Юлий Буркин.

Королева белых слоников (сборник)

(страница 3 из 21)

скачать книгу бесплатно

   Он внимательно оглядел меня с головы до ног. Мне стало неуютно в своих старых потертых джинсах.
   – Неужели ошибка так велика? – быстро заговорил он сам с собой. – Но ведь это значит – полный провал. – Он снова глянул на меня. – Какой, вы говорите, век?
   – Конец двадцатого.
   – Боже, боже! – сокрушенно бормоча, пришелец заметался по комнате. – Я провалил Задание. А это значит, что меня ждет Полная Замена Личности.
   Тут он, как вкопанный, остановился посередине комнаты и нехорошо посмотрел на меня.
   – То-то я гляжу, странно тут у вас. Подозрительно-с. Свет, вот. Говор… Не от Бога это все. Да и вот, право, штаны-то – латанные-перелатанные, комнатушка – не дворец, да-да, а какие вольности себе позволяете. – И его липкий холодный палец ткнулся в молочно-белую поверхность изваяния, оставив на левой груди жирное серое пятно.
   Ах, ты, сукин сын!
   Я молча сгреб его в охапку и поволок к окну.
   – Пардон! – заверещал он. – Не хотел обидеть ваших чувств.
   – Давай, вали отсюда!..
   – Но Контакт… Прогресс…
   – Я те щас законтачу! Искры посыплются. Ну?!
   – Я сам, позвольте, я сам, – повизгивал пришелец суетливо карабкаясь на подоконник. Фалды его фрака раздвинулись, выставляя на свет божий готовые лопнуть от натяжения панталоны. И так он был жалок, что я не удержался и помог ему. Пинком. Неожиданно он оказался легким и упругим, как гуттаперчевый мячик.
   – Адью! – крикнул я ему вдогонку, когда немного пришел в себя. Он к тому времени уже докувыркался до четвертого этажа. Там он завис на мгновение, а потом стал по-мультипликационному плавно снижаться, растопырив скрюченные руки и ноги. Вот он поравнялся с «тарелкой» и вдруг стал худеть на глазах. Нет, плющиться, будто воздух выпустили. Вот уже плоский, как собственная фотография, он принялся медленно, начиная с ног, втягиваться в узкую щель под иллюминатором, которую я раньше и не заметил. Наполовину исчезнув в недрах корабля, пришелец загнулся, как лист бумаги, вверх обращенным ко мне блином старушечьего лица и, недобро прищурившись, шевеля губами, погрозил мне плоским, как гвоздь из-под трамвая, пальцем. Ледяные проволочки протянулись по моей спине. Наконец он исчез окончательно, оставив в ночной тишине звук, похожий на поцелуй.
   Свет в моей комнате мигнул и погас.
   Тарелка мелко задрожала – так, что во всем доме задребезжали стекла, потом затарахтела, закудахтала, как «инвалидка», накренилась и завертелась-завертелась все быстрее, потом подскочила и со свистом ввинтилась в небо, оставляя за собой белый ехидный хвост.
   Скатертью дорога. Своих полно.
   Этажом выше что-то сердито стукнуло и сонный голос профессиональной соседки отогнал от трона тишину:
   – Вот позвоню, куда следует! Разъездились тут.
Дня им мало!..
   – Мяу, – отозвался кто-то еще выше.
   И тишина воцарилась.
   А гроза-то кончилась. Почти кончилась. Я повернулся, шагнул от окна к выключателю… и на что-то наступил. На что-то мягкое. При свете оказалось – кусок колбасы. Полукопченой. У этого, наверное, из кармана выпал. Вот тебе и завтрак – межзвездный бутерброд. А это еще что?
   Поднимаю. Розовый параллелепипед из какого-то пластика. Похож на кусок мыла. Но твердый. Повертел так и сяк. Ни швов, ни соединений, взгляд не на чем остановить. Встряхнул. О! С каждым взмахом руки из него вылетало по слогу:
   – Ска… тью… га… их… лно.
   Ну, все ясно. Я сунул предмет в карман. А что, собственно, ясно? А, ладно, потом разберусь. Не до того. Идут они все куда подальше. Мне дело надо делать.
   И я вернулся на рабочее место.
   Но нет. Что-то пропало. Ведь сейчас – самый ответственный момент: пора вдохнуть в тебя жизнь. А я даже просто сосредоточиться не могу. Разгон нужен. Вдохновение. Вот что; расскажу-ка я про университет, я же обещал. Расскажу. Для разгона.
   Итак, университет.
   После армии мы с Юриком поступили на филфак. Стоит отметить, что впечатления от сего храма науки и рассадника вольнодумия у меня остались самые положительные. Во всяком случае, весело было.
   Хулиганили мы здесь уже не по-школярски, а по-новому, интеллигентно. Представьте себе, например, первую лекцию. Девушки, затаив дыхание, ждут, что скажет им стоящий у доски преподаватель – высокий, довольно молодой и обаятельный мужчина, обладатель строгого серого костюма и строгого умного лица.
   Вот он откашливается и весомо произносит:
   – Что ж, начнем. Прошу запомнить: фонетика – есть наука о звуках.
   Несколько мгновений длится значительная пауза, и вдруг она прерывается не менее весомо произнесенной фразой:
   – Я рад.
   Лектор от неожиданности теряется, напряжение спадает, кое-где раздаются смешки, и десятки девичьих голов, украшенных в честь начала учебы изысканными прическами, поворачиваются на 180 градусов. У окна, закинув ногу на ногу и невинно ухмыляясь, сидит ваш покорный слуга.
   А друг мой Юрик имел иную методу выбивания преподавателей из колеи. Стоило лектору заикнуться о каком-либо ученом или писателе, как с конца аудитории к нему спешила записка примерно следующего содержания: «А правда ли, что в нашем городе проживают близкие родственники этого выдающегося человека?»
   Согласитесь, стыдно читать о ком-то лекцию и не знать, что в твоем родном городе живут его близкие родственники? И, не ожидающий подвоха лектор, начинает юлить и трепыхаться, мол, да, известно, что в 1908-м году двоюродный брат внучатого племянника жениной тетки сего замечательного человека был выслан в Сибирь и вполне вероятно… И т. д., и т. п…
   А мы сидим и с умилением смакуем это трепыхание, как кошка глядит на вынутую из банке и брошенную ей на съедение осоловелую, но еще живую рыбеху.
   Случалось, правда, что очередной лектор честно признавал свою некомпетентность в области генеалогии. Возможно, после этого он и чувствовал себя не совсем на высоте, зато мы, напротив, проникались уважением к такой беззащитной честности.
   Кроме того, мы частенько писали стихи. Нет, настоящие стихи мы писали дома, в одиночестве, и никому не показывали. Я говорю не о настоящих, а о тех, что «для хохмы». Писали мы их, в основном, с Юриком на пару. А по завершении пускали их по рядам в форме «открытых писем», дабы повеселить сокурсников.
   Вот, например, какое неожиданное отражение получила трагедия троянского ясновидца в «стихотворении», написанном на «античке»:
 //-- Лаокоон --// 

     Лаокоон кричал змее:
     «Но как же быть моей семье?!»
     А змей ответил: «Извиняй,
     Никак не быть. Ам-ням-ням-няй».


     А после, обернувшись хвостом
     И вытянувшись длинным ростом,
     С змеихой лежа на песке,
     Он в смертной пребывал тоске.


     «Лаокоон, – стенал он, – бедный,
     Погиб ты славно, как и жил,
     Я буду помнить образ светлый…»
     Сказал… и яйца отложил.

   Как я уже сообщал, подобные произведения мы пускали по рядам, и дальнейшая судьба их нас не интересовала. Но дважды по чистой случайности эти послания, бумерангом, возвращались к нам. Таким образом, у меня имеется два блестящих примера творчества нашего поэтического дуэта.
   Вот листок, в верхней части которого значится: «Басня». Далее следует:

     Изюбр по фамилии Фрол
     Копеечку денег нашел…

   Тут сие творение внезапно обрывается, но через пару пропущенных строк вновь обозначено: «Басня».

     Летела над болотом моль,
     Навстречу ей – лягушка;
     И говорит она: «Изволь
     В мое, с пупочком, брюшко».


     Но отвечала гневно моль:
     «Доколь?!»

   Это произведение авторы, видно, посчитали вполне законченным и потому, вновь пропустив две строки, продолжили откровения:

     Оставь, не надо, все пустое
     Все суета, все – дым и блеф;
     Скажу тебе словцо простое,
     Скажу я, даже не вспотев.


     Бумажка кончилась, но мысли
     Конца не будет никогда.
     Что ж, дорогой мой, шишли мышли!
     Все остальное – ерунда.

   К чести нашей будет сказано, что бумажка и в самом деле кончалась, так что в отсутствии жизненной правды нас не обвинишь.
   Другой сохранившийся листок богаче по содержанию – одно четверостишие и два крупных «законченных» произведения. Причем над каждым обозначено, кому оно посвящено. Над четверостишием значилось: «Посвящается себе».
   Вот и оно само:

     Лысый от счастья, нежный, как кит,
     Вон он – в ненастье с криком летит.
     С розой в ноздре и с фужером в зубах,
     От часу час превращаясь во прах.

   Второе посвящение не менее лаконично: «Посвящается тебе».
 //-- Буколика --// 

     А помнишь, было дело,
     Когда однажды нам
     Плескаться надоело
     И отдаваться смело
     Бушующим волнам?


     Мы вытерлись, оделись
     И молча по песку
     Пошли, на солнце греясь,
     И вдруг мне захотелось
     Сорвать с тебя лоскут.


     Тебе, несмелой, милой,
     Сказал, мол, скоро ночь.
     Ты улыбнулась криво,
     Хихикнула игриво
     И ускакала прочь.

   Третье посвящение и до сей поры умиляет меня: «Посвящается всем малышам».

     Как по облаку, по тучке
     Прыгали собаки –
     Кнопки, Шарики и Жучки,
     Бобики и Бяки.


     В гости к ним с веселым криком
     Подлетели раки;
     Им обрадовались дико
     Бедные собаки


     И приветственные знаки
     Ракам показали.
     Испугались дико раки,
     Р-р-раз! И ускакали.

   В связи с рифмоплетством мне припомнилась история с плакатами в столовой. История эта такова. Однажды я собрался в универмаг за тетрадками. В автобусе мне на глаза попался плакат-листовка, приклеенный к стенке кабины. На плакате были изображены два мрачноватых типа разного роста. Тот, что поменьше, по-видимому, должен был изображать ребенка. Запечатлены они были в момент преодоления препятствия – полосатого бордюра между тротуаром и проезжей частью. Тот, что повыше, тянул невиданной длины отросток-руку прямо под колесо ближайшей машины к какому-то темному округлому предмету.»Ребенок» же как-то страшновато-неестественно загнул в прыжке голову и, размахивая, словно ветряная мельница, руками (тоже разной длины), устремил на «взрослого» пустой отрешенный взгляд.
   От картинки веяло лекарственным духом инвалидного дома и тянуло могильным холодком. Подпись гласила:

     Бежит за шляпой дядя,
     А ОН – на дядю глядя.

   Плакат был выполнен на добротной лощеной бумаге сочными яркими красками. ОН прочно засел мне в душу.
   Возвращаясь, я обнаружил на задней обложке купленной тетради стихотворение. Вот такое:

     Хорошо по росе
     Прогуляться вдоль шоссе.
     Хорошо, но только НЕ –
     Не по правой стороне!

   Вернувшись в общагу, я двинул в столовую и там, стоя в очереди, прочел над лотком с хлебом:

     Хлеб – наше богатство, его береги,
     Хлеба к обеду в меру бери!

   А чуть поодаль – еще:

     Помни, как дважды два:
     Хлеб – всему голова!

   Эти строки меня доконали. Оказывается, для кого-то то самое рифмоплетство, которым мы занимались от нечего делать, является профессией. Но ведь, чтобы такая «продукция» расходилась, на нее нужен спрос. Неужели тот, кто заказывает, не чувствует фальши?
   И мне пришло в голову провести эксперимент. Про себя я назвал его «Операция ЧФ» (Чувство Фальши).
   Я подошел к девице за кассой.
   – Простите, девушка, кто у вас тут главный?
   Девушка подняла широко открытые красивые, как у теленка, карие глаза.
   – Как это?
   – Ну, кто у вас тут директор, что ли, или начальник?..
   – У нас – заведующая. Но ее сейчас нет. А зачем она вам?
   – Я хотел узнать, откуда у вас эти плакаты, про хлеб.
   – А, – протянула она и разочарованно махнула рукой, – года два назад в тресте дали.
   – И вам они нравятся?
   – А вы – кто?
   – Я из газеты, – не моргнув и глазом, нахально соврал я.
   – Да, очень, очень нужные плакаты, – неожиданно бойко стала «давать интервью» девушка, – нужные и интересные. Вот только жаль, маловато их.
   – А вам нужно больше? Понимаете, наша газета проводит кампанию по привлечению молодых поэтов и художников к нуждам бытового обслуживания. Уже завтра можно было бы принести несколько новых плакатов. Ваша заведующая против не будет?
   – Что вы; Галина Владимировна, наверное, только рада будет.
   И действительно, Галина Владимировна обрадовалась, когда назавтра стены ее столовой украсили новые, еще пахнущие тушью, надписи. Первый из них поощряюще намекал:

     Ты зачем сюда пришел?
     Ну-ка, кушай хорошо!

   Второй энергично советовал:

     Постоянно и неустанно
     Бери к пельменям сметану!

   Далее следовал текст на злобу дня:

     Воровать ложки
     Стыдно немножко.

   Плакат на выходе сначала по-товарищески заботливо интересовался, а затем – удовлетворенно констатировал:

     Уходящий товарищ, ты сыт?
     Зря спросил; это видно на вид.
     (Администрация.) [1 - Эти и другие, отмеченные звездочкой, строчки с согласия автора использованы Сергеем Лукьяненко в повести «Временная суета».]

   С тех пор регулярно, примерно раз в две недели, плакаты менялись, что заметно увеличило приток посетителей. Правда они больше глазели по сторонам, нежели ели.
   К нашим перлам можно отнести следующие призывы:

     Был Гамлета отец, стал – тень.
     Кушай рыбу каждый день!

 //-- * * * --// 

     Стулья наши – общественные,
     Будь бережлив, давай.
     Стул-то, ведь он – как женщина,
     Ножку ему не ломай.

 //-- * * * --// 

     Агрессией пухнет весь зарубеж.
     Время требует: «Ешь!!!»

   А два плаката Галина Владимировна все ж таки забраковала. Ей показалось, что они скорей отпугнут покупателей, нежели привлекут. Первый из них предостерегал:

     Есть пельмени с маслом
     Очень огнеопасно!

   Необоснованность данного заявления заставила нас, скрепя сердце, согласиться с заведующей. Второй забракованный плакат этак ненавязчиво рекламировал:

     Стоит довольно дешево
     Это странное крошево.

   Мы с Юриком ничего предосудительного в этих словах не видели. Но Галина Владимировна категорически отказалась это вывешивать. Однако, проявив незаурядный такт, она выразила надежду, что молодые поэты обиду на нее не затаят и не оставят ее столовую без своего вдохновенного внимания. Операция ЧФ продолжалась.
   Предметом нашей особой гордости стали следующие воззвания:

     Один мой знакомый Глеб
     Кусками бросает хлеб.
     Не знает, наверное, Глеб,
     Как трудно дается хлеб.*

 //-- * * * --// 

     От еды, спиртным запитой
     Никогда не будешь сытым.
     Пусть не лезут в глотку вам
     Распроклятые сто грамм!

   А вот этот плакат Галина Владимировна сперва тоже не хотела вешать, но Юрик, заинтересованный, как автор, излил на нее целое море литературоведческого красноречия, и она, сраженная его эрудицией, покачнулась и сдалась. Теперь на стене красовалось:

     Пальцем в солонку?!
     Стой!!!
     Что ты себе позволяешь?
     Мало ли где еще
     ты
     им
     ковыряешь?!*

   Хотя реакция посетителей всегда была примерно одинаковой, наблюдать нам не надоедало, и мы, бывало, часами просиживали в столовой за каким-нибудь сиротским стаканом компота.
   Особенно, почему-то (может быть Зигмунд Фрейд ответит?), нравилось нам, когда смеялась какя-нибудь симпатичная девушка. Но это-то как раз случалось крайне редко. Именно симпатичные девушки, как правило, без эмоций скользили взглядом по строчкам, затем поправляли что-нибудь в своем туалете и невозмутимо продолжали трапезу.
   Славные были времена. Обо всей этой ерунде я мог бы рассказывать еще долго. Но уже светает. Я должен торопиться. Разошелся, вроде.
   На всю тебя целиком уже стараюсь не смотреть. Хватит с меня благородных экстазов. Работать надо.
   Так. Пятно. Вот же скотина по разуму. Интересно, что это – зависть или страх, или ревность, или что-то еще? А, без разницы. Одним цветом. Стараюсь оттереть резинкой. Не берет. Шкуркой-нулевкой. Без толку. Сколоть? Нет, подобные пятна «с мясом» способна откалывать только жизнь. В этом есть своя правда. Пятно не пристало бы так основательно, если бы это было чуждо твоей натуре. Видно, я тебя бессовестно идеализировал. Да, так всегда. Теперь, с этим пятном, даже больше похоже на правду. Можно раскрашивать.
   В одну руку я беру горсть душистой лесной земляники, в другую – горсть продрогших утренних звезд и бросаю все это тебе в лицо. Краски сами находят себе подходящие места. Теперь румянец. Я отламываю маслянистый и розовый, как крем с пирожного, ломтик зари и размазываю его по всей мраморной поверхности. Так. Волосы. Отрываю кончик хвоста извивающейся в агонии ночи и натираю этой липкой пахучей субстанцией брови, ресницы, волосы.
   Ну, вот. Я позволил себе в последний раз полюбоваться тобой. Сейчас ты такая, как на самом деле. Вот только пятна этого я никогда не замечал. Хотя, где я мог его заметить? Ну, пора.
   Я закрываю глаза и пытаюсь услышать свое сердце. Вот оно – тихое такое «тук-тук, тук-тук». Теперь твое. Ага, вот оно! Бр-р, какое холодное. Знал бы кто, как не хочется. Но надо. И я прижимаю его к своему. Мурашки побежали по телу, и стало трудно дышать. Ничего, потерпим.
   Теперь я уже отчетливо слышу стук своего сердца, но он стал реже и как-то надсаднее, еще бы, ведь теперь оно «раскачивает» и твое.
   Это как искусственное дыхание. И вот, самостоятельная искорка затеплилась в этом маленьком ледяном комочке.»Тук-тук, тук-тук» – уже легче стучится моему, а еще через минуту уже оба сердца в унисон гремят в моих ушах добрым паровым молотом: «Тук-тук!!! Тук-тук!!!»
   Я чувствую, как теплеет у тебя в груди, как высоко вздымается она в первом глубоком вздохе, как чуть приоткрывается рот, и дрожат, как во сне, готовые подняться веки.
   И я, надеясь встретить твой первый лучистый взгляд, спешу проснуться, открыть глаза, окунуться в это отчаянное море…
   Листки, листки, листки. Рукопись передо мной. Пустая комната. Тапок посередине. Пишу-таки. Ну-ну.
   Все правильно, стоит только что-то закончить, как ты теряешь это, а, впридачу, и частицу себя. А ты теперь там, где ты есть на самом деле. Ты проснешься и с удивлением будешь вспоминать странный сон, будто тебя, совсем голую кто-то внимательно осматривает, ощупывает. Было больно. Ты встанешь и впервые в жизни станешь ТАК разглядывать всю себя в зеркале. Очень даже ничего. Вот только эта противная родинка на груди.
   Ты оденешься, соберешь дипломат, и, пройдя через капустный ад студенческой столовой на первом этаже, выйдешь на улицу и вольешься в общий поток, текущий к учебному корпусу. Ты торопишься, Элли, и даже представить себе не можешь, что появилась на свет только сегодня ночью. Что впереди тебя ждет Желтая Кирпичная Дорога, которая ведет в Изумрудный город. И все твои желания исполнятся. Так будет, ведь я написал так. А я – Бог.
   Итак, центр мира создан. Вертись, Вселенная!
   Чтобы взбодриться, я резко поднимаюсь. Из кармана вылетает:
   – Лось…
   Запускаю руку и извлекаю оттуда прямоугольный розовый предмет. Встряхиваю несколько раз.
   – … тись… ная!.. – отзывается он и замолкает, хоть затрясись. Ну, все ясно.
   А что, собственно?
   – Бом-м-м… – неожиданно раздается заблудившийся раскат грома, словно аукционный гонг.
   Продано!


   «… Его сослуживцы уже привыкли, что я там все время торчу, считается, что я готовлюсь к поступлению. Во всяком случае, никто ни на что не намекает. Когда все уходят, мы остаемся одни и ведем разговоры обо всем на свете и еще целуемся. Почему-то я не стесняюсь его ни в чем…»
 Юлий Буркин. «Вика в электрическом мире» [2 - burkin.rusf.ru/books.]

   «… Ну что ж там ангелы поют такими злыми голосами?!»
 Владимир Высоцкий. «Кони привередливые»

   «… Писатель: Я писатель.
   Читатель: А, по-моему, ты г…о!
   Писатель стоит несколько минут потрясенный этой новой идеей и падает замертво. Его выносят…»


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное