Юрий Герман.

Подполковник медицинской службы

(страница 9 из 17)

скачать книгу бесплатно

   – Ну и пусть скидывает, а я делаю как положено, – сказал Воронков сердито. – Подполковник человек в годах, мало ли что может случиться. А капка не помешает.
   Машина стояла на воде, – в окна комнатки Воронкова было видно ее огромное, китообразное, как казалось Левину, тело. Механики прогревали моторы. Из серой «санитарки» два незнакомых матроса носили тюки на катер, с катера их втаскивали в самолет.
   – Одного оборудования таскаем, таскаем, – сказал Бобров. – Богадельня, а не самолет.
   Он считал своим долгом ворчать по поводу спасательного самолета и всячески критиковал все, что там делалось.
   – Ты погляди, майор, – сказал он Воронкову, – ты погляди, сколько всего таскаем. Очень теперь легко будет в воду падать, если что случилось. Товарищ подполковник к каждому боевому самолету в сопровождение такое чудо-юдо назначит. Касторка там, клистир, все, что от науки положено.
   – И очень неостроумно! – сказал Левин. – Тяжело шутите, товарищ Бобров.
   Он закурил папиросу и сел. Майор Воронков смотрел на него издали.
   – Если не знать нашего подполковника, – сказал Воронков, – то можно подумать, что он какой-нибудь там отец русской авиации или там дедушка русского парашюта, верно?
   – Дедушка, бабушка, – пробурчал Левин, разглядывая себя в маленькое бритвенное зеркальце Воронкова. – Мне лично кажется, что я как раз очень похож на бабушку. В моем возрасте вообще как-то так случается, что некоторые особи мужского пола становятся похожими не на дедушек, а на бабушек…
   – Это как же? – не понял Воронков.
   – А очень просто. Впрочем, я шучу. Скажите, ожидается сегодня какая-нибудь операция? Воронков кивнул.
   – Что ожидается?
   – Воевать сегодня будем. Имеются такие сведения, товарищ подполковник, что немцы свою живую силу и технику погрузили на транспорты и угонять собрались из северных вод. А наша авиация постарается эти транспорты утопить. Ясно?
   – Неужели эвакуируются? – спросил Левин.
   – А чего же им дожидаться?
   – Туда бы с бомбочками подлетнуть, – сказал Бобров, – а мы вот летающую больницу построили. Вынем из воды товарища летчика в нашу больницу и сейчас ему температуру смерим. И анализы начнем делать.
   – Вот видите, как он меня ненавидит, – кивнул Левин на Боброва. – Просыпается с чувством ненависти ко мне и засыпает с таким же чувством. И все потому, что на спасательный самолет назначен.
   – А вы на него не обращайте внимания, – посоветовал Воронков, – или призовите к порядку. Разболтался парень. Ну и характер, конечно, кошмарный. Бобров, верно у тебя кошмарный характер?
   Александра Марковича слегка познабливало, и хотелось лечь, но сегодня ожидалась возможность вылета спасательной машины в первый рейс, и он не мог не полететь.
Ждали долго – часа два. Потом заглянул Калугин, вытер ветошью руки и рассказал, что будто бы разведчик Ведерников первым засек караван, но транспорты скрылись в фиорде и сейчас их не могут обнаружить. То, что караван был, это подтверждено снимками, Калугин сам видел снимки – караван серьезный, вымпелов пятнадцать, если не считать кораблей охранения.
   – Отыщется, – сказал майор Воронков.
   – Он теперь отстаиваться будет, – сердито сказал Бобров, – я ихние повадки знаю. Как увидит, что разведчик повис, – так под стенку в фиорде и там в тени отстаивается. Неделю может стоять.
   Калугин не согласился с пилотом. Нынче не те времена, чтобы отстаиваться. Фюрер небось приказал поскорее везти солдат в Германию, там тоже аврал, земля горит. Нет, сейчас они отстаиваться долго не будут.
   – "Букет", «Букет», я – «Ландыш», – спокойно произнес голос из репродуктора. – «Букет», я – «Ландыш». Вижу корабли противника. Буду считать. Прием, прием!
   – Это Паторжинский, – сказал командующий Петрову, – у него глаза похлестче всякого бинокля. Уже увидел.
   И стал жадно слушать.
   По лестнице быстро поднялся Зубов, повернул к себе микрофон и официальным голосом заговорил:
   – "Ландыш", я – «Букет», «Ландыш», я – «Букет», на тебя наводят истребителей противника, внимание, «Ландыш», внимание, прием, прием!
   – Что там такое? – спросил командующий.
   – Перехват, – сказал Зубов. – Шесть «фокке» вышли на охоту. Дежурный, воды сюда пришлите напиться!
   Опять сделалось тихо. Только в репродукторе как бы кто-то дышал и даже, может быть, ругался. Потом вновь Паторжинский, назвав себя «Ландышем», заговорил: "Шесть транспортов противника и внушительный конвой". Он пересчитал их: "Четыре эсминца типа «маас», пять «охотников» и четыре тральщика".
   – Давайте! – сказал командующий, взглянув на ручные часы. – Пора!
   – Есть! – ответил Зубов.
   Петров стоял неподвижно, навалившись руками на балюстраду вышки. Телефонист соединил и подал трубку начштабу.
   – В воздух, – негромко сказал Зубов. – Желаю удачи! – И еще тише спросил: – Полковник? Давайте!
   Зина принесла воды в графине и стаканы. Начштаба выпил залпом стакан, потом еще половину. И когда ставил стакан на поднос, в воздухе со стороны большого аэродрома завыли моторы.
   Командующий смотрел молча, подняв кверху бронзовое в лучах вечернего солнца лицо. Синие глаза его потемнели, маленькой ладонью он постукивал по балюстраде, точно барабанил костяшками пальцев. Потом, не глядя в микрофон, сказал:
   – Шестой, убрать ногу! Ногу убрать, шестой!
   – Та не убирается, ну шо ты будешь делать! – ответил шестой отчаянным голосом.
   Командующий улыбнулся.
   – Спокойно! – сказал он в микрофон.-Спокойно, шестой!
   "Нога" наконец убралась.
   – Волнуется, – сказал Петров, – это Ноздраченко, знаете? Крученый парень, испугался, что на посадку обратно пошлете!
   Командующий все смотрел вверх. После штурмовиков пошли бомбардировщики. Тяжелое гудение наполнило все небо, машины шли низко, над самой вышкой, точно прощаясь с командующим. Он снял фуражку, хотел положить ее на балюстраду, но промахнулся и положил мимо. Зина тотчас же подняла, отряхнула о коленку и положила на круглый столик.
   Краснофлотец принес бланк с радиоперехватом: противник объявил тревогу на всем побережье. Эскадрильи группы «Викинг» и «Германия» уже пошли в воздух.
   С залива потянуло холодным ветром.
   В третьем перехвате было написано, что противник поднял в воздух всю группу «Норд». Одно за другим передавались сообщения с постов. Зубов сел на табуретку, вытянул ноги и замолчал.
   – Нахожусь в районе цели, – опять заговорил «Ландыш», – конвой следует по своему маршруту. Имею незначительные повреждения, был обнаружен противником. Прием, прием!
   – Если можете, оставайтесь в районе цели, – сказал командующий в микрофон. – Я – «Букет». Вы слыщите меня, «Ландыш»? Оставайтесь в районе цели….
   – "Ландыш" слышит, – ответил Паторжинский и покашлял. – «Ландыш» понял.
   Опять наступила тишина. Зина громко дышала. Связист осторожно продувал трубки телефонов. Никто не говорил ни слова. И вдруг громкий, резкий, напряженный голос загремел из репродуктора:
   – Вижу корабли противника! Вижу корабли противника! «Левкои», вперед, «Левкои», вперед!
   – Это Сухаревич, – сказал Петров, – у него глотка болит, ангиной заболел, боялся, что никто не услышит. Вот тебе и не услышали.
   В репродукторе покашляло, потом Паторжинский сказал:
   – "Букет", я – «Ландыш». Наши самолеты вышли в атаку. Противник оказывает сопротивление. Противник оказывает серьезное сопротивление. Наши истребители над конвоем. Все нормально, идет большой воздушный бой. «Букет», я горю! «Букет», я загорелся! "Букет"..
