Марк Твен.

Янки из Коннектикута при дворе короля Артура

(страница 6 из 31)

скачать книгу бесплатно

Глава VII
Башня Мерлина

И вот я стал вторым лицом в королевстве; в моих руках была сосредоточена и политическая власть, и внутренняя; я и сам во многом изменился. Начнем с внешнего вида: одежда моя состояла из шелка и бархата, золотых и серебряных украшений; конечно, она была не совсем удобна и тяжела и первое время крайне меня стесняла, но привычка – великое дело, и я скоро примирился с этим неудобством. Мне дали хорошее и обширное помещение в королевском замке, лучшие комнаты, не считая королевских апартаментов. Но в этом помещении было душно от тяжелых шелковых драпировок; на каменном полу вместо ковров были разостланы циновки из тростника. Что же касается так называемого комфорта или даже удобств, то этого и вовсе не было. Я имею в виду мелкие удобства, которые в общем-то и делают жизнь приятной. В этих комнатах стояло множество огромных дубовых стульев, очень тяжелых, с резьбой грубой работы, на этом вся меблировка и оканчивалась. Здесь не было, наконец, таких необходимых вещей, как мыло, спички, зеркала; правда, кроме одного, металлического зеркала, но смотреться в него было все равно что в ведро с водой. Затем полное отсутствие картин, гравюр, литографий; даже ни одной цветной рекламы страховой компании на стене.

Я так привык к цветным рекламам, что проникся интересом к искусству, причем до некоторого времени я и сам этого не осознавал. Когда здесь я увидел пустые стены в этом чванливом помещении, я почувствовал такую тоску по родине, по нашему скромному домику в Хартфорде, где в каждой комнате стены украшает цветное объявление о страховании или цветной девиз: «Благословен дом этот!»; а в гостиной у нас девять цветных объявлений. А здесь, даже в моем министерском зале, не было ни одной картинки, кроме чего-то напоминающего то ли вышитое, то ли вытканное одеяло, местами заштопанное, на котором изображались какие-то предметы непонятной формы, неправильно раскрашенные; величина этих изображений была такая внушительная, что и сам Рафаэль после работы над «знаменитыми Хэмптонкортскими картонами» не мог бы нарисовать их крупнее. Рафаэль – великий живописец. У нас было несколько его картинок; на одной изображена «чудесная ловля рыбы», где он просто совершил чудо: трое мужчин сидели в таком челноке, который опрокинула бы и одна собака. Я с удовольствием знакомился с произведениями Рафаэля, мне нравится их естественность и свежесть.

Не было во всем замке ни звонков, ни телефона, чтобы я мог позвать кого-либо из своих слуг, которые в огромном количестве дежурили у меня в прихожей. А я всякий раз должен был идти сам и звать того, кто мне был нужен. Здесь не было ни газа, ни свечей в подсвечниках; бронзовый тигель, наполненный до половины маслом, в котором плавала тлеющая ветошка, – это и было то, что здесь называлось освещением. Несколько таких тигелей висело по стенам и рассеивало темноту, смягчая ее настолько, что можно было различать предметы. Если случалось когда-нибудь выходить из дому вечером, то вас сопровождали слуги, освещая путь факелами.

Здесь не было ни книг, ни перьев, ни чернил, не было стекол в отверстиях, которые у них почему-то назывались окнами. Конечно, стекло – вещь крайне незначительная, но когда его нет, то чувствуется большое неудобство. Но что самое худшее было для меня, так это то, что здесь не было ни чая, ни сахара, ни табака. Я считал себя вторым Робинзоном Крузо, заброшенным на необитаемый остров, лишенным всякого общества, вместо которого меня окружало довольно много домашних животных; для того чтобы сделать свою жизнь хоть как-то сносной, мне приходилось поступать так же, как и Робинзону: изобретать, придумывать, создавать, переделывать вещи, работать и головой, и руками.

Сначала меня смущало то внимание и любопытство, которое все проявляли ко мне. Создавалось впечатление, будто весь народ горел страстным желанием хоть только взглянуть на меня. Солнечное затмение навело панический страх на всю Британию; все церкви и монастыри заполняли невежественные перепуганные молящиеся люди; они полагали, что наступил конец света. Затем распространился слух, что виновником этого ужасного события стал один чужеземец, могущественнейший маг, живущий при дворе короля Артура; он потушил солнце, как задувают свечку, именно в то время, когда этого мага хотели сжечь, но упросили рассеять чары, и его помиловали, он выполнил просьбу и стал почетным человеком в государстве, ведь он своим могуществом спас земной шар от разрушения, а его обитателей – от голодной смерти. Поскольку все поверили этим сказкам и никто не осмеливался в них сомневаться, то во всей Британии не нашлось ни одного человека, который не прошел бы пятидесяти миль пешком, лишь бы только взглянуть на меня. Обо мне одном только и говорили; все остальные интересы отодвинулись на задний план; даже на короля не обращали такого внимания, как на меня, и стали относиться к нему равнодушно. Уже сутки спустя ко мне стали стекаться делегации со всех сторон, и продолжалось это в течение двух недель. Вся местность вокруг была заполнена людьми. Мне приходилось по двенадцать раз в день выходить из дому, показываться почтительной толпе. Иногда это смущало и затрудняло меня, но все же скажу откровенно, что мне было и приятно пользоваться такими почестями и вниманием, чувствовать себя таким знаменитым. Мерлин зеленел от зависти и досады, но и это также доставляло мне большое удовольствие. Однако что мне казалось очень странным, так это то, что никто не просил у меня автографа. Я сказал об этом Кларенсу. Так, представьте, мне пришлось объяснять ему, что это значит! Когда я объяснил ему это, то он сказал мне, что в Британии никто не умеет ни читать, ни писать, за исключением нескольких священнослужителей. Вот какова была эта страна! Подумайте только об этом!

Но вот еще одно обстоятельство крайне смущало меня. Толпы стали требовать от меня нового чуда. Это, конечно, было естественно. Все эти люди, вернувшись после далекого путешествия обратно в свои дома, могли похвастаться своим соседям, что собственными глазами видели человека, повелевающего солнцем на небе, и это, конечно, возвышало их в глазах окружающих; но им очень хотелось рассказать еще соседям, что они к тому же видели, как этот человек совершает чудеса. Вот почему народ шел пешком из самых отдаленных мест. Да и ко мне поток посетителей значительно бы возрос. Я решительно недоумевал, что делать. Я знал, что предстояло лунное затмение, но до этого было слишком далеко – два года. Я бы многим пожертвовал, чтобы как-то приблизить это событие, чтобы оно послужило мне теперь, когда все только и ожидали очередного затмения. А оно, к сожалению, случится уже тогда, когда от него никому не будет никакой пользы. Вот если бы оно состоялось, например, через месяц, я бы здорово заработал на этом, а так даже думать о нем перестал.

Между тем Кларенс узнал, что Мерлин тайком возмущал народ, говоря, что я обманщик и не умею делать никаких чудес. Мне необходимо было что-то предпринимать и действовать как можно скорее. И я наметил план действий.

Обладая полной властью в королевстве, я заключил Мерлина в тюрьму – в ту самую каморку, где прежде сидел сам. Затем я оповестил народ через герольдов и глашатаев с трубами, что в течение ближайших двух недель я буду очень занят государственными делами, но по окончании этого срока я в свободное от занятий время совершу чудо: сожгу огнем, упавшим с неба, каменную башню Мерлина; а все, кто осмелится распространять обо мне дурные слухи, пусть поостерегутся. Я предупредил, что совершу чудо в последний раз; если же кто будет роптать и продолжать сплетничать, того я превращу в лошадей и они будут возить телеги. Таким образом было водворено спокойствие.

Я отчасти доверил свою тайну Кларенсу, и мы принялись с ним за работу. Я ему объяснил, что это такого рода чудо, которое требует некоторых приготовлений, но, если кто-то начнет болтать об этих приготовлениях, его постигнет внезапная смерть. Это предостережение, понятно, закрыло ему рот. Мы принялись тайком за работу, сделали несколько бушелей разрывного пороха, а оружейники под моим надзором соорудили громоотвод и провода. Эта старая каменная башня была очень массивна, крепка, хотя понемногу уже разрушалась, ей было около четырехсот лет, и она осталась еще от римлян. Она была по-своему красива, обвитая плющом от основания до вершины, точно чешуйчатой кольчугой. Построенная на возвышенности, на расстоянии полумили от дворца, она была хорошо видна из его окон.

Работая ночью, мы начиняли порохом башню, вытаскивая из стен камни и зарывая порох в дыры стен, толщина которых достигала пятнадцати футов. Порох закладывали в большом количестве за один раз сразу в нескольких местах. Такими зарядами можно было бы взорвать лондонский Тауэр. Когда наступила тринадцатая ночь, мы принялись за установку громоотвода: его нижний конец был опущен в один из зарядов, а остальные заряды соединили с ним проводами. Со дня моего объявления все избегали приближаться к башне и обходили ее, но все же утром четырнадцатого дня я счел нужным объявить через герольдов, чтобы все держались в стороне от башни, по крайней мере, на четверть мили. Затем я добавил, что совершу чудо в ближайшие сутки, о котором будет сообщено отдельно: если это будет днем, тогда на башнях замка вывесят флаги, если ночью – там же будут зажжены факелы.

Последнее время грозы случались часто, и я полагал, что моя затея удастся; но я не мог откладывать свое чудо в долгий ящик – разве что отсрочить на день или на два, отговариваясь государственными делами, – но дальнейшая отсрочка была невозможна.

Настало чудное солнечное утро – первый день за три недели, когда небо было совершенно безоблачно. Я никуда не выходил, дожидаясь непогоды. Кларенс время от времени забегал ко мне и рассказывал, что новые толпы народа в ожидании чуда стекаются со всех сторон, насколько это можно видеть с зубчатых стен замка. Наконец начало смеркаться, подул ветер, стал усиливаться и нагнал тучу, которая, темнея, все увеличивалась и увеличивалась. Наступала ночь; я приказал зажечь на башнях факелы, освободить Мерлина и привести его ко мне. Четверть часа спустя я поднялся на балкон и нашел там короля и весь двор – все смотрели на башню Мерлина. Между тем стало так темно, что вдали почти ничего нельзя было разглядеть; этот город, людские толпы, эти башни над нами, частью находящиеся в полном мраке, частью освещенные красным пламенем больших факелов, представляли великолепную, живописную картину. Мерлин явился в дурном расположении духа, и я ему сказал:

– Ты хотел сжечь меня живьем в то время, как я не причинил тебе ни малейшего зла, а потом ты хотел нанести оскорбление моей профессиональной репутации. Теперь же я низведу с неба огонь на твою башню и разрушу ее. Но ради справедливости я предлагаю: если ты можешь уничтожить мои чары и отвести от башни огонь, то я предоставляю тебе полную свободу, возьмись за свой жезл, теперь твоя очередь продемонстрировать свое могущество.

– Хорошо, прекрасный сэр, я рассею твои чары, не сомневайся в этом!

Он обвел жезлом воображаемый круг на каменных плитах крыши и сжег в нем щепотку порошка, отчего появилось густое облачко ароматического дыма; это всех обеспокоило, и все отшатнулись назад, испуганно крестясь. Затем он стал размахивать руками и производить разные движения очень медленно, точно в экстазе, потом вдруг руки его быстро завертелись наподобие крыльев ветряной мельницы. В это время разразилась гроза; подул сильный ветер, раздувавший пламя факелов, стал накрапывать дождь, в непроглядной тьме сверкнула молния. Мой громоотвод должен был скоро подействовать. Наступило время выступить на сцену мне. И я сказал Мерлину:

– У тебя было достаточно времени. Я дал тебе полную возможность колдовать и не вмешивался в твои действия. Всем стало ясно, что твоя магия очень слаба. Теперь начну я.

Я три раза взмахнул руками, и раздался страшный грохот, будто произошло извержение вулкана, и старая башня сначала точно подпрыгнула к небу и развалилась, затем появился настоящий огненный фонтан, превративший ночь в день и озаривший тысячи человеческих существ, поп?давших на землю от ужаса. Потом рассказывали, что на этом месте известка и камни падали целую неделю. Таковы были слухи, возможно преувеличенные.

Это было настоящее чудо. Оно произвело на всех огромное впечатление. Паломничество тут же прекратилось. Когда стало светло, на грязи были видны многочисленные следы, которые все вели в сторону от этого места. Наверное, если бы я сообщил, что совершу новое чудо, мне никакими силами не удалось бы больше собрать любопытных. Мерлин же полностью утратил свой авторитет; король приказал задержать его жалованье и хотел было вовсе изгнать его из страны, но вмешался я, сказав, что он может быть полезен для разных мелочей, а если у него что-то не получится, я ему помогу. От его башни не осталось камня на камне; но я приказал построить новую башню для Мерлина, а ему посоветовал сдавать ее жильцам; но маг был слишком горд для этого. Что же касается признательности, то он никогда не сказал мне «спасибо». Правда, его судьба стала незавидна, и потому трудно ожидать благодарности и доброты от человека, которого отодвинули на задний план.

Глава VIII
Патрон

Добиться авторитета и власти очень трудно; но заставить других признавать твой авторитет и знать, что твоей властью довольны, еще труднее. Эпизод с башней укрепил еще больше мое могущество и сделал его неуязвимым. Не было никого в государстве, кому бы заблагорассудилось вмешиваться в мои дела. Все, кто завидовал и не доверял мне, сразу смирились.

Что же касается меня, то я быстро приспособился и к своему положению, и к обстоятельствам. Первое время, просыпаясь утром, думал про себя, улыбаясь, что за странный «сон» я видел; мне казалось, что вот-вот раздастся заводской гудок и я отправлюсь на службу; но мало-помалу я окончательно свыкся с тем, что живу в шестом столетии при дворе короля Артура, а не в больнице для сумасшедших. Я чувствовал себя совсем как дома в этом столетии и уже не променял бы его на двадцатое. Ведь какие возможности открываются перед умным, деятельным человеком для продвижения и роста! Мне предоставлялось теперь широкое поле деятельности, и у меня не было ни соперников, ни конкурентов; не нашлось ни одного человека, который в сравнении со мной не был бы младенцем по знаниям и способностям. А что бы я делал в двадцатом столетии? В лучшем случае возглавлял бы какую-нибудь фабрику, вот и все; а на любой улице без труда можно было бы отыскать более достойных людей, чем я.

Но что за скачок я сделал! Я никак не мог забыть о своем успехе и постоянно думал об этом. Никому еще не удавалось достигнуть того, чего достиг я; разве история Иосифа[2]2
  Имеется в виду эпизод из Библии, когда Иосиф своим предсказанием о возможном неурожае спас страну от бедствий; за это фараон сделал его первым министром.


[Закрыть]
несколько напоминает мою; но заметьте, только напоминает, но не может с ней сравниться. Замечательные финансовые способности Иосифа были оценены только фараоном, тогда как общественное мнение долго не могло примириться с его возвышением; а я между тем завоевал себе всеобщее расположение тем, что пощадил солнце, этим и завоевал популярность и всеобщую любовь.

Я даже не был лишь тенью короля, а был сущностью; сам король представлял собой тень. Поистине, моя власть равнялась власти короля. Я фактически оказался на пороге второго великого периода мировой истории и мог наблюдать, как развивается эта история; я видел бесчисленных авантюристов, таких же, как я: де Монфоров, Гэвстонов, Мортимеров, Вильерсов; видел могущественных завоевателей, французских фаворитов и любовниц Карла Второго, правящих страной. Но я был единственным, и мне приятно было сознавать, что тринадцать с лишним столетий этого никто не мог опровергнуть.

Правда, в то время существовала еще одна власть, которая была еще могущественнее, чем моя и чем власть короля, взятые вместе. Я имею в виду церковь. Я вовсе не желаю искажать этот факт и даже не могу, если бы и хотел этого. Но теперь об этом уже больше никто не говорит; позднее эта власть была поставлена на свое место. Но конечно, не мне принадлежала инициатива и не от меня зависели последствия.

Но вернемся ко двору короля Артура. Что это была за любопытная страна, такая интересная и заслуживающая большого внимания! А народ! Это были самые простодушные, самые доверчивые и самые оригинальные люди! Все они относились с большим уважением к церкви, королю и к знати.

В действительности любить и почитать короля, церковь и знать у них было столько же оснований, сколько у раба любить и почитать плетку, а у собаки – любить и почитать того, кто бьет ее! Любая монархия и любая аристократия оскорбительны, но тот, кто родился и вырос под их властью, никогда сам не догадается об оскорбительности своего положения и не поверит тому, кто скажет об этом. Разве не стыдно за народ, на тронах которого без всяких прав сидели пустые и никчемные личности, а люди третьего сорта считались аристократией. Если бы всех этих правителей оставить самих по себе, как это пришлось пережить людям более достойным, они навсегда затерялись бы в нищете и забвении.

Большая часть британского народа при короле Артуре была рабами, простодушными и жалкими; они так назывались и носили железные ошейники; остальная часть народа была также рабами, хотя и не носила этого названия, они только воображали себя свободными людьми, но были ими только по названию. Поистине сказать, что народ как целое существовал только для единственной цели – преклоняться перед королем, церковью и знатью; исполнять для них тяжелую работу; проливать за них кровь; голодать, чтобы они были сыты; трудиться для того, чтобы они могли оставаться праздными; испивать чашу бедствий, чтобы они могли быть счастливы; ходить нагими, чтобы дать им возможность носить шелка, бархат и драгоценные камни; платить подати, чтобы освободить знать от этих платежей; полностью смириться с оскорбительным отношением к себе для того, чтобы их притеснители могли гордо прохаживаться и воображать, что они земные боги. И за все за это вместо благодарности они получали только побои и презрение; но люди принимали даже и такое обращение за большую честь.

Унаследованные идеи – весьма любопытная вещь и очень интересны для наблюдения. У меня были свои унаследованные идеи, а у короля и у народа – свои. Изменить их, если бы кто-то и попытался сделать это, было бы весьма трудно. Так, например, этот народ унаследовал ту идею, что всякий человек, без титула и без длинной родословной, хоть и обладающий природными способностями и талантами, представляет собой не более чем животное или насекомое; тогда как я унаследовал такого рода идею, что люди, скрывающие свое умственное ничтожество под павлиньими перьями наследственных титулов и богатства, бывают только смешны. Моя идея может показаться оригинальной, но она вполне естественна. Известно, как хозяин зверинца и публика смотрят на слона: они удивляются его величине и силе; с гордостью говорят, что он делает удивительные вещи; с такой же гордостью рассказывают, что он в гневе может обратить в бегство тысячу человек. Но как ни гордится им хозяин, а все же он не считает его равным себе. Нет! Любой оборванец усмехнется, услышав такое предположение. Он не поймет этого, ему такая мысль покажется странной.

Точно то же было и со мной. Для короля, знати и целого народа я был именно таким слоном, но никак не более; мной восхищались, мне удивлялись, меня боялись, вот и все; но мне и удивлялись, и боялись меня, как удивляются какому-либо животному, а следовательно, и боятся его. Но к животным не относятся с уважением – не уважали и меня. Я, как человек без родословной и без титула, был в глазах короля, знати и целого народа не более как человек низкого происхождения; все смотрели на меня со страхом и удивлением, но без уважения; они никак не могли отделаться от той унаследованной идеи, что можно уважать человека, не имеющего знатности и родословной.

В этом сказывалось влияние могущественной и страшной римско-католической церкви. За два-три столетия она превратила нацию людей в нацию червей. До того как церковь стала властвовать над миром, люди ходили с высоко поднятой головой, обладали человеческим достоинством, чувствовали себя независимыми; достойного положения добивались своим трудом, собственными успехами, а не происхождением. Но церковь, утвердившись, будучи мудрой и умелой, знала, как сдирать шкуру с людей; установила «божественное право королей», защитив это право заповедями, как кирпичами, вытащенными из хорошего здания, чтобы укрепить ими плохое; она внушала простолюдинам смирение, послушание вышестоящим, непротивление злу, покорность, терпение; ввела наследственные должности и титулы, которым следовало поклоняться. Такое положение продержалось до самого моего столетия, когда лучшие простолюдины продолжали мириться с тем, что во много раз менее достойные их люди сохранили высокие звания – лорда или короля, на которые по закону их страны более достойные прав не имеют; англичане сами себя убеждают, что гордятся этим. Человек способен смириться с любой несправедливостью, если он в ней вырос. Когда-то подобное почитание званий и титулов было свойственно и американцам, но, когда я покинул Америку, оно исчезло. Разве что отдельные глупцы еще сохранили в себе это сознание.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

Поделиться ссылкой на выделенное