходили, но наш костяк держался – тут же баня, 110 градусов, потом сон полчаса и по новой, музыка, пляс, а потом вообще, рулетка с пистолетом.
Небольшой зальчик, стол на двенадцать персон, и ставки от пятисот и выше, простая игра, как в очко. Кто выиграл – вышел, кто остался – за стол и крутят пистолет, на тебя показал – стреляйся! Страшное дело! Ну бандиты, ну сила! Правда, там не боевой заряд, и сидели все в бронежилетах, но все равно – это было, как.. вв-ухх! Или день рождения Вагифа, сорок лет было ему тогда… тоже… человек тысяча гуляла, ё-моё, чего творили… Там тоже посреди большого маленькое место, огороженное таким переплетом полупрозрачным, и внутри стол для ВИПов, одни мужики, там спецподача, тогда в новинку было, всякие лобстеры… И официантка, обалденная блондинка с губами, в абсолютной мини и в передничке, идет к столу такой развилистой походкой, несет на подносе эти щипцы разные для омара и начинает раскладывать, и нагнулась над столом. А Вагиф подходит к ней сзади – трян-с! – разорвал и юбку, и трусы, расстегнулся и вставил ей, и работает. А она стоит нагнувшись, продолжает сортировать эти щипцы, ножи и вилки. А мы сидим вокруг стола и ужинаем, и еще к полупрозрачной пленке морды прилипли – глазеют. Ё-моё! Вот хулиганы, ну сила! А еще на пароходе… нет, это и было на пароходе у Вагифа, на Днепре.
   Кто тогда думал, сколько проживем? Всегда будем жить! Или к вечеру подохнем. Вот как было! А тут?.. Те же морды, я же их узнаю, но ходят туда-обратно под бабский вальс и только знают: “С открытием!”. Жуть. Я и не заметил, как все переменилось.
   Хляп-с! Опять свет врубили. Длинный чего-то объявил, и заработала уже горячая группа, с электрогитарами, с ударником. А эти опять ходят с тарелками, с рюмками. Но тут уж некоторые пошли двигаться. И смотрю – ёёёё! – Веста моя с каким-то хмырем дергается. Блин! Я и забыл про нее! Ничего двигается. Даже очень ничего! Но только… я хочу, чтоб она для меня двигалась, а не…
   …Стоп! Чувствую – все, она мне нужна и прямо сейчас. Иду к ним.
   “Кончай прыжки, – говорю, – дома допрыгаешь!”
   А хмырь: “Э-те-те!.. Так нельзя, ты не надо…”
   Я говорю: “Надо! Очень надо! – и Весте: – Едешь или осталась насовсем?”
   Она сразу – цоп! – и повисла на мне. Улыбается и хмырю машет ручкой: “Извините, Анатолий Борисович, уезжаем! Привет вашей сестре, Алле Борисовне!” Вв-о! Всех по имени и отчеству знает.
   Я ее тащу на себе, одновременно вызываю по мобильнику своего Андрея, чтоб подавал машину, и мы гоним через пустой город, полтретьего ночи. За двадцать пять минут доехали. А больше бы я и не дотерпел. В дом вбежали, и тут уж я… …Не-е-е-т! Я еще мужик! Ох, что было! Но и она баба! О-о-о-х! Сколько мне еще жить? Вот так бы! Да подольше!


 //-- И был между нами разговор --// 
   Я вернул Горелика на фирму. Я сказал ему – звони через пару дней, он не позвонил, гордость, видать. Я ему сам позвонил. Ясно же было, что он не то чтобы на мели, но спустился на много пунктов. И я ему кинул веревку – давай, подтяну тебя. Как всегда, он мудрил, ускользал, но понял, что у него шанс. И вот был первый разговор, и он вернулся на фирму – вторым лицом после меня. Я его поднял.
