Юрий Герман.

Подполковник медицинской службы

(страница 17 из 17)

скачать книгу бесплатно

   Лора перетащила кресло Александра Марковича к самой балюстраде. Баркан принес ему сильный бинокль, и он стал смотреть на пирс, где перед отходом на родину молились норвежские моряки. Их маленькие кораблики стояли у стенки, а ихний священник в своей кружевной мантии подымал и опускал руки над сотнями склонившихся голов, и мальчик-служка – тоже в кружевах – звонил в колокольчик и ходил зачем-то перед рядами молящихся. А за креслом Левина стоял Курочка и негромко рассказывал ему о Норвегии и о том, как норвежцы похоронили одного нашего летчика близ селения. Имя летчика осталось неизвестным, но рыбаки видели, как он дрался над их деревней, и на могильном камне высекли: "Русскому спасителю нашей отчизны".
   – Сейчас домой отправятся, – сказал Федор Тимофеевич, – а потом найдутся люди, которые их научат забыть, как все это было…
   А вечером опять слушали радио и мерный бой кремлевских часов. С террасы ушли в ленинский уголок и сидели там почти до утра. Радио все время говорило, передавался репортаж, и все слушали, как празднует столица великий праздник. Часа в два пришел Калугин с тремя бутылками шампанского.
   – Откуда такое богатство? – спросил Александр Маркович.
   – Съездил в город и купил, – ответил Калугин. – Было шесть, но три мы по дороге выпили. Машина встретилась с истребителями, поздравили друг друга.
   В дверь заглянул Баркан.
   – Идите-ка сюда, майор! – позвал Левин.
   Три бутылки разлили в семнадцать стаканов, и один стакан Александр Маркович протянул Баркану. Баркан принял, понимающе глядя на Левина.


   Потом начались мирные дни.
   Выздоравливающие играли неподалеку от Александра Марковича в шашки, или шумно забивали "морского козла", или что-нибудь рассказывали – «травили», как говорят на флоте, – или с очень серьезными лицами устраивали пышные шахматные турниры. Иногда же просто смотрели на залив и переговаривались тихими голосами. А Левин дремал и сквозь дремоту слушал пульс своего второго отделения. Тут все шло нормально, потому что иначе бы ему доложили. А если не докладывали, значит все идет хорошо.
   У него часто теперь бывали гости – Тимохин и Лукашевич, флагманский хирург Алексей Алексеевич Харламов, даже Нора Викентьевна навестила его.
   Но он не особенно им радовался. Они ничего не могли ему рассказать про его отделение и про его выздоравливающих. Впрочем, когда Тимохин удалил осколок из головы одного левинского раненого, тогда Александр Маркович был рад Тимохину и приказал накормить его хорошим обедом.
   – Но хорошим! – строго сказал Александр Маркович. – По-настоящему! Вы слышите меня, Анжелика?
   Однажды Лора рассказала ему, что на флот «прибыл» Шеремет, и действительно полковник скоро навестил Левина. Он теперь курил какие-то душистые иностранные сигареты, у него были новые часы на широком платиновом браслете, и, разговаривая, в паузах он напевал, загадочно глядя на Александра Марковича.
Глазным образом он рассказывал о загранице – о Вене и других городах, где что-то такое инспектировал, а потом, в заключение, он произнес длинную фразу, смысл которой заключался в том, что у него доброе, отходчивое сердце и что зла, причиненного ему людьми, он не помнит.
   – А насчет костюма нашего чего-то там пакостите? – оборвал его Левин.
   – То есть как это? – возмутился Шеремет.
   – Очень просто. И не прикидывайтесь овечкой – я ведь вас насквозь вижу. Вот жалко – помирать скоро, а то бы я вас допек…
   – Черт знает что вы говорите! – совсем обиделся Шеремет. – Я к вам по-дружески, а вы…
   – А я по-вражески, потому что весь ваш облик мне противопоказан, – жестко, хоть и слабым голосом сказал Александр Маркович. – И статейку тоже написали преподлую, и не верите вы ни в бога, ни в черта, и на новой должности занимаетесь угодничеством и хвостом перед начальством размахиваете. Я думал, станете врачом, хоть средним, а все-таки не без пользы. Но ведь лечить-то трудно. Прощайте, надоело…
   Шеремет обиделся и встал. Но Левину показалось, что он сказал еще не все.
   – А приехали вы сюда теперь я знаю зачем: налаживать отношения. Чтобы врагов не было. Нет, товарищ полковник. Они у вас есть и будут. Зря приехали.
   Вконец обозлившись, Шеремет ушел.
   А Левин пожаловался Лоре:
   – Тоже явился. Нужно мне его сочувствие.
   По нескольку раз в день приходил Баркан, чтобы посоветоваться с Левиным. Он солидно сидел на стуле против Александра Марковича, по-прежнему разговаривал несколько сухо, но Левину было с ним нетрудно, хоть и случалось, что голос Александра Марковича поднимался до прежнего сердитого карканья. Бывало, он настолько нехорошо себя чувствовал, что просил Баркана прийти попозже, и Баркан приходил. Приходила и Ольга Ивановна, и другие врачи, и Жакомбай, и Анжелика, но больше всего он почему-то в это время привязался к санитарке Лоре. Она просиживала возле него очень подолгу и непрерывно трещала языком, а он слушал с удовольствием, не отпускал ее и просил:
   – Расскажите еще, Лора. Мне интересно вас слушать.
   Лора облизывала острым красным языком малиновые губы, задумывалась на мгновение и спрашивала:
   – Да про кого рассказывать-то, крест святая икона, не знаю. Вот, например, про военинженера товарища Курочку. Хотите? Только потом не скажите, что я сплетница и что у меня язык без костей. Ольга Ивановна вечно меня сплетницей ругает. Сама мне рассказала, что очень ей нравится тут один человек и что она его не может спокойно видеть, а теперь надулась, что я с Верой поделилась. А разве я могла с Верой не поделиться, когда она самая моя лучшая подруга? Или вы несогласны? Ну хорошо, про товарища Курочку будем говорить. У него-то ведь жена не очень хорошо к нему относилась. И, действительно, подумать, какая фамилия. Например, маникюрша или парикмахерша обязательно скажут —. мадам Курочка, отчего не доставить себе удовольствие, верно? Ну и сам из себя военинженер не очень видный, хотя и чистенький и культурный мужчина, тут спорить невозможно. Волосики серые, личико маленькое, очкастый, ну что хорошего? А она женщина красивая, представительная, говорят – до войны даже полная была. Ну, а теперь что получилось? Теперь она увидела, что не в красоте дело. Наверное – это я не для сплетни, товарищ подполковник, а просто делюсь с вами, – наверное, я так думаю, предполагаю так, наверное, у нее даже увлечения были. Знаете, в тыл кто ни приедет с фронта – всякий герой, хоть нашего кого возьмите, скажет про себя – я матрос, и всех делов. А Курочка-то оказался хоть и Курочка, но полностью герой. Им Героев-то присвоили – вы знаете? Или вы уснули, товарищ подполковник?
   – Нет, Лорочка, я не сплю. Значит, теперь хорошо у них?
   – Еще как хорошо. Вера там в палате как раз была, когда он своей жене чего-то сказал, а она в ответ: "Нет, я не понимала, кто ты, и не ценила тебя". Вера прямо-таки навзрыд зарыдала. Она ведь, товарищ подполковник, чересчур нервная. Все, ну все переживает. Капли пила, не верите? А сейчас опять переживает, что эта самая Вера Васильевна совершенно даже неискренняя и только лишь притворяется…
   – Вот-те новости! С чего же ей притворяться?
   – А с того, что писем слишком много до востребования получает. Непременно у нее кто-либо еще имеется, кроме военинженера.
   – Да ну вас, Лора, слушать противно.
   – Вот видите, Александр Маркович, а сами просили рассказать. Я же не из головы, я то, что мы между собой делимся. А про старшину, про Черешнева, хотите расскажу?
   – Расскажите.
   – Это тоже про любовь. Вот, значит, есть у него тут симпатия – Маруся из столовой, она там в хлеборезке и на кухне. Очень сурьезная девушка, скромная такая, ну просто недотрога. Хотя и – ничего из себя не воображает.
   Лора рассказывала, а он слушал, и картины жизни – доброй и вечно живой, в ее постоянном движении, в непрерывной смене событий – работа, любовь, чей-то ребенок, ревность, слезы и многое другое, – картины эти бежали перед ним непрерывной чередою. Но иногда он прерывал Лору и приказывал ей позвать Дороша, или Баркана, или Анжелику, или Ольгу Ивановну. Они приходили, и он говорил им что-нибудь, например спрашивал, каков сегодня обед. И если Баркан не знал, Левин сердился, но ненадолго, потому что забывал, на кого и за что сердился.
   Однажды он велел позвать кока Онуфрия. Кок пришел бледный от ужаса и, вытирая тряпочкой лицо, долго разглядывал уже неузнаваемого Александра Марковича. А Левин забыл, для чего позвал кока, и только сказал ему:
   – Так-то, товарищ повар. Это вы мне говорили какое-то там «дефруа-rpa»? Нехорошо!
   – Что нехорошо – Онуфрий не понял, но ушел, едва волоча ноги.
   Иногда же память совершенно возвращалась к нему, он оживлялся, глаза его светились прежним блеском, и каркающий голос разносился по всей террасе. И выздоравливающие смеялись его шуткам, рассаживались вокруг его кресла и рассказывали ему новости. Многих выздоравливающих он узнавал и, путая их фамилии, вспоминал с ними войну и разные забавные истории, приходившие ему на память.
   В такой день однажды Ольга Ивановна позвонила командующему и сказала негромко, будто Александр Маркович мог услышать с террасы:
   – Товарищ командующий, докладывает майор медицинской службы Варварушкина. Вы приказывали позвонить вам, когда подполковнику станет легче. Он сейчас в хорошем состоянии.
   – А, да, спасибо, буду, – сказал командующий, – через час или немного позже буду обязательно.
   Ольга Ивановна вернулась на террасу. Александр Маркович сидел откинувшись в кресле, Лора, раскрасневшись, рассказывала ему какую-то трогательную историю про усыновленного четырьмя офицерами ребенка.
   – Тут командующий, наверное, наведается, Лорочка, – сказала Ольга Ивановна, – я пока в лаборатории буду, а подполковник Баркан оперирует. Понятно?
   – Понятно! – сказала Лора.
   Ольга Ивановна ушла. Лора хотела было рассказывать дальше, но не стала, заметив сосредоточенный и суровый взгляд Левина. Это был какой-то новый взгляд, которого она не видела никогда раньше.
   – Может, вам нехорошо, товарищ подполковник? – спросила она.
   – Нет, мне прекрасно, – ответил Александр Маркович, – сердцебиение только как будто, но это теперь у меня часто бывает.
   – Рассказывать?
   – Рассказывайте, – сказал он.
   Ока стала рассказывать дальше, как у мальчика заболели зубки и как доктора, словно назло, не могли отыскать, а надо было непременно оперировать.
   – Оперировать? – спросил Александр Маркович своим прежним каркающим голосом.
   И потом долго слушал не прерывая.
   Лора рассказала всю эту историю и начала другую, про одного матроса, который влюбился в девушку-летчицу. Левин тоже молчал, выслушал все и вдруг поднялся.
   – Никого невозможно дозваться! – сказал он. – Можно сорвать голос, и никого нет.
   Двое выздоравливающих повернулись к Александру Марковичу. Упали и рассыпались шахматы.
   – Пора идти! – сказал Левин.
   – Куда? – спросила Лора. -Зачем вам идти?
   Он усмехнулся своей старой, немного виноватой усмешкой. Но не ответил Лоре, а еще громче повторил:
   – Пора идти. Смешно – болею, болею, а болезни все вздор. Что болезни, правда? Дайте мне халат, приготовьте больного, и начнем.
   Он все еще стоял. Что-то соколиное, гордое, прекрасное было в его высохшем лице. У Лоры задрожали губы, но она сдержалась и не заплакала. Она вдруг все поняла и не побежала за Барканом и за Ольгой Ивановной, а осталась с Левиным. Теперь его нельзя было оставлять.
   К Ольге Ивановне пошел, прихрамывая и торопясь, толстый полковник.
   – Залив! – неожиданно громко и властно сказал Левин.
   – Пойдем, Александр Маркович, – быстро сказала Лора, – пойдем, я вас отведу и халат вам дам. Пора уже, да, правда?
   Она взяла его под руку и повела в пустую палату здесь же на втором этаже. Он должен был успокоиться. Они бы дали ему хлоралгидрат и уложили в постель, тогда бы он не увидел того, что хотел увидеть. А она понимала больше, чем они.
   На пороге он остановился. Какая же это предоперационная! И солнца слишком много. И сердце бьется невыносимо.
   – Послушайте! – сказал он. – Где же мой халат?
   Александр Маркович, несомненно, отлично себя чувствовал. И Лора теперь постоянно его сопровождала, в этом не было ничего удивительного. Если бы только прекратить эту чепуху с сердцем.
   На минуту он присел. Ему надо было приготовить себя к работе, к операции. А комната все-таки изменилась, что бы ни говорила Лора. И свету слишком много, слишком солнце бьет в глаза. Этак оперировать будет невыносимо.
   И халат они задерживали.
   – Халат! – приказал он. – Будет халат или нет?
   Сердце его отвратительно сжималось. И перехватывало горло, и в груди было тоже больно, но что это значит для человека, который идет работать. Последнее время он работал, превозмогая и не такие боли.
   – Мне дадут халат? – спросил он.
   Лора держала халат в руках. Привычным движением он подставил голову под шапочку. И шапочку ему тоже надели. Потом, подняв ладони и повернув их вперед, точно они были стерильными, он сделал шаг, еще шаг, и тотчас же огромный, белый, бьющий свет ударил ему в грудь, сердце сделалось невероятно большим, он вздохнул наконец и, захлебываясь светом и воздухом, медленно, словно раздумывая, упал на руки Лоры и вбежавшей Ольги Ивановны. Потом, сдирая на ходу резиновые перчатки, вошел Баркан, за ним рыдающая Анжелика, Вера и другие врачи и сестры. Александра Марковича положили на каталку. А Лора, захлебываясь слезами, быстро и тихо говорила:
   – Он оперировать шел, понимаете? Он не умирать шел, а работать шел. И никакой смерти он не увидел, вот как, вы понимаете, товарищ майор?
   Несколько позже в палате растворилась дверь, и вошел командующий.
   – Все? – спросил он, снимая фуражку и глядя твердым взглядом на то, что было Левиным.
   – Все! – ответил Баркан.
   Командующий посмотрел в уже совсем спокойное лицо Левина, заметил па этом лице выражение гордости и силы и спросил:
   – Халат-то этот он сам на себя надел – докторский?
   Лора, все еще захлебываясь слезами, объяснила, как он пошел в операционную и как она, зная, что там оперируют, привела его сюда.
   – Не надо плакать, девушка, – вдруг сказал командующий. – Зачем плакать? Все умрем, а он хорошо умер, лучше умереть нельзя.
   Он посмотрел в спокойное, строгое, гордое лицо и сказал совсем тихо, так, что никто не услышал:
   – Прощай, подполковник. Спи.
   Повернулся и, сильно сутулясь, вышел.
   В четырнадцать часов пошел проливной дождь, по солнце тотчас же выглянуло вновь, и залив опять засверкал так, что на него больно стало глядеть, и небо опять стало голубым и чистым, только вода еще долго и шумно сбегала меж каменьями скалистой дороги, ведущей на кладбище, да у людей, провожающих Александра Марковича в последний путь, почернели от влаги флотские кители.
   Мотор грузовика громко завывал на крутых подъемах, и шофер Глущенко говорил сидящей рядом с ним Лоре, что у него "перепускает сцепление", но Лора не слушала Глущенко и смотрела перед собою на спины офицеров, несущих на подушечках ордена Александра Марковича. У Лоры было тридцать восемь и три – она простудилась, но на похороны все-таки отправилась и поехала в кабине машины, убранной кумачом и траурными лентами.
   – Как ты думаешь, Глущенко, – спросила она вдруг. – Есть вечная жизнь или ее нету?
   – На одни только тормоза и надеюсь, – сказал Глущенко, – ну ничего сцепление не берет, чувствуешь? Был бы товарищ подполковник живой, попало бы мне за это дело. Во, перепускает, – во, во, слышишь? Мы с ним давеча в город ездили, так он мне сразу замечание сделал: "Глущенко, Глущенко, перепускает у тебя сцепление."
   Лора не ответила.
   – Ну ладно, – сказал Глущенко, – вернусь, сразу доложу начальнику гаража. А не сменит сцепление – до начальника тыла дойду. Товарищ подполковник желал, чтобы порядок навести в автохозяйстве? Желал? Ну, и будьте любезны!
   Он еще прислушался к своему сцеплению и добавил:
   – А насчет вечной жизни, Лариса, то так сразу не ответишь. Смотря по тому, как на свете жил и чего на нем делал.
   Вновь загремел оркестр – и играл долго, до поворота дороги, по которой машины не могли идти, так тут было узко и так круто срывался к заливу обрыв. Здесь Глущенко зажал ручные тормоза, и сзади летчики открыли кузов и подняли гроб на свои могучие плечи, и он как бы поплыл над сотнями обнаженных голов, над серыми каменьями и над заливом, блестящим и переливающимся внизу. Ветер свистел тут на высоте так пронзительно, что порою заглушал медь оркестра, и от этого сочетания ветра и медленных медных звуков у Лоры вдруг стеснило грудь, но она не заплакала, как плакала все эти дни, а тихо пошла вперед – среди летчиков, которые ее обгоняли в своих шлемах и комбинезонах, в капках и унтах, с рукавицами за поясами – прямо с аэродрома, из машин, только что "из воздуха".
   Тут были и замасленные техники, и доктора из первого хирургического и из терапии, тут были сестры и санитарки, Харламов, Тимохин, Лукашевич и многие другие – знакомые и незнакомые.
   При входе на кладбище толпа стиснула Лору, и она оказалась рядом с Барканом. Он посмотрел на нее, как будто они сегодня еще не виделись, и сказал:
   – Так-то вот, Лора, вон какие у нас дела…
   В свисте морского ветра Мордвинов сказал короткую речь, и тогда все, кто тут был из военных людей, вынули пистолеты, и трижды прогремел салют – нестройный и суровый, который долго и громко повторяло зхо в скалах. Баркан тоже стрелял, и было странно видеть его руку с пистолетом, так же, впрочем, странно, как видеть стреляющих Харламова, Лукашевича, Тимохина и других докторов.
   А потом, когда спускались вниз к гарнизону, Ольга Ивановна подходила то к одному человеку, то к другому и негромко говорила:
   – Зайдите, пожалуйста, к нам на часок. Второй корпус, вторая парадная.
   Лора уехала с Глущенко и с Анжеликой вперед, и когда все пришли с похорон, то кровати в комнате Ольги Ивановны и Анжелики были убраны и во всю комнату стояли столы, на которых кок Сахаров расставлял горячие пироги, покрытые полотенцами, консервы из дополнительного пайка и разную другую снедь. И Анжелика с распухшими от слез глазами, но с деловитым выражением лица раскладывала вилки и салфетки.
   Народу собралось очень много, из своих никто не садился, кроме Баркана и Ольги Ивановны; многие стояли у двери в тесноте, но никто не уходил. И Лора тоже не ушла, хоть у нее и кружилась порою голова, и Мордвинов, который говорил первую речь, казался ей то толстеньким и маленьким, то вдруг вытягивался и превращался в длинного и худого.
   После Мордвинова говорил Тимохин, который знал Александра Марковича очень давно, и говорил про давние времена, про какой-то институт скорой помощи, где Левин дежурил однажды ночью и куда привезли гражданку, якобы проглотившую из ревности иголки. Рассказывая, Тимохин начал слегка улыбаться, и все за столом стали улыбаться, потому что нельзя было не улыбаться, слушая о том, как гражданка отрицала, что проглотила иголки, а Александр Маркович говорил ей, что он не может теперь ничему верить, никак не может, он должен обязательно прооперировать и найти иголки.
   Чем дальше говорил Тимохин, тем дружнее смеялись гости за столом, а некоторые и смеялись и утирали слезы в одно и то же время, потому что опять увидели Левина таким, каким он был, – живым, смеющимся, веселым, быстро шагающим по госпитальному коридору…
   Затем Харламов сделал сообщение о результатах испытаний спасательного костюма в Москве. Федор Тимофеевич прислал оттуда письмо. Испытания прошли успешно.
   – Успешно-то успешно, – сказал Тимохин, – но не надо забывать, что там пустил крепкие корни полковник Шеремет.
   – Ну и шут с ним! – жестким тенором ответил Харламов. – Мы эти корни повыдергаем, какие бы они ни были крепкие. Александр Маркович драку начал, а мы ее кончим, иначе нам стыдно будет друг другу в глаза смотреть.
   – Трудно Шереметы-то выдергиваются! – вздохнул Тимохин.
   И вдруг все заговорили разом. Это случилось так неожиданно, что поначалу Лора даже не поняла, о чем идет речь, и спросила у Ольги Ивановны, но она не ответила, жадно и сердито вслушиваясь в слова Лукашевича насчет какого-то дополнительного наркотизатора.
   – Сестра может наркотизировать, – покраснев, закричал Баркан, – это на практике бывает очень часто. II вообще Левин доказал свою правоту не словами, а делом, – да, да, не отрицайте! Ольга Ивановна может подтвердить. И товарищ Дорош может подтвердить. И я, кстати, совершенно объективен, у нас не такие были отношения с подполковником Левиным, чтобы меня можно было упрекнуть в пристрастии. Верно, товарищ Дорош?
   – Верно! – сказал Дорош. – Подтверждаю полную объективность.
   – Так вот, товарищ полковник Лукашевич, – вновь закричал Баркан, – мы в нашем госпитале забыли, что такое обработка тяжелых ран конечностей под местным обезболиванием. Александр Маркович категорически.
   – И совершенно правильно! – сказал Тимохин.
   – А послеоперационное течение! – закричал Лукашевич. – Я на конференции утверждал и с Левиным спорил и сейчас буду спорить…
   Мордвинов застучал по столу ладонью и попросил говорить потише. Ольга Ивановна сияла с полочки левинскую тетрадь, и Харламов стал ее перелистывать. Потом вслух прочитал один абзац. Баркан закурил. Кок Сахаров принес большой медный чайник с чаем и поднос с кружками.
   – Прошу прочитать записки товарища Левина, – сказал Мордвинов. – Думаю, всем это интересно.
   – Воскресенская, тебя на крыльцо вызывают, – шепнул Жакомбай Лоре.
   Когда она выходила, Харламов начал читать.
   На крыльце ее ждал высокий, черноволосый и черноглазый старшина – стрелок-радист. Вечернее солнце заливало всю его сухую, мускулистую и статную фигуру обильным и теплым светом. Старшина смотрел па Лору прищурившись и молчал.
   – Вот нашел время, – сказала Лора. – Некогда мне сейчас.
   – Поминаете? – спросил старшина.
   – Поминаем, – ответила Лора. – Ваших там много. Майор Плотников и майор Гурьев… Ватрушкин тоже…
   – Лора, я за ответом, – почти строго скатал старшина. – Или так, или иначе…
   Глаза его зажглись и погасли. Он придвинулся к ней и положил свою ладонь на ее горячее запястье. Она по привычке быстро посчитала родинки на его щеке: пять.
   – А если я мамаше твоей не поправлюсь? – спросила она. – Или сестричке? Тогда как?
   – Понравишься! – уверенно сказал старшина. – Об этом пусть у тебя голова не болит…
   Когда Лора вернулась в комнату, Харламов закрывал левинскую тетрадь. Все молчали.
   – Ну что ж, – сказал Мордвинов, – дело серьезное и весьма интересное. Я рекомендовал бы доктору Баркану продолжать ведение записей, начатых Александром Марковичем. Что же касается до вопросов общего обезболивания при обработке ранений конечностей в масштабах флотских, то мы это, разумеется, решим в ближайшее время. Ну, а потом, естественно, обратимся в Главное Управление, к высшему начальству. Taк, полковник Харламов?
   – Так, – твердо ответил Харламов. – И через голову Шеремета.
   Все встали.
   И по дороге на пирс опять заспорили с Лукашевичем, который считал, что вводить левинский метод во всех госпиталях преждевременно.
   – Ну хорошо, на сегодня хватит, – сказал Мордвинов. – Вот ночью посмотрю тетрадку Александра Марковича и завтра дам настоящий бой. Дадим им всем бой, Алексей Алексеевич?
   – Дадим! – уверенно и спокойно ответил Харламов.

   Ленинград. 1949




скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

Поделиться ссылкой на выделенное