Юрий Волошин.

Друзья поневоле

(страница 2 из 25)

скачать книгу бесплатно

   – Поглядим-ка. А чего так много добра тащите? Не велено.
   – Неведомо мне то. Приказано не чинить препон. Да и поминки-то надо по-божески справить людишкам. Чай, и монастыри теперь не очень-то при достатке. Мы ведь и их пощипали.
   Петька насторожился, затаил дыхание. Слышно было, как ратники шурудили соломой, бормотали что-то. Потом раздался голос отца:
   – Родимые, не оскверните прах Божьего человека. Вот возьмите на поминки, помяните раба Божьего Силантия, царствие ему небесное.
   Петьке стало неловко за отца, но потом он представил себя на его месте и решил, что так оно и нужно было. Потом он вздрогнул, услышав, как шаги приближаются к нему. Ратник подошел, спросил окающим голосом:
   – А тут чего?.. А-а, малец! Кто таков будешь?
   – Племяш я покойного, дяденька, – ответил Петька дрожащим голосом, а слеза сама собой скатилась до подбородка. Он шмыгнул носом, утерся рукавицей и поглубже под шубейку сунул руку с пистолетом.
   – Ну ладно, мальчонка. Не мы в том повинны, а ты поплачь, авось на небесах это зачтется покойнику. – И, обернувшись к рогатке, ратник крикнул: – Эй, Захарка, пропусти монашка. Пусть едут, раз царев указ есть.
   – Бывайте, служивые! – крикнул Кузьма. – Держите и от меня, в монастыре, чай, найдется для меня замена, а как возвращаться буду, к вам непременно загляну, помянем покойничка, раба Божьего.
   – Однако непростой монашек преставился, коли охрану ему учредили, как ты думаешь, Захарка? – это Петька услышал, уже проезжая мимо рогатки.
   Впереди чернели стены притихшего Духова монастыря.
   Петька вдруг покрылся холодным потом. Он вспомнил, что до Антониевского монастыря им никак не добраться. Река не замерзает, а лодку трудно достать. А ведь так и московиты могут подумать. Что тогда им грозит? Как это они допустили такую ошибку? Это все Кузька. Тятька все ему передал, нет бы самому подумать.
   Он окликнул Кузьму, тот тут же придержал коня и спросил, наклонясь к нему:
   – Чего ты? Чего надо, Петька?
   – А как поймут московиты, что наш путь в Антониевский монастырь никак не может тут пролегать? Ведь он за рекой.
   – Не дрейфь, Петр Сафронович! Лодку можно достать и переправиться. Хотя ты и молодец – не дотумкали мы малость. Ну да ладно, авось пронесет.
   – Но Антониев монастырь совсем рядом. Будь ночь посветлей, мы бы уже увидели его за рекой. Погляди, может, огонек какой светится.
   – Да ладно тебе. Чего всполошился? Однако надо погонять. Я впереди буду. Если чего случится, зови.
   Кузьма пришпорил коня и умчался вперед. Петьке стало муторно и неуютно в одиночестве. Он спиной чувствовал что-то неприятное и поминутно оглядывался. Город пропал из виду, и ни один огонек не прорезал темноту ночи.
Снег падать перестал, подмораживало. Петька передернул плечами. Было зябко.
   Кони ходко рысили, запах пота уже долетал до ноздрей Петьки. Он подумал, что им еще долго трусить так до пристанища, хотя этой ночью вряд ли придется поспать. Надо подальше отъехать от города, пока их не хватились. И словно злой рок бросил Петьку в объятия страха. За спиной послышались отдаленные крики, звук пистолетного выстрела с жуткой четкостью долетел до обостренного слуха мальчишки. Он оглянулся, но ничего не увидел. А голос Кузьмы вывел его из оцепенения:
   – Гони, хозяин, погоня! Петька, не оплошай, погоняй, не отставай!
   Сердце зашлось, будто остановилось в груди. Но конь сам перешел на скорую рысь, а потом, получив пару хлестких ударов кнутом, – на тяжелый галоп. Передние сани ушли вперед, и Петька с ужасом понял, что его конь не догонит их. Он нахлестывал животину по крупу, и конь стал медленно увеличивать скорость. Комья снега полетели в передок саней.
   Петька оглянулся. Что-то надвигалось на него сзади. Глаза не выделяли отдельных деталей, но он точно знал, что это всадники, московиты.
   Остервенело стегая коня кнутом, Петька заставил его немного сократить расстояние до передних саней, но этого было мало. Ужас пробрал все его молодое тело. Страстно захотелось жить, спрятаться, исчезнуть на время, раствориться в ночи.
   Погоня настигала. Петька оглянулся в очередной раз и уже смог в темноте, на белом снегу различить всадников. Их было трое. Они кричали, размахивали нагайками. Грохнул еще один пистолетный выстрел, но Петька даже не обратил на него внимания. Только подумал, что вряд ли они сумеют зарядить на скаку пистолеты заново. Это несколько успокоило его, как будто московиты больше ничем не были вооружены.
   Сани уже неслись во весь опор, но вершники догоняли. Петька заметил, как один из них опередил всех. Сильный конь, екая селезенкой, мощными скоками приближался к его саням. Петькина голова постоянно крутилась вперед и назад, крик отчаяния готов был сорваться с его искривленных страхом губ.
   Вот вершник оказался уже совсем близко. Дыхание коня стало отчетливо слышно, даже заметны струи пара, вырывающиеся из его ноздрей. А Петька все работал кнутом, но его конь и так скакал на пределе своих возможностей. Верховой, по всему видно, был отменным ездоком. Он опередил всех на добрых полсотни шагов, и теперь Петька уже видел оскаленную в ухмылке физиономию молодого ратника в меховой островерхой шапке. Тот пригнулся влево, готовясь схватить вожжи или, обогнав, остановить коня под уздцы. Вот он уже скачет рядом с санями, а рука его протянулась к Петьке.
   Ужас так переполнил все Петькино существо, что он только сейчас и вспомнил, что так и не выпустил пистолет. Он заторопился, руки инстинктивно сами делали все так, как и было надо. Взводимый курок тихо щелкнул, и Петька вдруг подумал, что тятька правильно сделал, что купил такие дорогие, но удобные пистоли.
   Рука вершника почти схватила вожжи. Оскаленная рожа была уже в аршине, но в этот момент с губ Петьки сорвался вопль отчаяния, и прогремел выстрел. Рука его дернулась, пистолет вывалился, а вершник свалился прямо в сани. Его конь отпрянул чуть в сторону, но продолжал скакать рядом.
   Петька в полусознательном от страха состоянии услышал сзади почти одновременно два выстрела, на мгновение блеснули вспышки.
   Тело вершника придавило Петьку, и это добавило ему трепета. Он обернулся. Отстающие всадники сдерживали коней, те дробно перебирали копытами, вздергивали головы, всхрапывая от возбуждения. Удила рвали их губы. Ругань явственно доносилась до парня. А сани продолжали нестись вперед, и вскоре всадники отстали, растворились в темноте.
   Петька посмотрел вперед. Кузьма сдерживал коня и поджидал Петькины сани. Кони сбавляли скок, шумно дыша, от них валил пар и едкий запах пота. Поравнявшись, Кузьма спросил:
   – Петька, а Петька, ты живой?
   – Живой! – крикнул Петька срывающимся от пережитого голосом. – Чего оставили меня одного?! Я чуть со страху не помер! А ну-ка помоги от московита освободиться. Придавил он меня малость, – и сам удивился спокойствию, которое вдруг нахлынуло на него.
   – Ты что, угробил его? Ну и Петька! Погоди малость, я коня его изловлю. Хорош больно конь, жалко, коли пропадет, – Кузьма поскакал за конем московита, который отстал теперь и мерно переходил на рысь. Стремена болтались у него по бокам.
   Петьке было слышно, как Кузьма успокаивал чужого коня, тот пугливо прядал ушами, всхрапывал, но в конце концов дал взять себя за повод.
   Передние сани почти остановились, поджидая Петьку. Сафрон крикнул:
   – Петр, как там у тебя? Это ты стрельнул?
   – Я, тятя! Кажись, второго мертвяка нам нечистый подбросил! – голос его звучал с нарочитой бравадой, но в груди бродил холод от сознания своей причастности к смерти хоть и врага, но все же человека.
   – Тпрруу! – это Пахом сдерживал распаренного коня.
   Сани остановились, и в этот миг Петька вдруг вздрогнул и отпрянул. Московит что-то пробормотал и дернулся. Ужас снова охватил Петьку. Он дрожащим голосом крикнул:
   – Он живой! Что-то бормочет. Стащите его быстрее!
   Отец уже ворошил тело московита. Тот очнулся, стал ругаться, но его слов никто не понял. Все столпились вокруг. Петька вылез из саней и с трудом стал ходить вокруг них на затекших ногах. Все тело колотилось мелкой, неунимающейся дрожью.
   – Э, да это татарин! – воскликнул Пахом, усаживая раненого на соломе. – Молодой еще, совсем малец. Чего ж ты лез на рожон, а? – это было сказано уже ратнику.
   – Собаки, вы мне заплатите за это! – прошипел голос с татарским акцентом, но вполне правильно. – Где мой конь? Я вас всех перережу!
   – Парень, не хорохорься! – крикнул Кузьма. – Ты теперь не у себя в орде. Да и ранен ты, видать. Давай-ка поглядим, куда тебя зацепило.
   Парня повернули, расстегнули тулуп, тот тихо застонал и уже не таким злобным голосом прошептал:
   – Нога. В бедро он мне угодил, ой!
   Пахом быстро оголил ногу. Крови было много, она продолжала сочиться. Он осмотрел рану, поднял голову и оглядел собравшихся вокруг:
   – Насквозь. Но кость вроде не задета. Кровищи парень много потерял, ослаб. Надо перетянуть рану, а то кровью изойдет, – с этими словами он снял с парня пояс и стал неуклюже перетягивать им ногу повыше раны. – Теперь тряпицей замотать хорошо бы…
   – Чего ты возишься с ним, Пахом? – голос Кузьмы был недоволен и злобен. – На кой ляд он нам сдался? Оставим здесь, и пусть его Бог рассудит. Вражина, нехристь поганый!
   – Нет! – взвизгнул Петька. – Я чуть не убил человека! Как я отмолю этот грех? Меня совесть замучит, коли оставим его тут!
   – Петруха, сынок, а что с ним делать-то? – спросил Сафрон. – Обуза одна, да и только. Да и опасно с ним ехать.
   – Нет, тятя! Ты хочешь, чтобы я вечно мучился? Коли его оставите, то и мне придется с ним остаться. Что же с того, что он нехристь? Человек же! Бог не простит мне этого! Довезем до Колмовского монастыря, а там и оставим. Он уже недалече. Версты две пути-то.
   Сафрон отошел, недовольно кхекая. Его набожная натура не позволила перечить сыну. Он и Петра воспитал в почитании Божьих заповедей и теперь понимал, что спорить бесполезно, а может, и не нужно. Поэтому сказал:
   – Ладно, сынок. Пусть будет по-твоему. В Колмовском оставим, да и покойника пусть отпоют. Все ж христианская душа была. По-христиански и поступить надо. Ну, что, Пахом? Справился? – это он обращался уже к конюху. – Тогда поспешим, а то ненароком опять погоня объявится. Трогай, Петруха.


   Укутав раненого полостью и не слушая его ругани, беглецы тронулись в путь. Лошади трусили мелкой рысью, Петька жался к краю саней, боясь задеть татарина. Кузьма скакал рядом, ведя в поводу татарского коня. Все молчали, погруженные в свои невеселые мысли.
   – Петька, – обратился к мальчишке Кузьма, которому, видимо, надоело молчание, – слышно было в городе, что царевы служивые рыскают всюду по нашим землям. Что скажешь на это?
   – А чего говорить? Худо дело, раз так. Скажи тятьке.
   – Да вот же и я так же мыслю. А может, татарин чего скажет, а? Эй, нехристь, что слышал у себя в стане про такое?
   Раненый сверкнул глазами, но ответить не пожелал. Кузя обиделся.
   – Ишь как гордыня наружу прет! Молчишь? У, басурман поганый! Мало вы на нашей землице еще при Батые горя пораскидали, так теперь царю-душегубу службу несете собачью.
   – Молчи, шайтан неверный! – прошипел довольно громко татарин, и по голосу было слышно, что боль ему переносить тяжело. – О Аллах! Ты всемогущий, милосердный! Покарай непокорных, свалившихся на мою голову. Аллах акбар!
   – Вот как загнул, татарский пес! – Кузьма даже немного развеселился. – Послушать, так ангелочек небесный лежит тут, а, Петька?
   – Да оставь его, Кузя. Мучается ведь парень. Да и у меня душа не на месте. В монастыре попрошу отпущения грехов. Смутно у меня на душе, грех гложет.
   – Какой грех? Ты что! Он же вражина лютый. Не стрельни ты, так они нас не пощадили бы, это уж как пить дать. И не тужи, парень. Ты доброе дело сотворил, и монахи с радостью отпустят твои грехи.
   – Пусть будут благословенны твои слова, Кузя.
   – Эка ты наслушался дядьку свого, преподобного Силантия, Ивана в миру. Видать по всему, он тебя тоже в монахи зазывал, а?
   – Может, и зазывал, однако книжки давал читать, а из них я много чего интересного узнал. Жаль дядьку Ивана. Смирный был человек.
   – Да весь ваш род смирный. И зачем сила непомерная вам Богом дадена? Мне бы такую…
   – Да зачем она тебе? Бог и тебя не обделил.
   – Не скажи, Петька. Сила, она завсегда пригодится. Однако монастырь уже виднеется. Поспать бы на сене, а того лучше на печи. Как ты, Петр Сафронович? Не отказался бы?
   – Не отказался бы, Кузя. Дрема одолевает. Больно страшная ночь нам выпала. Притомился я.
   Впереди справа чернела громада Колмовского монастыря. Потянулись низкие стены и редкие башенки. Впереди распоряжался Сафрон, и кони направились к низким воротам. Сани остановились, люди долго колотили ногами в тесовые доски ворот. Псы подняли лай и носились вдоль стены, скребли в остервенении когтями ворота.
   Наконец заспанный голос спросил:
   – Кого Господь послал? Добрые ли люди или злодеи?
   – Добрые, добрые, – голос Сафрона звучал сдержанно, но настойчиво. – Отвори, брат, пусти к игумену. Дело есть неотложное. Из Новгорода мы.
   – Э, милые, брата игумена уже отпели вчерась. Отдал Богу душу. Не выдержало горемычное сердце такого злодейства. Похоронили уж.
   Запоры заскрипели, зашуршали, со скрипом отвалилась створка ворот, и беглецы наконец въехали во двор. Тут, оказывается, жизнь продолжалась. Монахи сновали со свечами, слышались голоса, молитвенное пение, бормотание. Кузьма спросил смиренно:
   – Что тут у вас, Божий человек?
   – Да вот, отпеваем мучеников. Утопших да побитых, что в реке выловили за день. Весь день вчерашний валом валили мертвецы. Многих упустили, да и то сказать, многих и отловили. Теперь вот отпеваем, – маленький хромой послушник шмыгнул мокрым носом, утерся рукавом грязной рясы и пошел доложить по начальству.
   Вскоре пришли монахи, начались переговоры. Временный настоятель, брат Пафнутий, никак не соглашался оставить на ночь беглецов.
   – Да простит меня Боже, но боязно мне, да и братию жалко. Ведь погубит нас всех царева свора опричников. Аки волки несытые рыщут по округе. Как-то вы вырвались из города? Сказывают, никого оттуда не пущают.
   – Так мертвеца везли в монастырь, – ответил Сафрон. – Его-то надо отпеть и похоронить, или как? Да вот хоть бы отрока раненого оставить вам на излечение, лекарь какой ведь сыщется тут?
   – Лекарь-то сыщется, а вот на ночь вас не могу принять. Уж больно время лихое, Господи, прости и защити рабов Своих. Брате Акакий, побеги за лекарем, братом Тимофеем. Он в этом зело добре разбирается.
   Факелы осветили сани, настоятель глянул на мертвеца, закоченевшего и почти голого, покрестился, поохал и перешел к саням Петра. Поглядел на раненого, отпрянул и молвил вдруг встревоженно и зло:
   – Нехристь? Татарин? Откуда он у вас? Господи, оборони и помилуй! – и неистово закрестился. Остальные зашептались, осеняя себя крестным знамением. – Ответствуй, Сафрон Никанорыч. Как на духу!
   – Да что тут поделаешь, святой брате. Скрывать мне нечего. Сынок мой стрельнул в него, как тот на нас напал. Погоня была. Еле отбились, а татарин этот на сани свалился. Нога у него прострелена. А сынок боится, что грех этот на нем останется навечно.
   Тут Петька бухнулся настоятелю в ноги и пропищал страдальческим голосом:
   – Брате святый! Бес попутал меня. Рука сама свершила злодейство. Не хотел я! Отпусти мне мой грех, Богом прошу. Тяжко мне!
   – Встань, отрок. Говоришь-то ты как по-церковному. Откуда это?
   – Дядька у него монахом был в Антониевском монастыре, да вчера скинули его с моста душегубы царские. Здорово они ладили друг с другом, сын и перенял речь от брата моего, царствие ему небесное, – Сафрон осенил себя широким крестом и поклонился черневшей невдалеке церкви.
   – Успокойся, брат мой, – сказал настоятель. – Вины на тебе нет. То рука Божья тобой водила. Отпускаю тебе все грехи, аминь.
   Петька поцеловал холодными губами руку монаха, поднялся с колен и перекрестился. Лицо его теперь прямо-таки светилось благостным умиротворением.
   – Брате святый, кликали? – это прибежал маленький бородатенький монашек с холщовым мешком в руках.
   – А, брат Тимофей. Да вот не знаю, как и быть. Тут татарин с раной в ноге, а добрые люди просят помочь ему. Да ведь нехристь он.
   – Брате святый, – подступил к нему Петька, – не откажи. Это же мой грех, и его надо отмолить, хоть ты и отпустил мне его. Не откажи в милости!
   – А и то, брат Пафнутий, – произнес лекарь Тимофей. – Все под Богом ходим, авось и нам добро зачтется. Христос велел всем оказывать милость и прощать даже злодеям своим. Дозволь, я гляну.
   – Ладно, несите его в келью. Да нет, постойте! Басурман же, в конюшне его осмотри, да гляди пожару не устрой!
   Пахом взял коня за повод и повел в указанном направлении. Рядом плелся Петька, держась за оглоблю. Сафрон сказал негромко:
   – Кузьма, Пахом, задайте-ка коням овса малость, пока там лекарь будет татарина смотреть. Видно, придется нам дальше путь держать. Слышал, опричники рыщут вокруг. Схорониться надо в лесу, а там видно будет.
   – Слушаю, хозяин, – ответил Пахом, и вскоре послышалось аппетитное хрумканье лошадей. Кузьма заботливо обтирал конские крупы пучком сена, охлопывал их.
   А в сарае брат Тимофей заголил ногу татарина, поцокал языком, похмыкал в бороду, пощупал рану, уже опухшую, и молвил:
   – Терпи, басурманское дитя!
   Татарин натужно стонал, силясь удержать в себе адскую боль.
   – Кость цела, а мясо заживет, коли на то будет Божья воля. Не ходил бы ты в чужие земли, не мучил бы людишек наших, так и здрав бы жил.
   Монах снял ремень, стянувший верх бедра. Татарин корчился на рядне, а лекарь сноровисто готовил снадобья.
   – Вот наложим тебе мази на рану, замотаем чистой тряпицей, и скоро все заживет, отрок.
   Отрок скрипел зубами, но молчал. Рядом стоял Петька и все всматривался при тусклой свече в бледное осунувшееся лицо раненого. Ему было жалко парня. Он отмечал особенности лица страждущего, его довольно тонкий нос, черные брови и глаза, волевой подбородок и скуластый овал лица. Непроизвольно отодвинул прядь мокрых волос со лба и получил в ответ злобный взгляд страдальческих глаз.
   – Ну вот, отрок, и все, – сказал наконец брат Тимофей. – Теперь вам можно и в путь. Брат настоятель не позволяет вам тут оставаться. Да хранит вас Бог, горемычные.
   Он перекрестился, собрал свои зелья и протянул Пахому маленький сверток, сказав:
   – Это вам запасец. Будете ежедень сменять повязку, так и мазью его попользуйте. Авось и поможет. Все в руце Божьей. С Богом, родимые, да хранит вас Господь. – Он поклонился и удалился, сухонький и смиренный.
   Пахом молча вывел коня, развернул его и медленно, нехотя поплелся к своим товарищам по несчастью, которые дожидались его, сидя на сене в санях. Петька шел следом за ним.
   Сафрон поднялся, взглянул горестно на сына и сказал:
   – Ох, сынок, чует мое сердце, не к добру ты нам своего татарина навязал. Обуза-то какая…
   – Что ж делать, тятя? Человек ведь, а я в него стрельнул. Негоже творить нам нечестивое. Не по-божески это. Дядя Силантий не одобрил бы сего.
   – Да уж. Ну ладно, хватит разговоров. Путь дальний, а для нас еще и опасный. Поехали, Пахом.
   Тут подошел монах-послушник и, протянув плошку Пахому, молвил:
   – Брат Тимофей наказал татарину испить отвара. Подай ему.
   – И чего это я должен?.. – Пахом вздохнул, но принял плошку.
   – Дай мне, Пахомка, – попросил Петька и смело взял протянутую с готовностью плошку. – На, пей, горемычный, это должно облегчить тебе твои муки. Верь брату Тимофею. Он Божий человек, хитрить не станет.
   Татарин помолчал малость, подумал, но потом приподнял голову, и Петька поднес плошку к его губам. Гримаса отвращения исказила лицо татарина, он отворотил голову, но Петька настойчиво продолжил:
   – Не вороти морду, нехристь! Пей, тебе говорю. Надо. Все пользительное горько, я знаю. Но это все ж лучше, чем боль в ноге. Верно говорю.
   Татарин с усилием выпил отвар и откинулся на сено. Он был укрыт тяжелой бараньей полостью, но его трясло в ознобе. Он ежился, молчал, закрыв глаза и стиснув зубы.
   – Трогай! – сказал Сафрон, и пароконные сани скрипнули полозьями. За ними потащились Петькины сани, конь неохотно тянулся за поводом, который был привязан к передним саням.
   – Давай-ка, Петр Сафронович, на коня, – сказал Кузьма, подводя к отроку своего. – Я на татарском поеду, а то, чего доброго, не справишься ты с таким. Садись, я подмогну. Пистоль засунь за кушак или под тулуп, а то утеряешь. Давай, поспешай.
   Маленький караван потянулся по укатанной дороге, и вскоре монастырь скрылся из виду. По обе стороны дороги тянулись ели, ветерок едва шевелил их, и они тихо шептались в ночной тишине. Наверное, ночь уже перевалила за середину. Всем хотелось спать, давила усталость. Петька пожалел, что пересел на коня Кузьмы, хотя поначалу и радостно было ощущать себя вершником.
   Не прошло и часа, как сани свернули вправо и потащились по едва заметным следам, оставленным несколько дней назад. Втянулись в лес. Стало жутковато, кони всхрапывали, настороженно прядали ушами, косились на таинственные кусты и заросли. Ритмичное бряцанье сбруи неумолимо клонило ко сну. Петька нерешительно покрутил головой, наконец не выдержал и спросил:
   – Далече нам еще ехать-то, Кузя?
   – То лишь хозяин ведает. Ему видней. А ты, может, на сани ляжешь? Небось притомился, а?
   – Хорошо бы, – с готовностью отозвался Петька, с радостью посмотрев на Кузьму и взглядом благодаря его за совет и предложение. – А ты не вздремнешь ли со мной? Коней привяжем и подремлем.
   – Можно бы, да боязно, хозяин заругает. Ну да и пусть, – и он поспешно соскочил с коня, на ходу привязал его к саням и помог Петьке сделать так же.
   – Глянь-ка, а татарин-то спит, – сказал Петька шепотом, увидев, что раненый мерно посапывает под полостью.
   – Давай тихонечко залазь под полость. Страсть как спать охота.

   – Эй, странники! – голос внезапно резанул по ушам, и Петька вмиг приподнялся на сене. Говорил Пахом. Сани стояли. Вокруг серел рассвет, небо посветлело.
   – Кузьма, ты чего развалился, будто хозяин? Делов полный рот, а ты дрыхнешь! Вставай! Хозяин кличет.
   Недовольно кряхтя, Кузьма выполз из-под полости, с трудом разминая ноги и руки. Он закоченел и теперь кое-как делал неловкие телодвижения. Потом огляделся и потрусил к кустам, проваливаясь выше колен в сугробы. Вдогонку его подхлестывал голос Пахома:


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Поделиться ссылкой на выделенное