Юрий Никитин.

Земля наша велика и обильна...

(страница 7 из 42)

скачать книгу бесплатно

Официант исчез, а довольный выдумкой Андыбин потянулся через стол наполнить нам с Юлией фужеры, опережая второго официанта, мол, за дорогими гостями поухаживает сам. Кирилл провозгласил тост, все выпили, заговорили, только жена Власа, не запомнил ее имени, ничего не ела, глаза ее не отрывали взгляда от дверей туалета. Я повернулся к Юлии, услышал вздох, жена Власа уже смотрит счастливыми глазами, муж возвращается веселый и бодрый, глаза довольно блестят.

Андыбин спросил сурово:

– Что так… долго?

Он зыркнул в нашу сторону, видно, как удержался от эпитетов насчет проглоченной веревки и прочих ехидств, а внук сел, стали заметны красные пятна на левом виске и правой стороне нижней челюсти.

– Все в порядке, – заверил он. – Там в самом деле была разборка. Сперва два на два, а потом подошел третий… Крутой бычара! Завалили тех двух, хотя и самих потрепали. А тут я подошел руки мыть…

– …и нечаянно толкнул одного, – заметил Кирилл язвительно.

– Толкнул, – сознался Влас. – Или на ногу наступил, не помню. Но я же сразу извинился!

– Понятно, – сказал Андыбин с укором. – Никак не повзрослеешь. Милицию вызвал?

Влас удивился:

– Зачем?

– Ну, представляю, что там сейчас…

– Зеркало треснуло, – сообщил Влас, – в двух кабинках повреждены двери, от умывальника отколот кусок кафеля… А так все чин-чинарем! Я посоветовал администратору, чтобы удержал с драчунов.

Кирилл сказал еще язвительнее:

– А драчунами считать тех, кто побежден?

– Ну, а как же?

– Да ты, брат, юсовец! У них победивший всегда прав. Через пару лет будем читать, как на них нападали по очереди злобные Сомали, Югославия, Ирак…

Андыбин выпрямился, посмотрел орлом по сторонам.

– Что-то нам песню не несут… Тьфу, не поют!

Сын сказал с усмешкой:

– Ноты ищут.

Андыбин кивнул второму официанту:

– Узнай, что там застряли. Если забыли, как это играется, то я согласен на что-нить из Пугачевой или Пахмутовой. Это композиторша такая.

Сын сказал обидчиво:

– Ну вот еще! Пусть «Варяг»! Самая красивая песня, какую знаю.

– Да, – согласился Андыбин. – Пусть все-таки «Варяг». Это как гимн, эту песню должны знать все.

Официант вернулся, разводил смущенно руками, пролепетал, что такие песни не играют. Андыбин рассвирепел, а Кирилл, как более продвинутый в вопросах современного менеджмента, сразу же вызвал метрдотеля, потребовал отчета. Метрдотель, солидный красивый мужчина с хорошо поставленным голосом и безукоризненными манерами, прибыл не спеша, как и должен прибывать хозяин к гостям, без излишней услужливости, слегка поклонился.

– Вас что-то тревожит?

– Да, – прорычал Андыбин. – Я заказал песню, а ее отказались исполнять!

– Возмутительно, – согласился метрдотель, – это настоящее безобразие, сейчас все исправим. Как они могли?

– Совсем распоясались, – подтвердил Андыбин. – Вы уж прикрутите им хвосты.

Он сел, довольный, официант пошептал метрдотелю на ухо, тот сразу изменился в лице, оно вытянулось, как у вздумавшего худеть коня, глаза же, напротив, сошлись в кучку, как галактики-каннибалы.

Бросив в нашу сторону острый взгляд, он пошел говорить с музыкантами. Мы, довольные исправляющимся положением, только здесь и можно ждать улучшения, рынок все-таки, здесь все делается по запросам и желаниям, но метрдотель развел руками, вернулся к нашему столику и снова развел руками.

