Юлий Буркин.

Автобиография

(страница 1 из 2)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Юлий Сергеевич Буркин
|
|  Автобиография
 -------


   Искусство, прежде всего, должно быть ясно просто; значение его слишком велико для того, чтобы в нем могли иметь место «чудачества».
 Максим Горький.

   Я нахожу, что действительность есть то, о чем надо меньше всего хлопотать, ибо она и так не преминет присутствовать с присущей ей настырностью.
 Герман Гессе.

   Родиться меня угораздило в 1960 году. Слово «угораздило» я употребил не потому, что этот год был чем-то особенно ужасен. Вовсе нет. Год как год. «Угораздило» я употребил к самому факту своего рождения.
   Дом, в котором меня угораздило, был деревянным и одноэтажным. В садике росли малина, крыжовник, яблоня и черемуха. Именно с черемухой связано мое первое в жизни трагическое воспоминание.
   Соседские пацаны лазали в наш сад и обирали его. Папа с мамой гоняли их. В моем детском сознании четко зафиксировалось: «Это – враги». И вот однажды, будучи в саду один, я увидел, как «большие мальчишки» снова лезут через забор.
   Я стал кричать: «Уходите, это наш сад! Я сейчас папу позову!»
   Мальчишки взяли меня за ноги, за руки, перетащили через забор и, посадив на бесконечный зеленый теннисный стол, принялись всячески по-детски измываться надо мной. Но я не обижался, даже, наоборот: при ближайшем рассмотрении «большие мальчишки» оказались вовсе не такими уж монстрами, как я их себе представлял, а, напортив, довольно симпатичными ребятами, и их внимание льстило моему тщеславию.
   Под конец один из них спросил меня:
   – Хочешь, никто у вас больше черемуху воровать не будет?
   Я ответил:
   – Ага.
   – Тогда запомни: если только полезет кто-нибудь через забор, кричи… – и он произнес мне на ухо некую волшебную и совершенно непонятную мне фразу. Чтобы не забыть, я, к великому восторгу пацанов, дважды повторил ее вслух.
   Естественно, едва появившись дома, я немедля сообщил близким радостную весть: «Папа, мама, я теперь знаю, как сделать, чтобы у нас черемуху не крали!» «Ну и как?» «Нужно просто сказать: «Х… тебе, а не черемухи!».
   – Хм, – сказал папа задумчиво, – что ж, может быть…
   Но вот реакция мамы была самой, что ни на есть не соответствующей моим благим намерениям.
   С тех пор я никогда не прислушивался к советам людей. Но советчики у меня все же были.
   Дело в том, что такой ничем вроде бы не примечательный снаружи дом наш имел таки достопримечательности: в подвале его жил Мерцифель – старый злыдень, а на чердаке – крылатый мечтатель Лаэль. Но об их существовании не знал никто кроме меня.
Так получилось. Вот их-то советы были всю жизнь для меня значимы. Возможно, что и к сожалению.
   С годами стало заметно, что не очень-то я вышел ростом. И, может быть потому, я так полюбил деревья. В школьном уже возрасте я не знал большего наслаждения, чем забраться на высоченный тополь (они росли вдоль проезжей части нашей улицы) и смотреть на жизнь сверху.
   Всегда, даже просто проходя мимо высокого дерева, я испытывал странное щемящее чувство. И я не любил смотреть вперед. Я любил смотреть по сторонам и вверх.

     Я видел большие деревья,
     Мне чудилась странная вещь:
     Будто я ветром наполнен весь.
     Ветром лиловых небес.

