Юрий Герман.

Подполковник медицинской службы

(страница 15 из 17)

скачать книгу бесплатно

   – Там, видишь ли, было много времени для размышлений, и вот, когда меня особо мучила рука…
   Глаза его выразили удивление, он улыбнулся и, вглядываясь в Левина, произнес:
   – Простите, пожалуйста, подполковник, я задремал, а в это время вы тут очутились. Здравствуйте! Что это вы так похудели? Работы много?
   И, продолжая улыбаться, по-прежнему вглядываясь в Левина светлыми, блестящими и серьезными глазами, добавил:
   – Очень рад вас видеть.
   – Так мы ведь уже виделись, – сказал Левин, – и разговаривали даже.
   – Да? – нисколько не удивился Плотников. – Я теперь, знаете ли, многое стал забывать. Странное состояние. Это пройдет?
   – Обязательно. Вам только спать побольше надо.
   – Я и сплю все время. Там спал, куда нас вначале доставили, на катере спал и тут сплю. А может быть, это я умираю?
   Левин улыбнулся и покачал головою.
   – Нет, – сказал он, – вы не умираете. Так не умирают.
   Плотников вздохнул, помолчал, потом ответил:
   – Ну и отлично, если не умираю. Впрочем, это все по-разному бывает. Вот я Настеньке давеча рассказывал, что там у меня был период, когда самым трудным казалось не застрелиться. Меня рука тогда очень мучила, и вообще положение было безнадежное, так вот Федор Тимофеевич и придумал формулу, что ты, дескать, Плотников, сейчас затрудняешься жизнью.
   – Затрудняешься жизнью? – с удивлением повторил Левин.
   – Да, так он сказал – затрудняешься жизнью. И тебе надо через этот период перейти, потому что ты командир и большевик, ты коммунист Плотников, и ты обязан перейти через этот рубеж так же, как через все иное перешел. Вот это и было самое трудное. Слышишь, Настенька?
   Настя кивнула головою и еще ниже наклонилась к Плотникову.
   – Устал, – сказал он. – Вот так десять слов скажу и устану… Надоело это состояние, подполковник. И сам я себе надоел с этой слабостью и болями.
   Он брезгливо поморщился и закрыл глаза. Левин еще посидел немного, глядя на Плотникова и думая о тех словах, которые он только что сказал, потом поднялся, взявшись рукою за изножье кровати, и сразу же почувствовал, что идти не может. Где-то близко словно бы зазвонил ему в уши колокол, от этого колокола помчались радужные, колеблющиеся круги, и тотчас же все стихло, оставив только одну нестерпимую и острую боль, которую он не смог скрыть и не смог вытерпеть. Хрипло застонав и услышав свой стон, он привалился к изножью плотниковской койки и пришел в себя уже раздетым и уложенным на вторую кровать в той же палате, где лежал Плотников. То, что он лежит вместе с Плотниковым, почему-то обрадовало его, но тут же ему стало неловко, и он громко сказал Насте, по-прежнему сидевшей в кресле с ногами:
   – Напугал я вас, а?
   Ольга Ивановна зашикала на него, но он не обратил на ее шиканье никакого внимания и опять спросил:
   – Очень стало страшно? Это у меня теперь бывает, боли такие дурацкие, но они быстро проходят.
Полежу немного и встану, правда, Ольга Ивановна?
   Ему почему-то казалось, что лежит он недолго, что еще вечер, и, помолчав, он спросил:
   – Раненых не привозили?
   – Не привозили, – ответила она, – но наступление началось.
   Он слегка приподнялся и заглянул ей в глаза.
   – Правда?
   – Правда. Рассказывают, что командующий повел штурмовиков, а лучше сами послушайте!
   И она сделала движение головой кверху и замерла. Он тоже напрягся и даже закрыл глаза, чтобы лучше слышать: длинное, сильное и смутное гудение идущей армады машин донеслось до него.
   – Мы с полчаса на крыльце стояли, – сказала Ольга Ивановна, – все слушали. Идут и идут. Как начало светать, так и пошли. Сколько тут служу в авиации, никогда не думала, что так много у нас машин. Даже смотреть страшно.
   И она улыбнулась почему-то растерянно.
   – Ну, хорошо, – сказал Александр Маркович, – вы себе идите, дорогая, а этой девушке скажите, чтобы отвернулась. Я одеваться буду.
   Ольга Ивановна хотела что-то сказать, но промолчала. Он оценил это ее молчание и как бы в благодарность потрепал ладонью ее локоть. Потом поднялся, принял душ в еще пустой госпитальной душевой и долго брился перед маленьким зеркальцем, стараясь не замечать страшных изменений, происшедших с его лицом. Затем пришил чистый подворотничок к кителю и, поднявшись в ординаторскую, велел принести себе чаю покрепче. Чай ему принесла Анжелика– сизо-красная, суровая.
   – Вот что, Анжелика, – сказал он ей, вылавливая ложечкой чаинку из стакана, – попрошу вас иметь теперь всегда наготове шприц и прочее необходимое мне. Пусть эти наборчикн в пригодном для употребления виде будут и в операционной, и в перевязочной, и, например, тут. Вы понимаете мою мысль?
   Анжелика кивнула, и это получилось у нее похоже на поклон.
   – А теперь мы с вами немножечко займемся терапией, – продолжал Александр Маркович. – У меня дела осталось еще порядочно, и я хотел бы подольше иметь приличную форму. Эта мысль вам тоже понятна? Дa вы садитесь, Анжелика, я сейчас рецепты буду писать…
   И он принялся выписывать рецепты, вздев на лоб очки и порою ненадолго задумываясь. Он выписал раствор атропина, разведенную соляную кислоту, пантокрин, а потом подробно, иногда раздражаясь и даже покрикивая по старой привычке, обсуждал вместе с Анжеликой диету на будущее, и было похоже, что речь идет не о самом докторе Левине, а о совершенно постороннем человеке, об одном из тех, кто лежит сейчас в госпитальных палатах.
   Когда диета была тоже выяснена, Александр Маркович облачился в халат, положил в карман пачку папирос и пошел в приемник, где поджидала раненых Ольга Ивановна. Но раненых не было пока что ни одного человека, и им обоим – Левину и Варварушкиной-стало от этого поспокойнее. Подполковник посидел тут еще с полчаса и отсюда отправился в палату к Курочке, с которым еще не говорил толком, потому что возле него постоянно скучала его красивая жена, попавшая сюда, в эту их жизнь, словно с другой планеты и чем-то раздражавшая Левина. Но сейчас Веры Васильевны не было, Хоть ее недавнее присутствие и ощущалось по запаху крепких, непривычных в госпитальных палатах духов. Инженер не спал, и по его взгляду Александр Маркович увидел, что Курочка обрадовался ему.
   – А, доктор! – только произнес он, но это значило гораздо большее.
   – Доктор, доктор! – передразнил Левин, и это тоже значило гораздо больше того, что он сказал. – Доктор. Я много лет доктор, и что из того?
   Он сел. Они оба помолчали, потом инженер подмигнул ему одним глазом и шепотом сказал:
   – Нагнитесь сюда, я вам привез кое-какие новости.
   – Именно?
   – Дело в том, что я придумал для нашего с вами костюмчика то самое усовершенствование. Помните, мне что-то не нравилось в костюме. И вы на меня орали. Кстати, вы по-прежнему орете?
   – По-прежнему! – ответил Левин с вызовом.
   – Так вот, сейчас бы вы, конечно, на меня наорали, – продолжал Курочка, – но я у вас в госпитале. И поэтому у меня преимущество. А теперь разрешите вам напомнить суть дела: летчик, как вам известно, может падать и в бессознательном состоянии. Следовательно, он может упасть лицом вниз. А если он упадет лицом вниз, то так или иначе захлебнется, пусть даже наш костюм и сработает полностью. Просто лицо летчика будет погружено в воду, понимаете?
   – Понимаю, – сказал Левин. – Из-за этого мы и законсервировали работу.
   – Еще бы не законсервировать! Значит, дело в том, чтобы обеспечить падающему автоматический поворот на спину. Этот автомат я и сконструировал на досуге. Поправлюсь – испытаем. Просчета быть не может.
   У Левина сделалось испуганное лицо.
   – Где же это вы придумали? Там? – спросил он, показав рукою на окно.
   – Нет, не. там, – улыбаясь, ответил Курочка, – там, куда вы изволили показать, – Москва. Я же был в другой стороне.
   – А ну вас к черту! – крикнул Александр Маркович. – Что же вы мне голову морочите? Вы же понимаете, о чем я спрашиваю. Вы придумали это в тех обстоятельствах?
   Курочка помолчал, потянулся и ответил наконец подробно.
   – Дорогой Александр Маркович, – сказал он, – некоторое время мы жили там чрезвычайно спокойно, и это спокойствие при полной безнадежности будущего было самым страшным для всех нас. Работа же отвлекала меня, например, от мыслей насчет безнадежности и бесславного конца жизни. Кроме того, мне казалось, что в крайнем случае я буду иметь возможность радировать сюда нашим кодом все то, что будет мною сработано, и, странное дело, эти мысли взбадривали меня, настраивали меня на сентиментальные, по не лишенные основания мысли по поводу единственного бессмертия, в которое мы способны верить. Да и в самом деле, смешно нам с вами предполагать, что души наши впоследствии будут принадлежать, допустим, кошечкам или собачкам. Так? Следовательно, только дело способно в какой-то мере обессмертить человека. Я не раздражаю вас длинными разговорами?
   – Нет, – сказал Левин, – почему же? Я и сам об этом думаю довольно часто… – И виновато улыбнулся.
   – Я в последнее время стал почему-то много говорить, – тоже улыбнулся Курочка, – жену совершенно заговорил. Она вам, наверное, жаловалась? Впрочем, все это вздор, все от праздности. У вас папироски нет?
   – Есть, – сказал Левин. – Но вам я не дам. Вам не надо сейчас курить.
   Курочка укоризненно посмотрел на Левина и вздохнул.
   – Что же вы там все-таки делали? – спросил Александр Маркович. – Я спрашиваю не потому, что так уж любопытен, а потому, что не представляю себе вас на этой работе. – Он подчеркнул «этой» и значительно посмотрел на инженера. – Или не будете говорить?
   – Не буду, – сказал Курочка. – Трудно было, Александр Маркович, вспоминать не хочется. Тут тепло, тихо, спится спокойно, нет, не хочу вспоминать.
   И он даже засмеялся от радости, что не будет вспоминать и что тут тепло и спокойно спится. Потом добавил:
   – Какао приносят и уговаривают попить, утром блинчиками угощали, а я не доел. Интересно. Вообще, чрезвычайно много интересного. Жена приехала, мы ведь с нею очень долго не виделись, она рассказывает, я слушаю. Не дадите папироску?
   – Не дам.
   – Вам просто жалко.
   – Ну и что?
   Пришла Анжелика и вызвала его в сортировочную. Прибыли раненые.
   – Оттуда? – спросил он по дороге.
   – Нет, – строго ответила Анжелика, – несчастный случай. Какая-то поперечная пила сломалась и поранила их. Они из тыла.

   Достоуважаемый майор!
   Вот Вы удивитесь: Ваш-то муж, Ваш-то генерал к нам приехал! Можете себе представить! Сам лично, собственной персоной его великолепие наш академик! И что страху нагнал, и что только делалось, и как мы все трепетали!
   Чтобы не забыть – спасибо за фуфайку. Но должен отметить – лучше бы занимались панарициями, нежели вязанием фуфаек. Фуфайка хороша – спору нет, но ведь Вы у нас доктор, а для вязания фуфаек Ваше образование не нужно.
   Спасибо за книжки. Книжки хорошие, но я их читал. Вообще, сейчас все совсем иначе, чем когда-то. Мы – фронтовые хирурги – получаем все, что выходит, и читаем все, что получаем. Так что просил бы к нам сверху вниз не относиться.
   Могу сообщить Вам свои впечатления о Вашем супруге и моем друге Н. И. Состояние его здоровья – отличное, жизненный тонус не оставляет желать лучшего, как ученый он произвел на всех наших флотских врачей прекрасное впечатление: какая широта, какой живой интерес ко всему действенному, какая способность к анализу, какое умение обобщить, развернуть перспективу, увидеть самое существенное и главное.
   Короче говоря, несмотря на все пережитое, Н. И. остался на высоте той моральной чистоты, которая так пленила нас в юном студенте-большевике. Та же невероятная требовательность к себе, то же чисто русское лукавое добродушие, тот же размах и неиссякаемое трудолюбие.
   Может быть, когда-нибудь Н.И. расскажет Вам о той роли, которую он сыграл в моей жизни в эти трудные для меня дни. Впрочем, вряд ли. Это не тот характер, который способен рассказывать о себе. Но Вы тем не менее должны знать, что, любя Вашу семью с молодих лет, я нынче еще более ощутил ту спокойную силу, которая цементировала нашу дружбу и которой мы целиком обязаны Николаю Ивановичу.
   Ваш муж – золото. Но я тоже молодец. Пожалуйста, не думайте, что я хуже. Я, может быть, лучше, и Вы еще пожалеете, что не вышли за меня замуж. А какой я нынче хорошенький в фуфайке, связанной Вашими ручками!
   Еще немного про Вашего мужа.
   Мы, хирурги, давали в его честь обед. Обед по нашим прифронтовым условиям был роскошный. Присутствовало наше командование, говорились речи, а один старый врач-хирург, участвовавший еще в прошлой германской в качестве зауряд-врача, даже прослезился. Вопрос, о котором он говорил, был вопрос чисто принципиальный, и говорил старик интересно. Речь шла о народной войне и о том, как народное команование дает воюющему народу все лучшее, что есть в государство, в частности лучших представителей науки в лице, например, Н. И. Говорилось также о том, что мнения таких ученых, как Н. И., в нашей стране имеют решающее значение, что не департаментские чинуши определяют идеи ученого, но совет таких же ученых, и что мы все приветствуем нашего дорогого гостя. Тут все встали и устроили Н. И. форменную овацию. Казалось бы, он должен был поблагодарить в ответном слове, и все бы кончилось умилительно и трогательно. Однако же не тут-то было. Н. И. вынул из кармана свою записную книжку (догадываетесь?), обвел нас всех взглядом и… стал нас бранить, но в какой изящной, в какой милой форме! Он просто нам напомнил кое-что, просто рассказывал, обращал внимание, подчеркивал и т. д. Командующий наш хохотал до слез и, выходя, сказал мне:
   – Ну и человечище! Ах, человечище! Вот так баня, ну и баня! Это называется поблагодарил за гостеприимство. Это называется угостили обедом! Как он насчет обморожений-то прошелся! Что, дескать, хотели быть умнее санитарного управления Красной Армии, местничество завели и сели в калошу. Ах, доктора, доктора, ну вы и народ, оказывается! С вами и-и-интересно, с вами не соскучишься!
   А надо Вам добавить, что командующий наш фигура весьма примечательная, своеобразная и талантливая.
   Видите, как я расписался.
   Это потому, что у нас сейчас только и разговоров о Н. И. Вспоминают, хохочут, за голову хватаются, а некоторые испуганы всерьез и спрашивают, чем же это все кончится?
   Я тоже не знаю, чем все это кончится.
   До свидания. Пишите мне.
   Вообще, барыня, Вы мне очень мало пишете. Может быть. Вы думаете, что слова, которые я написал о Вашем муже, имеют какое-либо отношение к Вам? Ошибаетесь! Решительно никакого. Вы явление глубоко заурядное, доктор, позволяющий себе вязать фуфайки, человек отсталый, которому очень следует держаться за переписку со мною, потому что я воздействую на Вас положительно и тяну Вас кверху.
 Ваш благодетель и подполковник А. Левин



   Доктор Баркан постучал к Левину.
   – Да! – ответил подполковник.
   Сдвинув очки на кончик носа, он надписывал адрес на конверте своим характерным размашистым почерком.
   – Вот изложил пребывание генерал-доктора у нас, – сказал Александр Маркович, – его супруге пишу. Мы все друзья молодости, и близкие друзья.
   Вячеслав Викторович едва заметно улыбнулся.
   – Я уже слышал об этом. И не один раз.
   – Разве? – немножко испугался Левин.
   Потом отложил конверт в сторону и тоже улыбнулся.
   – Что же, все мы люди, все не без греха, – произнес Левин со вздохом. – Не стану лгать, мне было приятно, когда он давеча на обеде сказал обо мне несколько добрых слов.
   Человек с большим научным именем, нет государства, в котором не издавались бы его работы… Вы пришли ко мне по делу?
   Баркан кивнул, и они занялись делами. Погодя заглянула Варварушкина и тоже присела к столу. Потом с треском распахнулась дверь, стремительно влетела Анжелика и пожаловалась на некоего лейтенанта Васюкова, который уже четыре дня не желает выполнить все то, что от него требуется для различных анализов.
   – Ну? – спросил Левин. – Вы желаете, чтобы я обратился к командующему ВВС с рапортом на эту тему?
   – Нет, – трагическим басом воскликнула Анжелика, – нет и еще раз нет, товарищ подполковник, но я не желаю подвергаться оскорблениям. Этот Васюкоз в коридоре сейчас попросил меня, чтобы я за него подготовила… анализы… надеюсь, вы понимаете, о чем идет речь…
   Левин хихикнул, но тотчас же сделал серьезное лицо.
   – Безобразие! – сказал он. – Я надеюсь, что майор Баркан призовет лейтенанта Васюкова к порядку. Так, товарищ Баркан?
   Баркан наклонил свою лобастую голову и тотчас же отправился распекать летчика.
   Но ходячий Васюков куда-то запропастился. В шестой палате два голоса печально пели:

     Меня не греет шаль
     Осенней темной ночью,
     В душе моей печаль,
     Тоска мне выжгла очи.

   Баркан медленно пошел по коридору, потом возвратился и еще послушал.

     Осенней ночью я с ним прощалась
     И прошептала, как на беду:
     С тобою, милый, я здесь прощаюсь,
     А завтра вновь я к тебе приду…

   Сердце его билось тяжко, глаза горели. Он потер щеки ладонями и почти громко сказал:
   – Доктор Левин Александр Маркович, простите ли вы меня?
   Впрочем, может быть, он ничего не сказал, а только услышал свою мысль. Но эта мысль была еще неточной, неточно выраженной. В сущности, Александр Маркович вовсе не такое чудо, если присмотреться внимательно. Нужно посмотреть пошире, оглянуться повнимательнее на всех, кто живет и работает, кто вылечивается и поступает в госпиталь.
   В палате по-прежнему пели:

     Скажите, люди, – ужель иная
     И он не любит теперь меня.
     Когда-то я ему родная —
     Теперь чужая навсегда.

   А доктор Баркан все ходил и ходил по коридору и все думал, потирая щеки ладонями. Думал про бутылку шампанского, с которой пришел когда-то к Александру Марковичу, думал про то, как разговаривал с некоторыми ранеными, думал о себе и о своей длинной жизни, и о том, что он здоров и будет жить еще долго, но как-то иначе, а как иначе – он не знал. Но тотчас же обозлился на себя за все эти мысли и отверг их, не замечая того, что, как бы раздраженно он ни отстранялся от собственной внутренней жизни, там, помимо его разума, уже началась своя сложная работа, которая совершалась непрерывно и зависела только от окружающей его и вечно изменяющейся жизни.
   Да и что он мог заметить, когда уже давно жил иначе, чем в первые месяцы своей работы здесь?
   Раненых привезли ночью, и не слишком много.
   Левин с папироской в зубах спустился в сортировку и узнал, что наступление началось. Работая, он слушал рассказы о том, как и где прорвали опорные пункты противника, как высаживались десанты и каким образом действовала пехота. И постепенно, вслушиваясь в разговоры, понимал, что эти раненые иные, чем раньше. Это были сплошь раненые-победители, необычайно обозленные тем, что им не удастся встретить день победы на фронте, а придется встречать его в госпитале.
   Им было что рассказать, и то, что они рассказывали тут, в сортировке, сразу уходило наверх по палатам. Спящие просыпались, в коридорах было полно ходячих больных, тут пересказывалось со всеми подробностями то, что привезли с собою из наступления «новички», назывались фамилии моряков, пехотинцев и летчиков, номера полков и дивизий, и то и дело кто-нибудь вдруг вскрикивал шальным голосом:
   – Это ж мои! Мои пошли! Товарищи дорогие, это ж мои пошли!
   И в сортировке раненые говорили Александру Марковичу примерно одно и то же: что с такими ранениями, как у них, отправлять в тыл смешно, что они позориться не желают, что они напишут рапорты куда следует и что кое-кому не поздоровится. Особенно наскакивал и петушился очень бледный старшина с перевязанной головой, в немецком ботике вместо сапога. У старшины были не мецкие сигареты, он их всем предлагал и в лицах показывал, как он с ребятами выбросился с «катеришек», как они залегли и тотчас же сделали бросок вперед и уже пошли не останавливаясь, так как фашисты бегут.
   – Вот бегут! – кричал он. – Морально они кончены, понимаете, товарищ военврач?
   А у меня пулеметчики. Они мне говорят: перевяжешься – и сразу обратно дуй, нам без тебя как без рук. А меня за конверт и в кружку. Товарищ военврач, я вас убедительно прошу!
   – На стол! – сказал Левин.
   Трое других прикидывали, сколько осталось до полной капитуляции фашистов, и все выходило так, что oни успеют обратно в свои части только к полному шапочному разбору.
   Дорош в углу в чем-то убеждал толстого, очень расстроенного полковника, который ежеминутно прикладывал руку к груди и говорил:
   – Послушайте, я ведь не сумасшедший, по столько времени ждать этого часа и оказаться на госпитальной койке, посудите сами, не глупо ли это? У меня в дивизионе отличный врач, широкообразованный, не коновал какой-нибудь…
   – Здравствуйте, – сказал Левин, – что за базар? Тут не торгуются, полковник.
   Сейчас мы вами займемся. Приготовьте мне полковника. А у вас что, лейтенант? Ничего?
   Вы попали ошибочно? Очень приятно. Здравствуйте, товарищ матрос! Легкое ранение, не затронувшее костей и кровеносных сосудов? Александр Григорьевич, тут один матрос, он по образованию врач, разберитесь. Сам все знает. Это что за герой, Ольга Ивановна? Болит?
   Очень? Можно дать пока что морфий, Ольга Ивановна. Послушайте, старшина, не изображайте тут в лицах все сражение, слишком шумно для госпиталя. Товарищи, это же майор Седов. Здравствуйте, майор! Сколько лет, сколько зим! Вас сбили? Вы не летали? Но вы же в штурмовой? Извините ради бога. Александр Григорьевич, идите скорее сюда, тут начальник нашего наградного отдела. Ну? Как это вас угораздило?
   Майор лежал со значительным выражением лица, улыбался и молчал. Потом попросил Левина наклониться к нему и произнес шепотом:
   – У меня во всех карманах ордена и документы. Тридцать девять орденов. Попрошу, чтобы приняли и записали по акту. Поехали на аэродром подскока – туда только что сели наши машины – и заехали к фашистам. Поверите, фрицы с автоматами прямо в машину залезли. Шофер лихой – газанул, мы и удрали. Но ордена меня невероятно беспокоят.
   Покуда Седов сдавал ордена, все на него смотрели. Ну и майор! Тридцать девять орденов, из них одиннадцать Красного Знамени. А с виду парень – ничего особенного.
   Майор лежал розовый, застенчивый, серьезный. Дорош писал акт, положив на колено папку. Два матроса смотрели, смотрели, потом тот, что потолще и почернее, сказал:
   – Да, товарищ, об таком хозяйстве можно побеспокоиться. Тридцать девять орденов. С ума сойти!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

Поделиться ссылкой на выделенное