   Теперь вопрос – зачем? А вот зачем: меня лихорадило. Буквально. До того, что руки тряслись и глаза бегали, никак нельзя было установить их определенно. Все время чувство, что опаздываешь, что вот сейчас все убегут, а ты останешься. С тех пор, как захлебнулась эта налаженная жизнь с Зубочисткой, с пушечкой, когда впереди было определено полторы сотни лет, я стал ловить вот эти полгода, которые я совсем пропустил. Надо было наладить связи, я же всех вокруг потерял, а для этого надо было тусоваться. А тусовка теперь, после всего, что было за полгода, казалась жутко скучной. И еще… Веста. Я с ней стал так… плотно жить, она меня сильно раздухарила… чего-то в ней было… особенное. И тут тоже надо признаться (я ведь честно говорю!) – я ее ревновать стал! Она ко мне как-то липла и в то же время выскальзывала. Иногда куда-то исчезала, и я тогда психовал. И опять же это чувство – опаздываю! Чего-то не сделаю, и уведут бабу.
   Ну, и бизнес… Я вообще крепко себя ощущаю, ситуацию всегда в руках держу. Но несколько раз поймал себя – делаю, блин, ошибки. На ровном месте мажу. И еще усталость. Стал уставать. Вот и проблема. Хочу просто лежать, спать, а не могу – все трясется, – опаздываю, чего-то пропускаю. И сна нет.
   По врачам пошел, а это такая трясина – время теряешь, нервы еще хуже, да и деньги страшенные. А деньги и вообще считать надо, а теперь, когда меня Максимильян Геннадьевич, царство ему небесное, так крепко вытряс, особенно.
   Я вернул Горелика на фирму. Вообще народ у меня надежный, проверенный. Семь лет работаем, и текучесть почти нулевая. Но это ж все исполнители, я же сам должен все держать. А меня повело – я откровенно говорю. Мне надо догнать полгода. Надо отпустить себя! Как у меня отняли эти триста лет впереди, я все время в цейтноте. У меня нервы, у меня Веста, я ни от чего не могу получить удовольствие, а при этом фирма, и надо все держать. Не буду темнить (решил все выкладывать, значит, так все и говорю!), тылы налажены: Копенгаген, Женева, Лондон – там у меня лежит что надо, и с правильной защитой. Это фирма так и сяк кое-чего варит через офшоры, а то, что личное, – только на солидной основе. Выше себя прыгать не хочу, а в свою меру я уже прыгнул. На жизнь хватит. На всю жизнь!
   И вот опять жуткий вопрос – сколько ее будет, всей жизни? Если еще пара десятков и точка, тогда думать нечего – всё на месте, и кому надо останется. А если не пара десятков, а пара сотен годков, тогда что? Вот и думай! Можно все закрыть и уйти. Даже навар будет. Но я же видел, как это случается. Я в кругу! И круг этот вращается, и спрыгнуть нельзя. Страшное дело! Скорость невероятная. Я видел, как люди (серьезные люди!) спрыгивали, то есть отходили в сторону. По болезни или со страху. Спрыгивали с большим запасом. И, вроде, уцелели, и весь запас унесли, а ни хрена! Тут же все рушится, земля из-под тебя уходит на фиг. Либо каюк, то есть отдает концы, либо полный ноль. Полный! Страшное дело! Выпрыгивать из круга – это смерть. Точно!
   Поэтому опять вилка – уйти нельзя, а уйти надо. И вот я решаю – Горелик! Я не ухожу, я отлучаюсь. И нужна замена. ВРЕМЕННАЯ! И опять – Горелик. Да, он меня пытался кинуть, но я его первый кинул. И крепко, он мою руку почуствовал. Но Макса Горелика я все-таки знал, когда еще шкетами были. И он умный. И этот еврей все равно лучше любого русского и татарина, и, особенно, любого поляка, с которыми я тоже дела имел. Горелик – это паровоз, а может быть, даже ракета! Он потянет. Вопрос только в том, чтобы поставить его на ограничители.