– Сожалею, – ответил он вежливо и одновременно холодновато, – но у нас таких песен не играют.

Андыбин приподнялся над столом, как большая грузная жаба перед прыжком, могучая шея борца вздулась и налилась кровью.

– Таких? – переспросил он. – Это каких не играют? Патриотических?

Не только за нашим столом, но и за соседними перестали есть и пить, прислушивались. Метрдотель покачал головой.

– Русских, – произнес он ровным голосом. – Вообще русских.

Андыбин громко ахнул, у его отвисла нижняя челюсть.

– Ру… русских не играют?.. В русском ресторане?

Метрдотель снова покачал головой, по сторонам он, казалось, старался не смотреть.

– Мы не навязываем свои вкусы, – пояснил он негромко, чтобы не слышали за соседними столами. – Миром правит экономика! Рынок, понимаете? Музыка только та, какую желают гости. И песни те, что хотят. Которые хотят. Наш ресторан существует уже двенадцать лет. Что делать, пока еще ни одной русской песни! Нет-нет, кто посмеет запрещать, но гости за столиками предпочитают… простите, иностранное.

Кирилл положил ладонь на плечо Андыбина, удерживая на месте, тот все порывался вскочить с ревом, как медведь, явно опрокинет стол, с другой стороны в Андыбина вцепилась восьмипудовая жена, удерживает, метрдотель развел руками, поклонился чуть-чуть и удалился. Андыбин все же занес кулак над столом, Кирилл перехватил на лету, разжал бате стиснутые пальцы и прижал ладонь к столу.

– И что же? – прорычал Андыбин. – Мы в России или где?.. Мы русские или хто? Думал, «Варяг» забыли, хотя как можно такое, а они вовсе оборзели!.. Это что же, иванство, не помнящее родства? Да как же можно после этого русским?.. Без песен русским быть уже точно невозможно! И немыслимо. Борис Борисович, как такое можно?

Я ответил дежурно, чувствуя себя гадостно:

– В России возможно все.

– Но это разве Россия? Это здесь, в этом гребаном ресторане? Или и в других?

За столом наступило тяжелое молчание. В ярко освещенном зале словно бы потемнело, дальние стены потонули во мраке, а температура начала понижаться. Пахнуло могилой, я зябко передернул плечами. По ту сторону стола Кирилл побледнел, осунулся. Я ощутил на локте теплые пальцы Юлии.

Андыбин сказал с горьким недоумением:

– Но кому морду бить?.. Кто наши песни не исполняет: проклятые жиды, юсовцы?.. Нет, в оркестре наши рожи, хоть и косят под юсовцев. Ишь, рубахи с ихними лейблами!.. Наши же морды поют на английском!

Влас буркнул:

– У них отмазка железная.

– Какая?

– Мол, народ в зале слушать нашенское не желает.

Кирилл сдвинул плечами.

– Отмазка… или не отмазка. Нашенское в основном уступает, согласен. Но все-таки патриоты мы или не патриоты?

Они все смотрели на меня, я ответил нехотя:

– Мы – да. Они – нет.

Андыбин горестно покачал головой.

– Мы, они… Сколько нас? А их сколько?

А Влас вдруг предложил с русской бесшабашной удалью:

– Да хрен с ними!.. Давайте сами споем! А что? Вот споем, и все.

Андыбин оживился, сказал кровожадно:

– «Варяг»!

Снова посмотрели на меня, я перехватил предостерегающий взгляд Юлии, пахнет легким скандалом, сказал успокаивающе:

– Давайте споем, ведь мы в своей пока что стране и на своей земле. И можем петь свои песни. Но не стоит «Варяг» или там «Варшавянку», а то выходит, мы кому-то что-то доказываем. Фиг им, обойдутся! Споем что-нить про любовь, про коней, про женщин…

Жена Власа, имя которой так и не вспомню, сразу сказала:

– А давайте «Ой при лужке, при лужке…»?