   Музыка такая:

   Moderato

   Единственное, что росло в соседнем дворе – подсолнухи.
   И еще там жила девочка Дина.
   Звонкое чувство высоты испытывал я, встречая ее. «Мы живем», – сказала она однажды, и я ощутил, как это важно.
   Мерцифель Дину недолюбливал; он вообще высоты боялся. А если он чего боялся, то и ненавидел. Но если он чего-то очень сильно боялся, то и ненавидеть по-настоящему опасался; а потому он Дину, на всякий случай, только недолюбливал.
   В школе мы сидели за одной партой. Но когда в третьем классе у нас началась мода «щупать» девчонок, Дина была единственной, кого я не решился тронуть. А когда в седьмом мы, наоборот, стали влюбляться, я, конечно, в нее влюбился. И остальные мальчишки тоже.
   Но она была так высоко, что это не имело значения. Только Лаэль, летая, умел быть столь же.
   Школа кончилась однажды. И однажды же, порвав связующие с окружающим канатики, я побрел.
   – Смотри, – крикнул мне вдогонку Мерцифель, – утонешь послезавтра!
   Быть может, это он просто пошутил так, но, возможно, что и правда предвидел что-то. Он способен. Если так, то спасибо ему. Ибо с тех пор я купался только со спасательным кругом и так и не утонул.
   Я после заметил: он всегда хотел мне напакостить, а на самом деле – выручал. А Лаэль, наоборот, добра мне желал.
   И вот еще что занятно: они, сама противоположность, в конечном счете, одно и то же делали. Вот и тогда. Школа кончилась однажды, я забрался на чердак и спросил Лаэля:
   – Нужно ли мне уходить? Деревья перестали расти. А я хочу выше.
   – А Дина? – спросил Лаэль, покрываясь голубыми пупырышками.
   – Конечно, – ответил я, – но я ведь и не видел никого больше.
   – Иди, – сказал Лаэль и закутался в крылья: боялся, что, уходя, я открою дверь и промелькнет сквозняк.
   Я спустился в подвал:
   – Нужно ли мне уходить? Деревья перестали расти. А я хочу выше. Конечно, Дина. Но кроме нее я никого и не видел.
   – Потеряй же и ее, хе-хе, – проскрипел Мерцифель, пахнув мне в ноздри зубовной гнилью. – Иди.
   Один желал счастья мне, другой – гибели. Но «иди» сказали мне оба.
   Когда узнала Дина, заплакала. И моя беззащитность отразилась в ее слезах. А потом она вынула из кармана семечко подсолнуха. И сказала:
   – Возьми.
   Я взял. А ее поцеловал в мокрые веки, чувствуя, как земля становится шаткой.
   – Зачем ты идешь? – спросила она. Что я мог ответить? Только то, что я должен увидеть многое.

     Я слышал, есть дивная птаха,
     В крутом магаданском краю,
     Так поет, как не поют в раю
     Ангелы песню свою.

   (Музыка та же)