   И вот я решил – Горелик! И я ему сказал: “Макс, крути машину! Ты здесь почти все знаешь. Почти! Остаток знаю только я. Это мой ядерный чемоданчик, понял? Нажму кнопку – все взлетит, и ты взлетишь. Но мне надо слинять. Понял? Не спеши понимать. Этого нельзя понять, пока я не скажу. Скажу только тебе. Нам нужен РАЗГОВОР! Настоящий, каких у нас не было никогда. Может, тридцать лет назад, но тогда было все другое. Говорить будем долго – два дня, не меньше. Здесь, в Москве, нельзя – все замусорено. За границу не хочу – будет отвлекать. Говорить будем в маленьком русском городе, где одна гостиница и где еще не слыхали, что перестройка началась. Понял? Уверен, что не понял, но ничего, догонишь! Может, машиной поедем, может, самолетом полетим – моя забота. Выспимся и будем го-во-рить! Потом напьемся, опять выспимся и снова будем го-во-рить! И тогда ты что-то поймёшь, и я тогда ПРОВЕРЮ, что ты понял. И вот после этого вернемся на фирму, и я тебе скажу – рули!”.
   Я видел, что он даже испугался, когда я это сказал – глаза у него стали, как у зайца, с обзором на триста шестьдесят градусов.
   Поехали на машине. Надежные люди навели, связали и нацелили. Ехали часа четыре – дорога неважная, и останавливались два раза. Но места! До невозможности глухие. То, что надо. Даже удивляться приходится, что тут вообще хоть какая-то дорога есть.
   Называть я этот городок не буду, пусть останется как есть. Он даже, кажется, ни на какую карту не попал. Вот пусть так и остается. Около 90 километров от Брянска.
   Дорогой Горелик пытался начать разговор, но я говорил: “После! Время будет!”.
   И мы опять ехали. Не молчали, конечно, перебрасывались словами, но не по делу, а так… наблюдения. То один скажет, что, мол, вот она, Россия-то! Нигде такой красоты нету, и все ж свое, все открыто для нас, и от Москвы-то рукой подать, а мы ничего не знаем, жарим по заграницам, а заграница нам в подметки не годится. Но тут же почти сразу: ё-моё! Все вокруг раздолбано, искорежено, засыпано… даже не поймешь, чем… деревни брошеные, поля брошеные, а люди, если встречаются, тоже какие-то… то ли их забыли, то ли они все забыли. Страшное дело! Да во всем мире такую дыру не найдешь! А там поворот, десять кочек, пыль до неба, вдруг… опять… ну, такое открывается, и конца ему нет, и, вроде, не дыра это, а само райское место, только людей в нем нет, да и хорошо – только появятся люди, все испортят.
   Вот так и ехали. Городок тоже смурной. Большей частью рухлядь, но если с точки зрения красоты, то даже красиво. Сады, яблони… Гостиница называется “Авангард”. Это рядом колхоз такой был, вот они и построили. И люкс один есть – начальство ждали. Вот его я и забрал. Вполне ничего – коврички, дорожки, окошки чистенькие. И между прочим еда… очень даже вкусная, как домашняя. Это при том, что цены остались еще с прошлого века. И все в этой гостинице – ну, там, повара, дежурные, подавальщицы, уборщицы – все! – добрые люди, по глазам видно. Вот где бизнес делать, а? За милую душу! Что скажешь, то и будет! Только на чем бизнес-то? На чем его делать и кому продавать? Ничего нет, и денег ни у кого нет. Какой бизнес? Нет, тут правильно хотели – с такими людьми социализм надо было строить. И строили! И правильно! Только тоже ни хрена не построили, кроме этой гостиницы для начальства.
   Но, в общем, что я хотел, то я и получил. Навели меня правильно. Мы на месте. Шоферу я сказал – езжай в Брянск, номер тебе в гостинице заказан, денег на двое суток дам, чтоб не побирался. Телефон всегда имей при себе. Двое суток гуляй, на третьи жди. Позвоню – чтоб был под парами, двигай сюда. Горелика поселил отдельно – надо мной, выше этажом. Не апартамент, но прилично – кровать есть, и тумбочка есть. Он должен был понять из всего этого, зачем мы тряслись и подпрыгивали, а не полетели в Копенгаген, где у нас “Чайный лист” имеет и квартиру для приема, и где наши люди примут от самого аэропорта до места назначения и далее, не отлипая ни на минуту… то-то и дело! Не отлипая! И так везде. КРОМЕ! – гостиницы “Авангард”, номер 201-люкс, с подачей блюд прямо в гостиную.