Теперь посмотрели на Андыбина, тот кивнул.

– Запевай.

Влас сразу же затянул красивым сильным голосом, Кирилл и остальные подхватили, чуть позже присоединился сам глава семейства, у него могучий баритон, почти бас, я поддержал, как мог, слова помню смутно, что-то про коня, что гулял на воле, красивая песня, про коней все песни красивые, гордые, чуточку разгульные,

Сбоку вроде бы движение, я слегка повернул голову, за соседним столом приличная пара торопливо подозвала официанта. Тот принес счет, с ним расплатились, спешно поднялись, оставив недоеденную рыбу и недопитое вино. Еще одни спешно расплатились и заспешили из помещения, словно мы телепортировались за стол прямо из Китая с атипичной пневмонией.

Андыбин и его сыновья с невестками, увлеченные пением, не замечают, что народ спешно покидает зал. Слишком массово, ну не может всем вот так приспичить домой смотреть «Рабыню Изауру», все дело в нашем пении… в том, что поем по-русски! Народ покидает зал… почему?

Юлия тихонько вздохнула, перестав петь. В темных глазах глубокая грусть, на меня взглянула с сочувствием, как на безнадежно больного. Сволочи, мелькнуло у меня в голове. Или просто тупые трусливые скоты? Ведь удирают потому, чтобы никто не подумал, что они с нами, что они из нашей компании! Что они тоже могут петь русские песни. Или хотя бы слушать.

Из соседнего зала прибежал фотограф, торопливо фотографировал тех, кто поет русское. Чуть позже примчались как на пожар телеоператоры и тоже снимали удивительных людей, что все еще поют по-русски, надо будет такое показать в рубрике «Курьезы». Объектив сдвигался вправо-влево, вверх-вниз, я чувствовал, как в кадре появляются вполне приличные костюмы, добротные туфли, хорошие рубашки и аккуратно повязанные галстуки: как, как могут эти люди петь что-то русское? На русском языке? Или это и есть ужасные русские патриоты? Патриоты, значит – националисты? Националисты, значит – фашисты? Да-да, фашисты. Русские фашисты. Самое страшное, что есть на свете, конечно же, русские фашисты.

Правда, русских фашистов еще никто никогда не видел, но вот они, наверное, они и есть – русские фашисты! А с виду совсем как люди. А по ночам, как известно, кровь еврейских младенцев пьют ведрами.

Кирилл сказал с горьким смехом:

– Ну что, батя, ты все еще хочешь спасать эту страну?

– Не «эту»! – резко сказал Андыбин. – Для меня это все еще Россия, а не «эта страна»!

Кирилл сказал до жути трезвым голосом:

– А для меня… а для меня уже «эта страна». Устал тащить из дерьма. Если им так в дерьме жить нравится, то… пусть?

– А ты? – спросил Андыбин враждебно.

– А я не стану, – ответил Кирилл чужим голосом. – Как там у классика: «Ни слова русского, ни русского лица не встретил…»

Андыбин прогрохотал тяжелым голосом:

– Перестань и думать такое! А то чем породил, тем и убью!

– Да лучше убей, – ответил Кирилл тускло. – Мы как партизаны в чужой стране!.. Батя, чтобы Россию увидеть, надо в самое дальнее село ехать! В тайгу, куда еще эти патлатые не добрались. Да и там, если доберутся, за бутылку водки продадут. Если выбор – жить в дерьме всю жизнь без надежды выбраться, только опускаться все глубже… или же плюнуть на все и уехать куда-нибудь в Швейцарию, то выберу Швейцарию. Спасать надо тех, кто хочет, чтобы его спасли. А тащить из дерьма силой… Нет уж!

Я кивнул Юлии, мы поднялись, я сказал тепло:

– Это все временное. Когда Грибоедов писал свое «…ни слова русского, ни русского лица не встретил», Россия говорила на французском, бредила французским, как до того времени – немецким, если кто слышал о временах бироновщины. Но прошло время – заговорили и запели на русском! Так что наше солнце еще взойдет. Пусть ваш сын, внук и правнук растет крепким и здоровым, а счастливым он будет обязательно! На этом мы прощаемся, нам еще надо успеть в одно место…

Андыбин кивнул, мол, знаем, в какое место, дело молодое, лицо оставалось угрюмым, но уже начинает светлеть. Я подхватил Юлию под локоть, мы покинули почти пустой ресторан.


При повороте ключа зажигания автоматически включилось «Авторадио», салон наполнили звуки «Gothic-3», самой хитовой песни, вот уже третью неделю не покидает верхнюю строчку рейтинга.

По ночной улице прет, как раскаленная лента гигантского прокатного стана, сплошной поток машин. Свет фар дробится на блестящих покрытиях, сверкающем асфальте, металлических столбах. Огни реклам и фонарей заливают город огнем, в то время как сверху нависает страшное черное небо, без звезд и луны.

«Gothic-3» сменился «One Way Ticket», я всегда слушал эту грустную песню с удовольствием, но сейчас вдруг поймал себя на мысли: погоди, а как давно слушал русские? И, кстати, почему едва не сказал: «русские народные»? Или со словом «русские» уже стало ассоциироваться именно «народные», то есть старое, старинное, оставшееся в прошлом? А современное – обязательно не русское? Даже если оно русское, то все равно: если современное, технологичное, то уже не русское. А русское – это вроде индейцев в национальных нарядах и с томагавками.

Юлия поинтересовалась участливо:

– Что-то случилось, шеф?

– Я сейчас не шеф, – напомнил я.

– Ну, босс.

– И не босс, – возразил я. – Я самец, который пригласил в ресторан красивую молодую женщину. Завтра, когда выйдем на работу, то… Черт!

– Что еще?

– Да эти «шеф», «босс»… И вот сейчас пытаюсь вспомнить десяток русских песен, насчитал шесть, а штатовских без запинки назову десятка два. Еще штук сорок вспомню, когда услышу первые такты… Как-то сами заползли, даже не знаю, когда и как.

Она прошептала:

– Борис Борисович, это я испортила вам вечер.

– Почему? – удивился я.

– Не знаю, – призналась она. – Кажется, не будь меня, вы либо не обратили бы внимания…

Она запнулась, я закончил:

– …либо не поехал вовсе, что точнее. Вы правы, Юлия, столько перемен, а я живу как под стеклянным колпаком. Да и то матовым или даже тонированным, как в машине. Ничего не вижу, ничего не слышу, даже ветерка не чувствую. Ветерка перемен.

Яркие огни реклам, вывесок – все или почти все на английском, а какие кириллицей, то всего лишь кириллицей, а так все те же камелоты, морганы, фальстафы, мюнхгаузены, титаники, асгарды, локи, буцефалы…

Изменения нарастают стремительно, но мы настолько в делах и делишках, что все мимо, мимо… Вечером засыпаем в одном мире, а утром выходим уже в другой, изменившийся, но не замечаем: гвоздь в моем сапоге, как сказал Маяковский, кошмарней всех фантазий Гёте!

Не замечаем, что говорим частью на английском, читаем их книги, смотрим их фильмы и больше слушаем, что сказал штатовский президент, чем российский.

Юлия сидела притихшая, то ли грустила слегка, то ли заново переживала вкусные моменты. Я посматривал искоса, стараясь понять, как она себя чувствует. Вечер был хорош, действительно был бы хорош всем, если бы не эпизод с русскими песнями…

Сделать женщину счастливой, вспомнилась расхожая мудрость, очень легко, только дорого. Брехня, я же видел, что Юлия просто счастлива, хотя с ее внешностью и шармом могла бы ежедневно просиживать в лучших ресторанах, ее бы приглашали наперебой.

Женщины и мысли обнажаются не сразу, я только к концу вечера рассмотрел, что она действительно красива. В офисе как-то не обращаешь внимания, весь в делах, а здесь посмотрел по сторонам, поглазел на других женщин, невольно сравнил… Другие женщины на нее посматривали, словно таможенники на границе между Россией и Украиной, самые строгие на свете.


Юлию по старинке отвез к дому, дождался, пока откроет дверь подъезда, руки привычно повернули руль, промчался между домами и вылетел на шоссе. В самом деле, слишком сосредоточился на своей работе, а жизнь меняется, как уже сказал, стремительно. Я создал РНИ в одной стране, а сейчас мы уже в другой, хотя и та и другая зовется Россией, даже демократической Россией.

Как-то незамеченным прошло, что русские песни за это время вытеснились роком, рэпом, рэйвом и прочим-прочим. Метрдотель сказал ужасающую вещь: в большинстве московских и петербургских клубов, ресторанов и даже кафе на русском языке петь попросту не разрешается. Вот именно – не разрешается! Причем все это не спускается сверху, напротив – услужливые и предупредительные хозяева идут навстречу пожеланиям «народа». Добро бы иностранные песни предпочитали какие-то нувориши, олигархи, они все жиды – понятно, но ведь даже на стенах в подъезде, в лифте нацарапано: «fuck», «I fuck you», а это самый страшный показатель: если уже и от мата люди отказываются, то это вообще хана, капец, капут. Ругательства теряются в последнюю очередь. Старшее поколение все еще матерится по-русски, но молодежь…

По «Авторадио» передали о большой пробке из-за аварии впереди, я вовремя свернул и огородами, огородами пробрался на параллельную. Перевел дыхание: дорога свободна, мысли снова вернулись к праздничному ужину в честь юного наследника династии Андыбиных. Мне пришлось уже три страны поменять, не сходя с места, а он и вовсе окажется в мире, представления о котором не имеем… хотя должны бы, ведь мы – политики!

Кирилл сказал хвастливо, что, если б Россия могла собирать два урожая в год, было бы в год два неурожая, а Глеб с гордостью добавил, мол, в России что не тонет, то огнем горит. Именно это и ввинтилось, как шуруп, в мое сознание – что хвастливо и с гордостью. Нам, русским, очень нужна уникальность, потому сперва гордились, что наш Миклухо-Маклай открыл папуасов, потом хвастались выходом первыми в космос, а теперь бахвалимся косорукостью и беспробудным пьянством, которому, опять же, нет в мире аналогов!

И еще Андыбин с его шуточками насчет китайцев. Когда Кирилл сообщил, что китайцы уже строят вовсю космический флот, вторую орбитальную станцию заканчивают, Андыбин напомнил, что самым развитым производством в Китае на сегодняшний день является производство китайцев, а главная мировая проблема в том, чтобы не дать китайцам рис ложками есть…

Влас на это хохотнул и голосом водителя поезда метро сказал: «Осторожно, двери закрываются, следующая станция – «Китай-город». Платформа справа, китайцы слева». Все хохотали, но меня это резануло. Шуточка как шуточка, но что-то в ней тревожное… Или наш извечный страх перед численностью китайцев?

Впереди водитель выбросил из окна бумажный сверток, тот нехотя опустился на дорогу, его погнало ветром под колеса автомобилей. Кто-то успевал чуть подать в сторону, кто-то мял колесами, я подумал с бессильной злостью, что догнать бы козла да по роже, по роже… Нет, все бесполезно. Это же наша Россия, это же всем рожи чистить надо, из окон автомобилей просто массово выбрасывают огрызки яблок, обертки от мороженого, даже презервативы.

Мы оглядываемся на чистоту улиц и дорог в Штатах, но стыдливо умалчиваем, какой ценой чистота достигнута. Там вот так брось грязную бумажку на проезжую часть – штраф на половину месячной зарплаты. Второй раз – все фиксируется! – и с двумя зарплатами расстанешься. Поневоле станешь прилежным и вежливым.

ГЛАВА 8

На часах половина двенадцатого ночи, когда оставил машину в гараже и добрался наконец-то к убежищу на семнадцатом этаже, выше только крыша. Здесь мое логово, здесь уютно… только почему-то холодно, будто не август, а уже ноябрь. От окна дует, ушел на кухню, но и там как в холодильнике. Включил масляный обогреватель, подержал над ним руки с растопыренными, как у жабы, пальцами. Кожа разогрелась, но внутри все та же глыба льда, не тает. Догадался взглянуть на домашний термометр, двадцать один, лучше не бывает, так что этот холод у меня внутри. И вообще гадко и тревожно, я вляпался в большую политику, и вот только теперь, когда начинаю видеть все больше колесиков, двигающих общество, со страхом понимаю, что большинство из них либо проржавели и рассыпались, либо пробуксовывают. Президент не последний дурак, но что он может?

Куда спокойнее думать, что президент дурак или сволочь. С таким убеждением жить легче, вроде бы если сменить на «хорошего», то сразу все наладится. Но страшно осознать, что президент не принимает никаких мер потому, что к русским это невозможно. Но это понимаю только я да еще несколько человек в стране. Они видят, что все пущено на самотек. Мы просто существуем без цели и смысла. А дальше будет еще страшнее. Придут и сожрут.

Компьютер включился, проверился насчет вирусов и троянов, доложил, что в почтовом ящике полсотни писем. Я взглянул бегло, с удивлением обнаружил письмо на английском. Оказалось от старого знакомого профессора Джеймса Олдвуда, специалиста по геомагнитным аномалиям, уроженца Южной Африки, он ее упрямо называл Родезией, а то и вовсе Трансваалем, теперь он живет и работает в США. В письме обращался с просьбой на перепечатку моей работы по поводу структуры земного ядра, я подумал, взглянул на прилагаемые номера аськи, мобильника, видеоконфы, набрал номер, выждал, пока пищало и пролагало причудливый путь за океан: Интернет такая нелепая штука, что иногда с соседом в доме напротив общаешься через узлы в Австрии или Австралии.

Наконец связь установилась, я поправил на мониторе раскорячку видеоглазка, сел свободнее в кресле и приготовил радушную улыбку, ведь Олдвуд теперь юсовец, а те человека без улыбки опасаются: вдруг да укусит.

Заставка исчезла, на экране появилось бледное движущееся пятно, потом резкость взяла верх, я увидел, как Олдвуд устраивается в кресле. Лицо, слегка искаженное крохотной телекамерой, выглядит сильно постаревшим, что неудивительно, мы не виделись лет десять, а жизнь бьет ключом по голове иммигрантов в первую очередь, но все такой же сухощавый, загорелый, в белой рубашке с неизменным клетчатым галстуком, что-то явно корпоративное, пронзительно-голубые глаза смотрят с той же интенсивностью, как и двадцать лет назад, когда мы впервые познакомились на одном из международных симпозиумов.

– Приветствую, Борис Борисович, – сказал он, четко выговаривая слова на тот случай, если я уже забыл английский, хотя с этим натиском юсовщины его хрен забудешь, – рад тебя видеть. Ты все такой же, как огурчик…

– Прыщавый и зеленый? – уточнил я. – Рад тебя видеть, Джеймс. Ты не изменился с прошлой встречи, такой же спортивный. Все еще на горы лазишь?

Видно было, как отмахнулся, кисть руки смазалась, вся технология Интернета еще не в состоянии передать быстрые движения в рилтайме, покачал головой.

– Альпинизм давно забыт, не до него!.. Столько проблем, Борис Борисович. Извини, что побеспокоил, наши ребята готовят комплексное исследование структуры земного ядра, а твои работы в этой области едва ли не краеугольные. Многие опираются на них, я как-то спрашивал тебя о разрешении использовать…

Я перебил:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42

Поделиться ссылкой на выделенное