   Начштаба попил воды. Командующий насупившись смотрел на репродуктор. Репродуктор молчал. Потом чей-то грубый голос крикнул из репродуктора:
   – Саша, атакуй верхнего! Саша, атакуй верхнего!
   И опять, как ни в чем не бывало, заговорил "Ландыш":
   – "Букет", вы меня слышите? Вы меня слышите? Все нормально, я потух. «Букет», я – «Ландыш». Вышли в атаку штурмовики.
   – Вот мальчик, а? – весь просияв, сказал командующий. – Ну как это вам понравится: он потух! – И сердито закричал в микрофон: – «Ландыш», следовать на клумбу, «Ландыш», следовать на клумбу немедленно. Прием, прием!
   Теперь репродуктор говорил непрерывно. Сражение разворачивалось.


   Это были голоса сражения, и Бобров слушал их жадно, почти не вникая в смысл происходящего, ничего не оценивая, думая лишь об одном: «Меня там нет. Они дерутся без меня. Они бьют врага, и погибают, и вновь бьют, а я здесь, и теперь я всегда буду здесь».
   Александр Маркович в унтах и в капке, в очках, сдвинутых на кончик носа, спросил у него что-то, он не взглянул на него и не ответил. Радист приглушил звук, – он крикнул на него: "Чего ковыряетесь?" – и радист исуганно отдернул руку от регулятора.
   Втроем, тесно сгрудившись головами, они стояли в душной радиорубке корабля и слушали голоса сражения, все шире разворачивающегося воздушного боя, голоса разведчиков, командиров больших машин, голоса штурмовиков, истребителей, слушали как на командном пункте и молча переглядывались.
   – Хвост прикрой, – сказал в эфире грубый голос. – Не зевай, Иван Иванович!
   Потом спокойно, точно па земле, низкий голос произнес:
   – Подтянуться, друзья, за мною пошли ходом…
   – Торпедоносцы, – прошептал Бобров. – Плотников повел.
   А Плотников продолжал низким хрипловатым голосом:
   – Не растягивайся, готовься, давай, друзья, давай, дорогие…
   – У него на борту Курочка, – сказал Бобров, – оружие испытывает.
   – Я – «Ландыш», – закричал разведчик, – я «Ландыш». «Букет», я – «Ландыш». «Маки» выходят в атаку. «Букет», «Букет», один корабль охранения взорвался. Ничего не вижу за клубами пара. «Букет», один корабль охранения взорвался. Больше его нету. Прием, прием!
   В это время в рубку просунулась голова майора Воронкова. Секунду он помолчал, потом сказал сердитым голосом:
   – Ну, спасатели, давайте! Командир, слушай маршрут!
   Бобров повернулся к Воронкову. Рядом кто-то пробежал, мягко стуча унтами, и тотчас же заревели прогреваемые моторы. Левин, поправив очки, пролез к себе в санитарный отсек. Вода уже хлестала по иллюминатору, стекло сделалось матово-голубым, огромное тело корабля ровно и спокойно ибрировало. Военфельдшер Леднев отложил книжку и вопросительно поглядел на Левина.
   – Шутки кончились, Гриша, – сказал ему подполковник, – сейчас вылетаем.
   И, словно подтверждая его слова, машина два раза сильно вздрогнула и медленно поползла в сторону от пирса по гладкой воде залива.
   В санитарном отсеке было жарко. Леднев снял меховушку и повесил ее на крюк. Вода грохотала под брюхом машины. Или, может быть, они уже были в воздухе?
   – Все нормально, – сказал Левин, нечаянно подражая какому-то знакомому пилоту, – все совершенно нормально. Если за штурвалом сидит Бобров, значит можно быть спокойным.
   Залив повернулся под крылом самолета, делающего вираж. Солнце ударило в иллюминатор. Голые скалы, кое-где поросшие красноватыми лишаями, пронеслись внизу, и вновь блеснуло море – серое и злое, холодное военное море. Стрелок поднялся по низкому трапу, долго там отсмаркивался и резко повернул турельный пулемет. Навстречу, словно черточки, в бледно-розовом свете шли самолеты, возвращающиеся из боя, А может быть, это чужие? И стрелок еще два раза повернул пулемет, на всякий случай, – бдительный старшина второй статьи, его не проведешь!
   Левин вновь просунулся в рубку к радисту. Сюда нельзя было пройти или войти, можно было только просунуться. Здесь было темнее, чем в санитарном отсеке, и стоял треск и хрип, потом радист что-то сделал, и повелительный голос, такой, которому нельзя прекословить, произнес:
   – Я-"Букет", я – «Букет»! Ведущий «Тюльпанов», прикройте Ильюшина, прикройте Ильюшина! Двумя «Тюльпанами» прикройте Ильюшина! Двумя «Тюльпанами» прикройте Ильюшина. «Настурция», я – "Букет"!
   Радист приподнялся и вновь сел. «Настурция» был спасательный самолет. Командующий говорил с ними. И радист сделал такое лицо, как если бы он стоял перед командующим в положении "смирно".
   – "Настурция", я – «Букет», – опять сказал командующий. – «Настурция», следуйте в квадрат.
   И он заговорил цифрами, а Левин слушал, склонив голову к плечу; и с ужасом чувствовал, как ему под ложечку чья-то злая рука вдруг воткнула большой гвоздь и вертит его там и крутит, а он от испуга начинает дышать все короче, мельче, чаще.
   Не дослушав слов командующего, он быстро вернулся к себе в санитарный отсек и, весь покрывшись холодным потом, вздрагивающими руками снял каяку, меховушку, китель и завернул рукав рубашки на левой руке, говоря при этом в самое ухо Ледневу:
   – Моментально шприц и ампулу морфия, очень быстро, попроворней, слышите! Скорее, военфельдшер!
   От морфия его немного оглушило, но зато боль сразу же стала утихать, или не утихать, а просто он ее уже не мог слышать, потому что самолет пошел на посадку– в серое студеное море, в волны, и было не до того, чтобы слышать собственную боль.
   Вода с плеском и шипением ударила в иллюминатор. Радист и стрелок с Ледневым уже поднимались по трапу, мешая друг другу и крича что-то, затем люк открылся, и в отсек сразу ворвался запах моря, полетели белые клочки пены и сухо, с треском ударили пулеметы проносившихся над ними истребителей. Потом самолет подбросило, словно его кто-то очень сильный толкнул снизу. Поток воды хлынул в люк, и военфельдшер закричал охрипшим голосом:
   – Принимайте, подполковник, он без сознания! Огромное тело в летном комбинезоне с болтающимися проводами ларингофона съехало вниз по трапу, и палуба в отсеке сразу же залилась водою, потому что из летчика текло, как из губки. И Левин теперь, после того как оттащил летчика от трапа, тоже сделался весь мокрый, а сверху опять закричали: "Принимайте!", и он принял кого-то маленького, который страшно ругался и из которого отовсюду текла не вода, а кровь. И палуба теперь сделалась розовой. Но маленький лежать не хотел, все вскакивал и кричал, мешая Левину принимать третьего и четвертого.
   Между тем самолет подбросило еще раз, и Александр Маркович понял, что это поблизости происходят взрывы, – сражение продолжалось, треск пушек и пулеметов не смолкал ни на мгновение, и тише стало, только когда задраили люк и опять заревели моторы, то есть стало даже не тише, а иначе.
   Самолет вновь поднялся, и стрелок опять завертел свой пулемет, и в этот раз не только завертел, а и пострелял немного, но Левин этого не заметил, то есть заметил, но не обратил на это никакого внимания, потому что самолет перестал быть для него самолетом, а сделался госпиталем. И как только летящая огромная машина сделалась госпиталем, Левин сразу же забыл обо всем, что не относилось к раненым. И совершенно тем же голосом, что в операционной, он накричал на Леднева, который пытался снять с маленького летчика штанину, не разрезая ее; сам схватил ножницы и разрезал и, сердито шевеля губами, долго искал умывальник, позабыв, что его здесь нет.
   Потом он наложил маленькому жгут и принялся останавливать кровотечение, крича в это же время Ледневу, что большому летчику надо дать коньяку – пусть выпьет полстакана – и немедленно раздеть его догола, а тому, который сидел на палубе возле койки, надо скорее все тело обложить грелками. Военфельдшер ничего не успевал, задерганный подполковником – у него, в конце концов, было всего только две руки, – но ему стал помогать один из спасенных – тот самый, которому дали коньяку, главстаршина с черными усами, по фамилии Полещук. Он был совершенно голый, все время посмеивался и никак не мог окончательно прийти в себя, но помогал хорошо и толково – все прибрал в отсеке, а когда машина уже находилась на подходах к базе, Полещук даже приоделся в пижаму со шнурами, которая отыскалась в самолете, и попросил еще немного выпить, потому что, по его словам, с того света не каждый день возвращаешься на базу, и такое событие, как это, надобно "культурно отметить".
   Спасенных приняли в катер. На пирсе их ждала уже серая «санитарка» и разгуливал Баркан, а машина опять пошла к месту сражения с новым заданием. Леднев убирал в отсеке, как в операционной после операции, а Левин жадно курил – выкурил две самокрутки и попил горячего крепкого чая из термоса.
   В этот раз они искали долго, низко ходили над водою, а над ними патрулировали два истребителя, которых прислал командующий. Море плескалось внизу совсем серое, злое, с мелкими белыми барашками, и видимость сделалась плохой, а потом и истребители ушли – у них кончилось горючее, – а Бобров все ходил и ходил над заданными квадратами, все искал и искал, щуря уставшие, слезящиеся глаза, и наконец нашел.
   – Порядок! – сказал он сам себе и положил машину в вираж.
   Крошечная шлюпка пронеслась под плоскостями самолета, и люди в ней дико закричали и выстрелили из ракетницы. Зеленая ракета, описав дугу и рассыпавшись, исчезла сзади.
   – Порядок! – повторил Бобров и выровнял машину, чтобы идти на посадку.
   Шлюпка пронеслась близко и вновь исчезла.
   Внезапно и резко стемнело. Крупные, мягкие хлопья снега стали облеплять плексиглас перед Бобровым. Брызги воды тотчас же смыли снег. Машина села.
   – Принимайте, товарищ подполковник! – опять закричал военфельдшер, и Левин принял своими длинными руками растерянно улыбающегося летчика. Потом он принял еще двоих. Один трясся и стонал. Ему Левин впрыснул морфию, двум другим дал чаю с коньяком и вернулся к первому. Между тем Бобров не взлетел, машина шла по воде, словно катер.
   Через несколько минут, гудя как шмель, прилетел разведчик и выпустил красную ракету. Бобров развернул машину и опять поехал по воде.
   – Шли бы скорее на базу, – сказал Леднев, – вон заряды начались, снегопад будет.
   – Когда Бобров за штурвалом, – сказал Левин, – это лучше, чем в Ташкенте. Полное спокойствие. Дайте-ка сюда зонд и не болтайте лишнего.
   Штурман закричал.
   – Не кричите, дорогой дружок, – сказал Левин, – у вас осколок торчит почти снаружи. Вы проживете сто пятьдесят лет, и каждый день со стыдом будете вспоминать этот ваш крик.
   Стрелок вновь отдраил верхний люк и спустился к воде по наружному трапу. Крупные хлопья снега сразу залепили ему лицо. Некрутая, но сильная волна с мягким шелестом шла по борту самолета. Механик сверху пробежал к хвосту, балансируя сбросил трос, закричал стрелку:
   – Вира помалу! Степан! Вира-а!
   Леднев высунулся из люка по пояс наружу и вдруг сообщил вниз шепотом, точно тайну:
   – Немца из воды вынули, честное слово, не верите? Ну, фрица, фрица!
   Первых его слов никто не расслышал, но все, кроме раненого, подняли головы кверху. Военфельдшер вылез наружу. Прошло еще несколько мгновений, и сверху полилась вода. Потом показались ноги, с которых лились струйки воды. Потом немец с тонким лицом молча вытянулся перед Левиным.
   На немце была раздувшаяся капка, желтый, почерневший от воды шлем и пистолет, висевший только на шнуре ниже колена. Механик обрезал шнур перочинным ножом и положил пистолет себе за пазуху. Моторы уже выли, забирая высокую ноту, как всегда перед взлетом.
   – Sind Sie verwundet? [1 - Вы ранены?] – спросил Александр Маркович очень громко.
   Летчик что-то пробурчал.
   – Wie fuhlen Sie sich? – еще громче произнес Левин. – Verstehen Sie mich? Ich frage, wie Sie sich fuhlen? Sind Sie nicht verwundet? [2 - Как вы себя чувствуете?.. Вам понятно: я спрашиваю, как вы себя чувствуете? Вы не ранены?]
   Летчик все смотрел на Левина. "Может быть, этот человек – душевнобольной, – подумал Александр Маркович, – может быть, психическая травма?"
   И он протянул руку, чтобы посчитать пульс, но немец отпрянул и сказал, что не желает никаких услуг от "юде".
   – Что? – сам краснея, спросил Левин. Он знал, что сказал этот человек, он слышал все от слова до слова, но не мог поверить. За годы существования советской власти он забыл это проклятье, ему только в кошмарах виделось, как давят "масло из жиденка", – он был подполковником Красной Армии, и вот это плюгавое существо вновь напомнило ему те отвратительные погромные времена.
   – Что он сказал? – спросил Левина военфельдшер.
   – Так, вздор! – отворачиваясь от немца, ответил Александр Маркович.
   Рот летчика дрожал. Поискав глазами, он нашел себе место на палубе у трапа и сел, боясь, что его вдруг убьют. Но. никто не собирался его убивать, на него только смотрели – как он сел, и как он выпил воды, и как он стал снимать с себя мокрую одежду.
   Ему дали коньяку, он выпил и пододвинул к себе все свободные грелки. Он не мог согреться и не мог оторвать взгляд от крупнотелого, белолицего русского летчика, который внимательно, спокойно и серьезно разглядывал своего соседа, изредка вздрагивая от боли.
   – Товарищ военврач! – позвал крупнотелый. Левин наклонился к нему.
   – Мы в школе учили немецкий, – сказал летчик. – Язык Маркса и Гете, Шиллера и Гейне – так нам говорила наша Анна Карловна. Я понял, что он вам… высказал, этот… гад. Но только вы не обижайтесь, товарищ военврач. Черт с ним, с этим паразитом. Вспомните Короленку и Максима Горького. как они боролись с этой подлостью. И еще вам скажу – будем знакомы, старший лейтенант Шилов…:
   Он с трудом поднял руку. Левин пожал его ладонь.
   – Я так предполагаю, что вам надо забыть эту обиду. Начихать и забыть. Вот таким путем… Видите.– смотрит на меня. Боится, что я его пристрелю. Нет, не буду стрелять, обстановка не та.
   Облизав пересохшие губы, он медленно повернулся к нему и не без труда начал складывать немецкие фразы, перемежая их русскими словами:
   – Ты об этом Jude vergessen! Verstanden? Immer… Auf immer… На веки вечные. Er ist… fur dich Herr доктор. Verstanden? Herr подполковник! Und wirst sagen das… noch, werde schiessen dich im госпиталь, – пристрелю, дерьмо собачье! Das sage ich dir – ich, лейтенант Шилов Петр Семенович. Verstanden? [3 - Ты об этом «юде» забудь! Понял? Всегда… Навсегда… Он… для тебя господин доктор. Понял? Господин подполковник! А если ты скажешь это… еще раз, я застрелю тебя в госпитале… Это говорю я тебе– я… Понял?] Ясная картина?
   – Ja. Ich habe verstanden. Ich habe es gut verstanden! [4 - Да. Я понял. Я хорошо понял!] – едва шевеля губами, ответил немец.
   Шилова положили в пятую, немцу отвели отдельную – восьмую. Ночью у него сделалось обильное кровотечение.
   От Шилова и Анжелика, и Лора, и Вера, и Варварушкина, и Жакомбай знали, как в самолете фашист обозвал подполковника. Рассказали об этом и Баркану.
   Сердито хмурясь, он вошел в восьмую, где лежал пленный.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

Поделиться ссылкой на выделенное