   Он должен был понять, что это разговор особый. Это длинный разговор. И я ему такое скажу, чего он ни от кого не услышит. Но и он должен себя наизнанку вывернуть. Если я его выбрал, то пусть ценит и знает, что он теперь мой со всеми потрохами.
   Шофер уехал. Мы с дороги пообедали – хорошо! Борщ просто ослепительный. И овощи с грядки. Выпили крепко, но без перебора. Запили морсом – опять хорошим, клюквенным, и разошлись на пару часов – спать!
   В восемь вечера я его позвал на ужин. Была пятница. И впереди еще суббота и воскресенье.
   Чокнулись, и я его спросил: Горелик, откуда Веста знает Лидию Исааковну? Он говорит, что, вот, они познакомились в клубе, и она была у него, а мама, Лидия Исааковна, значит, болела, и вышла к ним, и то, и се, а Веста такая внимательная, все расспрашивает про болезни, обаяла старушку совсем… Я говорю: подожди, а у тебя-то она как оказалась? А он: ты, говорит, что? Не сечешь, что ли? Веста довольно известная блядь. Тут я ему первый раз дал в морду.
   Если без подробностей, то была драка. Средней силы тяжести. Я ему накостылял. Но Горелик тоже не совсем слабак, я об шкаф ударился, кровянка была, около уха. Даже горничная в дверь всунулась. Глянула, испугалась, глазами захлопала. “Вам, – говорит, – ничего не надо?” Я говорю: “Нам надо, чтобы стучали, когда входят. Скажи там, чтоб еще котлеты принесли, как в обед были. Поняла? И йоду. Есть на этаже аптечка? Йоду! Поняла? Действуй!”.
   Когда она ушла и мы отдышались, Горелик начал смеяться. Я говорю: “Ты чего?”. А он: “Вот ты меня за этим вез за четыреста километров?”. Я сказал: “Разговор впереди. Это так, разведка боем”. И он тогда пошел со своими улыбочками, ужимочками насчет того, что с любым третьим про Весту поговори, они тебе объяснят. Но я ему сказал: “Не нарывайся! Она вообще не здешняя, она здесь меньше года, она из Таджикистана приехала”. Ну, он и заюлил, что он меня всю жизнь знает, а теперь мне глаза заволокло, и что если зрение ослабло, то надо хоть слышать, что мне говорят, и что вообще он меня не узнает.
   Тут я и сказал: “Во! Вот об этом и будет разговор. Может, это у тебя мозги задубели, потому ты меня не узнаешь. А мне надо, чтоб ты меня узнал”. Мы чокнулись, и Горелик сказал: “Да ради Бога! Поверь, меня это не колышет абсолютно. Если у тебя так завертелось с Вестой, то мои лучшие пожелания, она действительно девка неординарная, неожиданная, но просто я хочу, чтобы ты помнил – я первый тебя предупредил, что она блядь”.
   И сразу же я ему во второй раз дал в морду. Опять мы сцепились, но были оба уже уставшие и от бокса скоро перешли к борьбе. И вышло довольно глупо – когда мы валяли друг друга по ковру, опять вошла эта горничная – принесла котлеты. И у нее от удивления и рот открылся, и глаза стали вертикальные – и стоит столбом в дверях с двумя тарелками в руках (тоже сервис называется, у них даже столика нет нормального на колесах, чтобы привезти питание!). А мы на ковре лежим и сопим. Не пацаны уже, дыхалка барахлит. Потом я поднялся и говорю: “Все! Давай вот что, как тебя, Поля… Клава, давай, принеси нам еще пару бутылок шампанского и коробку конфет, хороших – себе возьмешь, принеси это и потом больше не приходи. Чтоб я тебя сегодня на этаже не видел и не слышал. Чтоб тихо было! Поняла? Вечер окончен”.
   Утром я сказал Горелику: “Садись! Слушай!”. И был разговор. Вернее, говорил я, а он первые полдня фактически молчал. Он только хватался за голову, ерзал, сползал с дивана, ну и, конечно, скалил зубы, закидывая голову, без этого он не может, ему все смех, а потом вообще бегал по гостиной, махая руками, кашлял, стонал, икал, пил воду стакан за стаканом и хрипел: “Подожди! Дай отдышаться!”. Ну, я и давал ему отдышаться, а потом опять говорил.
   Я не для того все это терпел, не для того привез его в этот сраный “Авангард” и не для того взял с него клятву насмерть, что он никогда никому не расскажет то, что услышал, не для того я все это сделал, чтоб теперь вам разболтать, о чем была речь. То есть частично вы в курсе. Раз дочитали до этого места, то основное направление вы знаете. Но одно дело направление, а другое дело все подробные детали и к каким выводам меня привело это направление. Вот пусть лучше это умрет со мной или пусть сдохнет вместе с Максом Гореликом, чем кто-то узнает, какой разговор у нас был в номере 201. Вот пусть оно тут и замрет в этой комнате с неподъемным столом, с дубовым шкафом, у которого жутко острые углы, и с большой картиной над спинкой дивана, на которую я все смотрел, пока Горелик бегал по номеру и икал, а я, сжав зубы, не отрывал глаз от этой картины и читал одну и ту же крупную подпись: “Приезд товарища Буденного в совхоз “Адыгеец” на съезд представителей конезаводов юга европейской части СССР 8 марта 1938 года”. Так что с этим все – молчок! То, что вы знаете, то узнал и Горелик. А остальное – это знает только ночка темная (до которой мы с ним в ту субботу досидели) в номере 201 колхозной гостиницы “Авангард”.
   Но, однако, мне нужно двинуть дальше мой рассказ, иначе зачем все затевалось? Поэтому пунктиром изложу течение моих поступков.
   Остановились мы на том, что я занервничал и что врачи все как один оказались козлами. Ходил советоваться к отцу Борису (Склифосовскому), но это тоже не помогло, он говорил: постись и смирись! А я поститься не мог, потому что начал ходить по всяким тусовкам, какой тут пост?! A смириться… как тут можно смириться, когда люди друг из-под друга пол выдергивают? Когда в нашем поселке двоих застрелили, а в соседнем дом сожгли. Следствие пришло к выводу, что короткое замыкание, да вранье это – тоже все куплено, – но глаза-то у людей есть, и языки всем не отрежешь, ясное дело было – конкуренция, прищемили, месть и поджог. А которых застрелили, так об этом лучше вообще не начинать – там такой мрак… Так что отец Склифосовский прав – смирись! Но он же не в том смысле, что замочили, ну, и замочили, значит, было за что… Хотя… Вот опять – путаюсь! Не могу ясную линию поймать. И что главное – скука! Вот представляете, каждый день то на деньги кидают, то поджигают, то убивают, и при этом так скучно, что выть хочется. И тогда хватаю Весту, едем по всяким боям без правил, и еще это (страшное дело!), когда бабы в грязи дерутся, или на мюзикл какой, или опять презентация, но… не знаю, как сказать: НЕВОЗМОЖНАЯ СКУКА!
   Подробности рассказывать не буду, но был день, когда явился в поселок мой старший – Ярослав. Он совсем отбился. Почти год мы толком не виделись. Как я его отмазал от армии, он сразу ушел в непонятную жизнь – то сборы (он был около команды по водному поло), то электрогитару купил, и они группой подались в Новокузнецк. Короче, эсэмэски присылал, редко звонил, денег просил, я давал. А потом вообще замолк. И вот явился. Что-то они затеяли, и у них пошло, а потом их кинули, а потом они его кинули, но теперь он поднимается, и его нужно подтолкнуть. Но главное – смотрю и не узнаю. Совсем чужой человек. Прическа другая, бороденка какая-то, и вообще… И говорит он со мной не как с отцом, а как… я даже объяснить не могу. Он ведь даже не у меня денег просит, он ссуду в банке хочет взять под мою гарантию. Ну, вот чужой, непонятный человек. Ладно. Это наши личные дела. Не буду я об этом. Он даже ночевать не остался, сказал, что его ждут.
   И вот ночь наступила. Веста двое суток как смылась, навещать тетку в Ясной Поляне, у нее этих теток, подруг, двоюродных сестер немерено по всему периметру. Лежу. Спать не могу. Думаю – с Ярославом мой грех? Точно, мой. Но ведь и его! Он же взрослый, соображать должен. Как же он так с отцом? Или это он от матери набрался? Я даже не знаю, они-то видятся или тоже нет? Все разладилось. И главное – вот честно говорю – налаживать-то мне НЕОХОТА! Потому что нельзя это наладить.
   Лежу. В горле сухота. Глаза закрываю, а они сами открываются и смотрят. А смотреть не на что! Вот как Филимонов лежал там, в духоте, тоже у него глаза подергивались, не хотели быть закрытыми, но было уже поздно. И тогда ясно я подумал – надо кончать! Или так, или как-то иначе, но надо резко кончать… со всем этим. Либо мне каюк, либо надо другого времени дождаться. Из этого я выскочил.
   А дальше вот что: я когда решение приму, иду уже напролом. Я рванул в журнал “Драгун”, говорю, вы меня заманили вашими публикациями, куда девался ваш отдел “Эзотерика”? Где ваш автор статьи Глендауэр? Где адрес фирмы в Цинциннати? Но они отмазались. Косая тетка с дрожащими руками тычет пальцем в страницу: “Этот отдел шел на правах рекламы, вы не обратили внимания – вот гриф в углу, мы не можем нести ответственность…”.
   Ладно, мимо! Поехал к Зухре. Взял ее за горло. Нет, буквально, рукой ухватил ее тонкую шейку и, глаза в глаза, говорю: “Хочешь я тебя в тюрьму посажу? Это был обман? Ты чем мне зубы чистила? Зубным порошком? Я тебе отстегивал тысячи и тысячи – за что? Ты мне что обещала?”. Она хрипанула, и у нее уже глаза стали закатываться. Я ее отпустил. Она и говорит: “Нет, это правда, это все подтверждено. Максимилиан Геннадьевич был великий ученый, но его не понимали и завидовали ему, а потом убили”. Я говорю: “Вот как?! Ага! А что ж ты молчала, когда я у тебя в первый раз был? Что ж ты предала своего Максимилиана Геннадьевича?”. Тут у нее истерика началась, и она завизжала: “Потому что боюсь! Кто меня защитит, вы, что ли? Я ничего не знаю, я только догадываюсь. Но ампулы были оттуда, из Цинциннати. Что в них было, не знаю, но Филимонов проводил анализы”. Тогда и я крикнул: “Так где эти ампулы? Осталась у тебя хоть одна?” – “Нет, нет! – заверещала она. – Хоть убейте, я больше ничего не знаю”.
   И тогда нанес я визит на бывшую “LW-16”. Я понимал, что это уже опасно. Блондин, скорее всего, бандит и, может быть, убийца. Но я все равно поехал к нему. Разговор был медленный и, можно сказать, вязкий. Я ему дал понять – что-то знаю! Но особо не нарывался. Я сказал: “Дай мне нитку, я за нее сам потяну. А ты крути свою новую катушку. А иначе может грубо выйти, есть разные механизмы”. Короче: не в том суть, как мы качали эту качель, а в том суть, что блондин понял, что я упрямый и с какой-то стороны могу его прищемить. И тогда он решил кинуть мне кусок, чтобы я отстал. А мне того и надо! Он опять начал ныть, что Филимонов все замкнул на себя, а он – Вася – только исполнял поручения, и что после смерти хозяина он пытался наладить связи с Цинциннати и другими дочерними фирмами… Тут я – цоп! А где, говорю, другие дочерние фирмы? Что ж ты, Вася, так поздно вспомнил о них? Ну, он и полез в компьютер и нарыл – и данные по Глендауэру (адрес, телефон, е-mail, все, что надо) и координаты “LW-16” в Лондоне, в Копенгагене, в Барселоне и в Хайфе.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное