Юрий Никитин.

Чародей звездолета «Агуди»

(страница 9 из 43)

скачать книгу бесплатно

Сигуранцев сказал довольно:

– Селедка мечет миллионы, кобызы – десяток, русские – единицы. Что ж, тенденция…

Громов с готовностью хохотнул. Я сказал тем же покровительственным тоном:

– Причина понятна: более развитый мозг приходится доращивать уже после рождения, а заодно и развивать. Чтобы освоить окружающий мир, уже мало развитого мозга, надо еще и уделять воспитанию ребенка все больше внимания и заботы. В элитных воинских частях на обучение одного солдата расходуется столько средств, сколько в простых частях на роту, верно? Зато такие коммандос пригодны к операциям, где не потянет целая дивизия простой портяночной пехоты. Так и ребенок, в которого вложили больше средств, способен решать более сложные задачи, подняться на более высокую ступеньку в обществе. Вот и вкладывают родители все, что могут оторвать от себя… Но даже зажиточные люди, что могут оторвать больше денег, не могут оторвать больше времени, ибо с каждым ребенком надо разговаривать, обучать, развивать, внимательно следить за ним, поправлять, подталкивать в нужном направлении. Понятно, что на десять детей, как у кобызов сейчас или у русских сто лет назад, внимания не хватит. К тому же сейчас обычно оба родителя работают!

Забайкалец слушал внимательно, в отличие от Агутина и Убийло, те перешептывались, изредка бросая на меня осторожные взгляды, то ли устраивали государственный заговор, то ли уговаривались после заседания пойти по бабам.

– Вы хотите сказать, – заметил он осторожно, – что у кобызов рождаемость должна падать?

– Да, – ответил я. – Как во всех развитых странах.

– Высокоразвитых, – сказал Забайкалец ехидно.

Я не понял, в чем шпилька, сказал тем же тоном:

– Упала же рождаемость у турок и курдов, переселившихся в страны Западной Европы?

– Да, – согласился Забайкалец, – на сотые доли процента.

Я сдвинул плечами:

– Скорее всего, ошибки в подсчетах. Наверняка злонамеренные. Есть факторы, от нас не зависящие, это как биение сердца или работа легких. Бежишь – дышишь чаще, да и сердце стучит, лег отдохнуть – все замедляется. Так и фактор, регулирующий численность семей. Пока кобызы будут рожать по десять детей, те будут копаться в навозе. А кобызы тоже захотят, чтобы их дети жили «как люди».

Гусько сказал ровным голосом, не то поддерживал меня, не то опровергал:

– В России семь процентов населения имеет высшее образование. В Китае установка на то, чтобы уже в нынешнем поколении было сорок пять процентов с высшим.

Забайкалец не выдержал:

– В Китае? С его населением? Брехня!

– Почему? – удивился Гусько. – В развитых странах этот процент равняется восьмидесяти.

Забайкалец осел, шея покрылась багровыми пятнами, тяжело задышал, лицо постарело.

– Жить надо там, чтобы не было мучительно больно здесь… Понимаете, Терен Маркович, не ту страну назвали Гондурасом! Я сам видел объявление на входе в Макдоналдс: «Специальные 50% скидки для русских: Вы покупаете два гамбургера по цене четырех – и еще два получаете бесплатно!»

Новодворский жирно хохотал, розовые щеки колыхались, как студень.

– Что вы хотите, – проговорил он, хрипя и булькая, – русский человек не может рассуждать здраво и трезво… одновременно.

Потому эти объявления для него в самый раз!

– Русскому человеку, – сказал Башмет льстиво, – одной бутылки мало, две много, а три в самый раз. Говорят, что любить водку, халяву, революции и быть дураком – еще недостаточно, чтобы быть русским, но я этого не понимаю… Почему недостаточно?

– В России много непонятного, – сообщил Шандырин. – Говорят же, что умом Россию не понять. Разве что задним. Вот еще Россия – мировой лидер по числу непонятных праздников. Но это только европейцам да трезвым людям они непонятны. А по числу трезвых Россия в лидеры выходить пока не собирается.

– Российская история развивается не по спирали, – вставил Гусько, – а по штопору. Стакан, наполовину заполненный водкой, оптимисты считают полуполным, пессимисты – полупустым, а русские… ха-ха-ха… почти пустым…

Сигуранцев наблюдал за ними исподлобья, лицо как высечено из гранита, только в глазах вспыхивают огоньки. Что-то из шуточек нравится, даже вижу – какие, что-то коробит, он хоть и демократ, но без ненависти демократов к России, без их стенаний, что с их умом и талантами угораздило родиться в России, а не баронами в Англии или сынками миллиардеров в Юсе.

– Русские долго запрягают, – сказал он с непонятной интонацией, помедлил и закончил неожиданно: – а потом на них быстро ездят! Но эти ездуны забыли, что нация, которая ест макароны с хлебом, – непобедима!

И снова непонятно, то ли насмехается над русскими, то ли гордится.

Глава 8

В комнату скользнула некая тень, это помощник Карашахина, начальник канцелярии ухитрился подобрать себе людей, еще более неприметных, чем он сам. Карашахин, не отрывая от меня взгляда, приподнял руку, помощник ловко вложил в щель между пальцами патрона нечто блестящее, лазерный диск нового поколения, размером чуть больше пятака, тут же испарился, как капля пота в горячем воздухе.

– Господин президент, – сказал Карашахин бесцветно, но в голосе настойчивость, – по моей просьбе техник подготовил две записи… короткие, необременительные, как раз для такого отдыха…

Тон не понравился, но я видел повернутые в нашу сторону головы, прислушиваются, гады, на них и рассчитана реплика Карашахина, махнул рукой:

– Ну и что?

– Позвольте мне показать две записи?

Я улыбнулся:

– Вам? Да смотрите сколько влезет. Только не здесь, я работаю.

Он чуть смутился или сделал вид, что смутился.

– Простите, господин президент, я не часто выступаю перед народом, чтобы так тщательно следить за словами. Я имею в виду, показать вам.

Чувствуя маленькую победу, как мало человеку, даже президенту надо, чтобы ощутить превосходство, я благосклонно кивнул, чувствуя, как дурное настроение рассеивается.

– Что у вас? Опять порнуха?

– Сами оцените, господин президент, – ответил он уклончиво. – Каждый видит в меру своей… гм… Главное, обратите ваше высокое внимание на цифры. Уж они-то не врут, можете сто раз перепроверить по другим каналам. А выводы делайте сами.

Я буркнул:

– Я и так их сам делаю. Или намекаете, что мне ЦРУ платит? Давайте ваши цифры.

Карашахин вставил диск, некоторое время усиленные фаерволы проверяли на червей, троянов, полиморфов и прочую дрянь, мы терпеливо ждали, у президентской системы и должна быть самая мощная защита, наконец на главном мониторе появились переселяющиеся на старых грузовиках худые оборванные люди, больше похожие на бродячее племя цыган. Поднималась пыль за стадом таких же худых изможденных коров, что своим ходом двигаются из далекого Узбекистана. В кузовах грузовиков с хлюпающими деревянными бортами тесно сидят, кутаясь в серые, покрытые пылью платки, женщины и дети.

– На дворе еще Советская власть, – прокомментировал Карашахин, – но уже рухнула Берлинская стена, немецкий летчик Матиас Руст перелетел границу, которая, оказывается, вовсе не охранялась, и посадил самолет прямо на Красной площади. Кобызы снялись с голодных мест в Узбекистане и двинулись на просторы России. К счастью, предпочли поселиться компактной группой, так хоть сосчитать их можно!.. Переселилось их около тридцати тысяч человек…

Я сказал нетерпеливо:

– Капля в море. На Рязанщине семь миллионов русских, украинцев, белорусов… Что еще?

Он кивнул, не спорил, сказал вкрадчиво:

– Господин президент, но сейчас их около трехсот тысяч.

Я вскинул брови:

– Ого! К ним переселились еще?

– Нет, господин президент. Размножились на месте. Это у местных рязанцев по одному ребенку на семью, из-за чего Рязанщина и вымирает, а у этих – по семь-двенадцать!

Я подумал, подвигал кожей на лбу, так создается приток крови к лобным долям мозга, спросил тупенько:

– Ну и что?

– Господин президент, – сказал Карашахин проникновенно, – это же кобызы!

– Ну и что? – спросил я снова. Добавил: – Господин Карашахин, вы никак националист?.. А то и русский шовинист вовсе?

Это уже дежурная шуточка, демократы с этим навешиванием на каждого с ними несогласного ярлыков типа «националист», «русский шовинист», «русский фашист» настолько достали всех и превратились в посмешище, что уже все называют друг друга так, прикалываясь, отшатываясь в притворном ужасе, а у тинейджеров вошло в моду ссылаться на фашизм по любому поводу: не пойду с тобой пить пиво, ты ж фашыст, или же – пойду с тобой пить, мы ж гады, фашысты!

– Ах, господин президент, – ответил Карашахин проникновенно, – это значит, что с этого года начинается размножение поколения, родившегося здесь. И при этих темпах триста тысяч превратятся в три миллиона уже за жизнь одного поколения. А три миллиона – это… это Эстония и Латвия, вместе взятые!

Он двинул пальцем, изображение моментально сменилось, Карашахин сказал ровным голосом:

– Выступления духовного главы кобызов Али Аддина. Они его называют верховным муфтием, хотя среди муфтиев, я проверил, такой не числится.

Я отмахнулся:

– Признание других богословов не так важно, если признает народ. И слушается. Ведь слушается? То-то же. Хорошо, давайте.

Худой мужчина с пылающим взором, возраст средний, лицо заостренное вперед, с резкими чертами, явно не диетой держит фигуру, орлиные блестящие глаза, буквально завораживающие, в гипнотизерах такому бы цены не было, смотрит прямо в экран, голос звучит с пылкой благодарностью:

– Я посетил все села, где сейчас расселяются кобызы. Моя душа потрясена, а благодарное сердце не находит слов, чтобы выразить всю полноту чувств, которую испытываю… которую испытывает каждый кобыз к русскому народу!..

Он выглядел прекрасно, на мой придирчивый взгляд, эдакий Моисей, выведший народ из узбекского плена, но если люди Моисея после сорокалетнего скитания по пустыне, добравшись до зеленых просторов Палестины, начали жечь города и села, убивать всех людей, скот, рубить сады и ломать жилища, то кобызы пришли, как погорельцы, а русское сердце чувствительно, как у всякого бедняка к другому бедняку, которому, оказывается, еще хреновее…

– Русские люди приютили нас, – продолжал муфтий, – обогрели и накормили. Обогрели своим сердцем, приютили в необъятной России, наполнили наши души чувством благодарности к великому русскому народу, такому щедрому, великодушному…

Павлов бесстрастно молчал, поблескивал темными глазами. А Громов хмыкнул, толстые губы раздвинулись в сардоническую усмешку:

– Приютили… это от нашей бездумной щедрости. Американец погорельцу деловито подыскивает работу, а наш русский снимает последнюю рубаху и бездумно отдает. Насчет земли еще смешнее. Русские и не понимают, что они в самом деле приютили, дали кобызам землю.

– Но как же…

– А русские никогда не считали ее своей. Всегда княжеской, барской, помещичьей, колхозной, а теперь снова государственной… Так что, по мнению рязанцев, кобызы как бы захватили чужую, государственную, а не их землю, русскую…

Карашахин двинул пальцем, изображение прервалось.

– Дальше в том же духе минут двадцать, – сказал он хмуро. – Не буду отрывать от важных… скажем даже, государственных дел, Агутин, вы бы хоть бутылку под стол, перейдем сразу к последнему выступлению, состоявшемуся вчера.

На экране тот же муфтий, я бы не назвал его раздобревшим, все такой же худой и хищный, с пылающим внутри огнем, что сжигает внутренности и выдает себя неестественным блеском глаз, но все же иной, почти не постаревший, хотя восточные народы сжигают себя быстрее живущих в северном климате. На этот раз на плечах дорогой халат, переливается серебряным блеском, словно солнечные зайчики по бегущей воде, на голове роскошная чалма с зеленым верхом и крупным красным пером.

Карашахин подвигал изображение, явно пропуская цветистое вступление, картинки исчезали, появлялись, наконец осталась, где муфтий говорил приподнято и торжественно:

– …спасибо за возможность жить своим укладом, по своим обычаям, за возможность изучать свой язык, свою культуру. У нас маленький народ, но с великим и гордым прошлым, мы не хотим, чтобы молодежь забывала о наших обычаях, потому просим позволить не только совершать обряды по нашим обычаям, но и позволить вести судебные дела в соответствии с обычаями нашего народа…

Громов буркнул:

– Это кровная месть, что ли?.. Или умыкание невест?

– Тихо, – шикнул Забайкалец. – Тебе бы только невест умыкать…

– Наши обычаи, вы сами видите, не давали ему раствориться среди других народов в течение тысячелетий…

– Ага, миллионов лет, – снова буркнул Громов.

– Не завидуй, – шикнул опять Забайкалец.

– Это я завидую?

– Ты.

– С чего бы это? Наша история тоже длинная! Вот когда этруски и пеласги…

Я сказал раздраженно:

– Умолкните или выставить? Пеласги!

– …на всех поселениях, где живут кобызы, – продолжал муфтий. – или где их количественно больше. А в тех селениях, где русских больше, можно проводить референдум со свободным волеизъявлением: какой суд они предпочитают – российский или кобызский?

Павлов ругнулся:

– Сволочь! По самому больному месту. Наша юриспруденция самая нелепая! Конечно же, русские предпочтут кобызскую.

– А какая она? – спросил Забайкалец.

– Да какая разница? – огрызнулся Сигуранцев. – Любую возьми, не глядя, уже лучше нашей. Кобызы уж точно убийцу не станут осуждать на два года с отбыванием в камере с телевизором и правом досрочного освобождения!

– …за кобызскими общинами должно быть закреплено право устанавливать свои законы в пределах их компактного проживания, – доносился с экрана мерный и очень уверенный голос. – Это нисколько не ущемляет права проживающего там русского населения.

Громов сказал хмуро:

– А кто не желает подчиняться кобызским законам, может уе… в смысле удалиться за пределы их конклава. Или анклава.

– А потом еще раз удалиться, – сказал Забайкалец, – когда анклав расширит свои границы. И еще. И еще. Пока не окажется на Чукотке.

– Или в Арктике, – бросил Сигуранцев с нервным смешком. – С пингвинами.

– Пингвины в Антарктиде, – поправил Каганов.

– А разве она не в Арктике?

Ответить тот не успел, снова вошел бесплотный помощник Карашахина, поклонился. Карашахин принял из его рук тонкую красную папку и, сделав к столу пару шагов, осторожно положил передо мной, словно это бомба с нестабильным взрывателем. Судя по надписи, документы в папке касаются культурных связей, я сразу вздохнул с облегчением. Культура – это безопасно, во всяком случае, опасность невелика и не сразу заметна, намного больше неотложных дел… Взгляд, перескочив десяток верхних строк, зацепился за текст, пару секунд я сканировал, члены кабинеты вежливо молчали.

– Ну вот, – сказал я кисло, – английские деятели культуры просят разрешения посетить расселения кобызов, ознакомиться с особенностями их культуры. Обычное дело, но Всеволод Лагунович и тут увидит происки империализма.

Карашахин спросил хмуро:

– А вы не видите?

– В упор не вижу, – ответил я сердито. – Обычная практика. Не так уж много осталось на земле народов, что все еще цепляются за свой язык, веру, имена, традиции. Все спешат перейти на английский, вот Татарстан переходит на латиницу, Башкирия… А просится к нам всего лишь какая-то группа по культурным связям. Не парламентарии, не члены конгресса.

– Все еще впереди, – произнес Громов зловеще. – Накаркаете.

– Это Карашахин накаркивает, – указал я. – Нельзя во всем видеть происки…

Павлов сказал неприятным голосом:

– Да, всего лишь культурные связи, пробный шар. Но абсолютно ясно, что вернутся в Англию с докладом, что кобызы – дружественный к Англии народ, который надо всячески поддерживать и оберегать от злых русских.

Забайкалец сказал тоскливо:

– И начнется это давление по линии ПАСЕ, ЮНЕСКО, МАГАТЭ, ФИДО, ОБСЕ, НАТО, СЕАТО, МВФ…

Сигуранцев кивал, только при каком-то слове насторожился, но Забайкалец перечислял и перечислял инструменты, которыми можно любую страну вздернуть на дыбу, а не то что согнуть в нужную позу, и он помрачнел, как и все в комнате. Павлов прав, кончилась короткая эра абсолютной независимости государств, когда любой взгляд расценивался как вмешательство во внутренние дела суверенного государства. Сейчас отвечают: да, вмешиваемся! Человечество едино, мы у себя в благополучной стране не можем смотреть спокойно, когда рядом угнетают наших сородичей, то есть людей. И неважно, что в ответ оттуда кричат, что это у нас благополучная, а у вас угнетение, это мы должны к вам вмешиваться, главное в другом: границы уже почти рухнули, существуют только для передвижения больших армий, а вот так вмешиваться вроде бы можно и даже нужно.

Я проговорил как можно тверже:

– Я не понимаю, почему мы должны расценивать визит английских культурологов как угрозу нашей стране. Похоже, мы инстинктивно рассматриваем все как угрозу, особенно этих несчастных кобызов, что естественно…

– Угроза? – спросил Сигуранцев живо.

Я поморщился:

– Восприятие как угрозы. У нас демографическая пропасть, уже редкая семья заводит больше одного ребенка, на этом фоне кобызы выглядят угрозой… Надо ли вам объяснять прописные истины, почему в семьях кобызов уже во втором поколении будет по одному-два ребенка?

Забайкалец сказал невесело:

– Турки и курды, переселяющиеся в страны Западной Европы, – одно, а кобызы – другое.

– Но почему? – спросил я. – Почему для них особые законы?

– Турки и курды во Франции и Германии – всего лишь переселенцы, а кобызы – народ. Целый народ, что сейчас в стадии пассионарности. Я бы даже сказал, в самой высокой стадии! Для них это – прекрасно, для всех окружающих – опасно. Просто смертельно опасно. Мы просто забыли в своем невежестве, что когда наступали чрезвычайные обстоятельства, то люди плевали на все юридические законы и даже морали и поступали… чрезвычайно. Когда по средневековой Европе прошли две чумы вслед за разрушительными войнами, папа римский декретом разрешил мужчинам брать в жены столько женщин, сколько смогут прокормить и обеспечить. Всем одиноким женщинам предписал рожать от кого угодно, мол, все – дети Божьи. Да, так было! С разрешения и настойчивого побуждения церкви. Этими чрезвычайными мерами удалось поднять численность населения до прежнего уровня… А тем временем потихоньку отказывались от чрезвычайщины, вернулись к строгим нормам единобрачия…

Громов буркнул:

– А как в нищей и вымирающей Германии, где уже никто не хотел рожать, прибегли к искусственному осеменению? Дебилов пустили под нож, а здоровых женщин в тюрьмах заставили непрестанно рожать. И страна мало-помалу наполнилась народом.

Сигуранцев подсказал негромким голосом:

– А тот нашумевший расстрел безбилетников? Или расстрел тех, кто гадил в общественных туалетах мимо унитаза? В один день Германия стала самой чистоплотной страной в мире!.. Но так как никто не признается, что просто боится наказания, всякий с важным видом говорит детям, что, мол, как некрасиво писать мимо унитаза, как безнравственно ездить в трамвае или поезде без билета, как нехорошо материться на улице или бросать обертку от мороженого мимо урны!

Я поднялся, руками оперся о стол, в голос подпустил строгости:

– Совещание окончено. Господа демократы, фашысты, толитаритаристы и общечеловеки – все свободны! Благодарю за содействие.

Глава 9

Сердце словно окаменело, в черепе грохочут молоты по звонкой, как литавры, наковальне. Пока шел по коридору, в глазах потемнело, пришлось ухватиться за стену, переждал, в черноте мелькали блестящие мошки, во всем теле слабость, колени подгибались, но я заставил себя добраться до Владимира Львовича, дежурного медика, он всего через два кабинета.

Он подхватил под руку, я ощутил под собой мягкое сиденье, в руку чуть повыше локтя кольнуло. Над ухом журчал успокаивающий голос:

– Все-все, теперь в полном порядке!.. Вы успели вовремя. Дальше рутина, никакого экстремизма.

– Да, – прошептал я, – а это что?

– Перегрузка, – объяснил надо мной голос. Тьма рассеялась, проступило пока еще расплывающееся лицо Владимира Львовича, бледное и встревоженное. – Вы зря отказываетесь вставить чип под кожу. Зато мы на расстоянии знали бы все ваши характеристики… Задолго до приступа, под вашей дверью…

– С носилками?

– Судя по обстоятельствам, – ответил он уклончиво. – Иногда можно снять и таким вот простым уколом. Полежите вот здесь на кушетке, а я заодно сниму кое-какие данные, раз уж представился случай…

Я терпеливо ждал, пока он и появившаяся медсестра прикрепляли к моей груди, голове и рукам множество датчиков. Прикосновения успокаивающие, едва слышные. Я чуть не задремал, лекарство нагоняет сонливость, слышалось легкое жужжание, сервомоторчики что-то перематывают, двигают, сами переползают вокруг кушетки, даже ее поворачивают… или это в голове у меня все начинает поворачиваться, наконец вблизи раздался осторожный голос:

– Дмитрий Дмитриевич, как вы себя чувствуете?

Я поднял веки, Владимир Львович деликатно присел на край стула напротив, в глазах тревога, лицо застыло, стараясь не выдавать эмоций.

– Прекрасно, – сказал я саркастически. – Сейчас напьюсь и пойду по бабам. Если ветра не будет.

Он скупо улыбнулся:

– По бабам – можно, но если их самих будут приводить. Но все равно бы не советовал. Нагрузка на сердечно-сосудистую систему возрастает многократно, а у вас и так… гм… Слыхали небось анекдоты про бизнесменов, что на бабах помирают?

– Слыхал.

– Так вот, то не анекдоты.

– Спасибо, – поблагодарил я еще саркастичнее. – Что мне еще нельзя?.. Как насчет дышать?

– Можно, только не слишком часто. У вас слишком большой букет…

– Чего? – спросил я. – Рак еще не добавился?

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43

Поделиться ссылкой на выделенное