   Сперва я шел пешком. После случилось заскочить на платформу поезда. Вокруг были ветер и деревья. Они переполняли меня и изнутри. Ветер и деревья!
   Ветер, деревья и звезды.
   В городе, куда я попал, я сразу увидел высоченные стволы. У меня дух захватило. Но, чуть приглядевшись, я понял, что веток-то на стволах нет. Это же просто-напросто столбы.
   – Почему? – спросил я у первого встречного.
   Чтобы единообразие, – объяснил тот.
   – Но ведь столбы – не деревья.
   – Деревья. Если подразумевать. Мы подразумеваем.
   – А как это делать?
   – Конечно, по команде. Команда делится на две части – предварительную и исполнительную. Предварительная – «Подразуме…», исполнительная – «…вать!» Понял?
   – Понял.
   – Ничего ты не понял! Если бы понял, ответил бы: «Так точно!» Теперь-то понял?
   – Теперь-то так точно. Только у меня не получится.
   – Будем тренироваться. Становись! Равняйсь! Смир-р-рна! Под зелеными столбами деревья подразуме-е-вать!
   Я попробовал. Честно попробовал. Ничего у меня не вышло.
   – Не могу, – признался я.
   – Не можешь – научим, не хочешь – заставим. Хватит разговоры говорить, продолжим занятия. Равняйсь. Смир-р-рна! Подразуме-е-вать!!!
   Я напыжился изо всех сил. Но безрезультатно.
   – Столбы, – констатировал я.
   – Уклоняться?! – двинулся на меня горожанин. – Да за такое, знаешь, что бывает?
   – Я же не виноват, что это – столбы, – сделал я шаг назад.
   – Это деревья, понимаешь, деревья, кретин ты этакий?! – фальцетом закричал он, наступая. Вокруг нас уже образовалась недобрая толпа любопытствующих. Горожанин продолжал: – А, обзывая наши деревья столбами, ты наносишь оскорбление всем нам. А мы-то и народ – едины! Понял?
   – Так точно!
   – Еще издевается! – крикнул кто-то из толпы.
   – Чего с ним толковать, на губу его!
   – Ишь салаги, распустились совсем, на шею скоро сядут.
   – Эт-точно, им только дай волю… Пустите, я ему по роже стукну.
   – Позор!
   – С наше тут поживет пусть сначала, а потом уж рассуждает. Рассуждать-то мы все умеем.
   – Ну можно, я ему по роже стукну?..
   … На гауптвахте кормили старой капустой. Сыро было и довольно грустно. А грязно не было: я все время тем и занимался, что ползал по камере с мокрой тряпкой в руках. И все время я про себя пытался подразумевать. Временами казалось, что выходит. А временами – что нет.
   Ночью я услышал шелест. Лаэль протиснулся между прутьями:
   – Жаль, ты так не можешь. А то бы я тебя вынес. По-моему, сумел бы поднять.
   Тут земляной пол камеры зашевелился, набух бугорок, затем он лопнул и из отверстия на свет божий показалась голова Мерцифеля.
   – Привет, салага, – осклабился он, – гниешь? Ну-ну, давай. Кое-кому полезно.
   – Что ты его дразнишь, – нахохлился Лаэль, – лучше скажи, подземный ход долго копать?
   – За месяц управимся. Ну, если ты, чистоплюй, поможешь, тогда быстрее. Поможешь, а?
   Лаэль потоптался на месте, не зная, что ответить. Жалко ему было своих белоснежных перышек.
   Я спас его вмешавшись:
   – Не надо ничего. Будем подразумевать.
   – Это как? – хором спросили они.
   – А вот так, – я закрыл глаза и скомандовал себе вслух: – Под гауптвахтой другой город подразуме-е-вать!
   И у меня получилось. Наверное, оттого, что, проведя столько времени с половой тряпкой в слиянии, я сумел влезть в шкуру жителя этого города. Или оттого, что уж очень мне хотелось быть свободным и путешествовать дальше. В мире столько странного.

     Я знаю, на дне океана
     Цветет синим цветом цветок,
     Вожделеть стал его осьминог,
     Хочет сорвать лепесток.

   (Музыка та же).

   Город встретил меня громадным, писанным белыми буквами по алому полотнищу транспарантом: «ДОСТАНЕМ И ПЕРЕСТАНЕМ!».
   – О чем это? – спросил я прохожего.
   – Сейчас позвоню и спрошу, – быстро ответил прохожий, и, быстро заскочив в будку таксофона, быстро набрал номер.
   – Сейчас приедут и расскажут, – быстро сказал он, выйдя из будки и засеменил дальше.
   И правда, не прошло и полминуты, как прямо надо мной затарахтело. Задрав голову, я увидел зависший желтый вертолет с синей полосой по корпусу. Двое задрапированные в серость сползли вниз по эластичной лестнице и обратились ко мне. Хором:
   – Пройдемте, гражданин!
   Я вспомнил гауптвахту и ответил:
   – А в чем дело?
   – А не ваше дело, в чем оно! – хором рявкнули серые. – Полезайте, да побыстрее. Энергетика должна быть энергичной.
   – …Так-так-так, – постучал ногтем по столу человек, одним глазом глядя на меня, другим – на толстую папку с надписью «Дело». – И вы, значит, утверждаете, что впервые у нас. Пришелец, так сказать. Уж не космический ли? Астрофизика должна бы быть астральной. Ну, что ж, допустим, допустим. И… перепустим.
   – А какие у вас деревья? – спросил я.
   – А это вам зачем? – насторожился Косой. Даже побледнел. Но, быстро собравшись, заговорил угрожающе: – Исследуете наши, так сказать, ресурсы, значит. Ландшафтом интересуетесь!
   – Нет, что вы, просто деревья для меня – символ.
   – Символика должна быть символичной! – обличающе вскричал Косой, затем набрал в легкие побольше воздуха и затараторил, – деревья являются важнейшей отраслью нашего хозяйства. В нынешнем году валовый привес древесины на тринадцать процентов превысил уровень тринадцатого года, что, несомненно, является величайшим достижением наших героических лесных братьев; все передовое человечество рукоплещет их трудовому подвигу. «Нет» говорим мы мышиной возне, «да» – триумфальному шествию!.. – Он остановился и, переведя дух, закончил: – Мы из деревьев материальную базу строим. И мы достроим. И… перестроим.
   – А какие они у вас? – настаивал я, – высокие или низкие? Я люблю высокие.
   – Это вы мне бросьте, – сказал Косой. – Вопросы тут я, так сказать, задаю. И вы нам все расскажете. Мы добьемся…
   – И перебьемся, – подсказал я.
   – Вы и за эти ваши шуточки ответите! – взбесился Косой, – у нас тут все записывается. И… переписывается. – Он постучал пальцем по крышке громоздкого диктофона, выполненного в форме трех источников и трех составных частей. – Электроника должна быть электронной.
   В этот момент лязгнуло стекло в маленьком окошке под потолком. Косой, не сводя с меня одного глаза, другой оборотил туда. И увидел то же, что и я: в проем, пожелтев от натуги, лез Лаэль.
   – Эт-то что такое? – озадаченно привстал косой.
   – Это я, – объяснил Лаэль, спрыгнул на пол и принялся, как большая курица, отряхивать с крыльев известку. А в углу комнаты, возле двери начал шевелиться и взбухать паркет.
   – Государственность должна быть безопасной! – вскричал Косой, потянувшись к ящику стола.
   – Руки вверх! – взламывая паркет, вынырнул наружу Мерцифель и, вытянув за собой здоровенную, облепленную глиной допотопную пушку, пуганул:
   – Ба-бах!
   – Товарищи химеры, – пролепетал Косой, – прошу учесть тот факт, что всю свою сознательную жизнь службу я нес достойно. И… перестойно.
   Но его уже никто не слушал. Лаэль подсадил меня к окну. А затем, взяв меня к себе на спину, кинулся вниз с седьмого этажа, на котором мы, оказывается, были. Где-то в районе четвертого, когда я уже попрощался с жизнью, он расправил крылья, и мы круто взмыли в поднебесье.
   – Смотри вниз, – сказал мне Лаэль назидательно, – видишь хоть одно дерево? Так-то. Все уже давным-давно на материальную базу пошло. А что, может, на базу и махнем? Там все есть.
   – Нет, давай в следующий город.
   – Хозяин – барин.
   Тут только я заметил, как он изменился. А мне-то казалось, что времени прошло совсем-совсем мало. Сейчас ему, старику, наверное, очень тяжело.
   – Может, я лучше пешком? – спросил я, – что-то не очень выглядишь.
   – Ничего, – усмехнулся он, – дотянем.
   – И перетянем, – не удержался я.
   Мы долго летели. А в конце пути Лаэль сказал:
   – Тебе привет от Дины.
   – И ей от меня привет, – сказал я. И вспомнил, как мы прощались.

     Я видел в глазах ее слезы,
     А в них – беззащитность свою
     Видел я. Так, будто я стою
     Неба на самом краю.

   (Музыка та же).

   В этом городе деревья ценили очень. Были они густыми ветвистыми, мясистыми. Но очень низкими. Оказалось – это специально. Деревья тут нужны были такие, чтобы побольше листьев и легко было собирать. Листья квасили в кадках.
   По прибытии я был определен помощником бригадира четвертого участка. В мои обязанности входило докладывать бригадиру о готовности бригады к укладке листьев в кадки. Ставки помбрига и ежемесячной десятипроцентной надбавки за честность вполне хватало мне на то, чтобы трижды в день покупать в столовой свою порцию квашеных листьев.
   На работе у меня было много свободного времени, потому что после доклада я был абсолютно свободен. Но стоило опоздать хоть на минуту, начинались большие неприятности. А я боялся их точно так же, как боялись меня мои подчиненные. Порой мне казалось, что я ничего не делаю. Но отчего же тогда я так смертельно устаю к вечеру? Устаю до полной потери памяти. Имя свое забываю. Кто я?
   И кто делит со мною ложе мое еженощно?
   И что за бестелесные гости бывают у меня ежевечерне, с которыми молча поедаем мы квашеные листья, пьем рассол их?
   И что произошло со мной? Как сумели меня одурманить?
   И почему деревья не растут?
   И вот по ночам я стал говорить себе: «Ты свободен. Ты можешь двигаться куда пожелаешь. Ты человек. Ты светел». А по утрам меня стало тошнить от квашенного, и я стал пить по утрам ключевую воду. А вскоре пить воду я стал и вместо обеда, и вместо ужина.
   И память возвращалась ко мне по мере того, как истощалось тело мое. И я почувствовал силу. И способность сказать. И я вставал и шел в лес. Там я воздымал очи к звездам и кричал деревьям что есть силы: «Вы свободны! Вы можете расти сколько хотите! Вы – деревья! Вы светлы!»
   И я делал так каждую ночь.
   Как-то бригадир пришел от начальника хмурый и сообщил, что срывается график. Недопоставка сырья. По неизвестной причине деревья становятся выше, листосбор затруднился. Да и качество листа упало – он становится все тоньше и прозрачнее. От того, наверное, что деревья перестали принимать удобрение (измельченные отходы деревообработки), а признают теперь только чистую воду.
   Бригадир поинтересовался, что думаю я. Я ответил, что не умею.
   Вечером та, что делила ложе со мной, сказала:
   – Если ты и в эту ночь исчезнешь, тебя будут искать специальные люди.
   Я испугался. Но когда звезды через оконное стекло заглянули мне в глаза, я ничего не смог поделать с собой. Я поднялся и в страхе побрел в лес.
   Физически я очень ослаб за эти дни. Я еле добрался до деревьев. Но когда я вновь увидел, как вытянулись они за последнее время, мне стало полегче.
   – Здравствуйте! – крикнул я.
   – Здравствуйте, – эхом откликнулись специальные люди в черных плащах, выходя из-за стволов.
   – Деревья должны быть высокими! – крикнул я им. Они придвинулись ближе.
   – Люди живут, чтобы жить! – крикнул я, и они приблизились еще.
   Я сел на траву и прокричал:
   – Вы такие же, как я, но вы себя боитесь!
   Кольцо сжалось невыносимо
   Я позвал:
   – Мерцифель, Лаэль! – Я был уверен, что они тут же возникнут передо мной. Но этого не случилось. Неужели они уже так стары? Тут только я испугался по-настоящему. И растерялся. Откуда-то из детства выползло спасительное заклинание. И я сказал в нависшие надо мною маски:
   – Уходите. Это мой лес. Х… вам, а не деревья.
   Крепкие руки, руки, на которые можно положиться, осторожно подняли меня, ласковыми движениями сняли с меня одежду и бережно облачили в белую рубашку с такими длинными рукавами, что они дважды обвились вокруг моего тела.
   И красивая белая машина понесла меня в следующий город.
   И красивый белый свет втекал в меня, попадая в машину через стерильные занавесочки.

     То брат мой – сияющий месяц,
     В облезлых гнилых облаках,
     Нежен, как в бледных твоих руках
     Жемчуга белого прах.

   (Музыка та же).

   – Почему они корнями вверх? – спросил я у одного.
   – Потому что они такие, как мы. А мы тут все такие.
   – Можно ли уйти отсюда?
   – Можно. Но прийти куда-либо нельзя.
   Сразу они такими были или стали расти вниз оттого, что их удобряют здесь специальными таблетками?
   А мне задавали дурацкие вопросы, я же делал вид, что не понимаю, ибо иначе пришлось бы мне давать дурацкие ответы.
   Ночами ж я думал. И понял я: нигде нет выше, чем раньше.
   Никто и не предполагал, что я могу. Все полагали, что я уже исчез. А я вылез из окна, пробежал мимо торчащих из земли уродливых корней, забрался на забор, свалился с него по ту сторону, больно стукнувшись о грунт, и кинулся прочь. Я никого не звал в спутники. Я знал: никто не пошел бы.
   Брат мой – месяц – помогал мне искать дорогу. Но главным моим вожатым была сестра моя – тоска по дому. Я бежал и бежал, продираясь сквозь грязные лохмотья жизни, которыми обросла тропа назад. Вот и железная дорога. Не та ли, с которой начался мой путь? И я, улучив момент, запрыгнул на платформу. Я мчался через ночь. Я ждал какого-то волшебства вокруг или внутри себя. Но ничего не менялось.
   …Вот он. Это он? Эта покосившаяся хибара? Это тележное колесо, невесть откуда взявшееся здесь, хотя ни лошади, ни телеги у нас никогда не было?
   Подвал.
   – Мерцифель! – позвал я. Но звук без сил пал на пол. Я посмотрел на то место, куда он упал и увидел крысу. Она улыбалась мне и, мертвенея, силилась что-то сказать… Я похоронил его возле крыльца.
   В комнаты заходить я побоялся и сразу поднялся на чердак.
   Старый, выживший из ума почтовый голубь, воркующий в углу что-то сладкое, только отдаленно напоминал Лаэля. Он даже не заметил меня, и я осторожно вышел прочь.
   Пробежав через запущенный сад – через заросли крыжовника и малины, – я миновал то место, где раньше был забор, и очутился в соседнем дворе.
   – Дина! – позвал я.
   Тишина поспешила ко мне на зов.
   – Дина!!! – крикнул я снова, вкладывая в это слово всего себя.
   Вновь только тишина назойливо вторила мне. И я подумал в этой тишине: «Нет! Не может быть, чтобы все было зря. Все было зря?» Или это я продолжаю кричать? Да, я кричу. Но слова кончились, и я просто вою, запрокинув голову вверх; и потому, что я вижу: деревья здесь точно такие же, как везде. Вот из-за крон их испуганно смотрит на меня брат мой. А кроны – так близко…
   И опять – красивая машина, и опять – город корней.
   … Я открыл глаза. За окном – вечер. В комнате – тусклое электричество. Хотел подняться, но оказалось, я привязан к койке. Но не прочно, не хитро, а так, как привязывают беспомощных. Я легко снял с себя путы и сел на постель. Что же делать?
   Что же делать?
   Что же делать?
   И вдруг, я вспомнил. Я сунул руку в карман. Тут. Вот оно – семечко подсолнуха, которое дала мне Дина. А куда же ему деться, ведь прошло-то каких-то дня три. Или три года? Или тридцать? Или вся жизнь?
   В палате стонали. Дежурная сестра спала. Я осторожно вышел в сад и, чувствуя комок, подкативший к горлу, закопал семя в землю. И шепнул: «Если ты подведешь меня, я умру…»


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное