Марк Твен.

Янки из Коннектикута при дворе короля Артура

(страница 3 из 31)

скачать книгу бесплатно


Только я опустил книгу на колени, как послышался стук в дверь – это был незнакомец. Я предложил ему трубку и стул; затем, в ожидании его рассказа, угостил его стаканом шотландского виски; он выпил один стакан, потом второй, третий и лишь после четвертого стакана он начал говорить совершенно спокойным и естественным голосом.

Рассказ незнакомца

Я родом американец; родился я и воспитывался в Хартфорде, в штате Коннектикуте, там, за рекой. Следовательно, я настоящий янки и поэтому человек практичный; я вполне застрахован от всякой сентиментальности или, говоря другими словами, не увлекаюсь поэзией. Мой отец был кузнецом, дядя коновалом, я же в юности – тем и другим. Наконец я попал на настоящую дорогу – поступил на оружейный завод и выучился там всему, чему только можно было выучиться: я научился отливать пушки, делать револьверы, котлы, машины, земледельческие орудия. Однако я мечтал сделать что-нибудь особенное, именно такую вещь, которая удивила бы весь мир и которую я сделал бы так же легко, как какой-нибудь блок. Если я не мог найти новейшего способа быстро сделать какую-то вещь, я сам изобретал его. И вот меня назначили главным управляющим, у меня было несколько тысяч человек подчиненных.

Человек, занимающий такое положение, конечно, должен быть боевым, много бороться, очень много – об этом нечего и говорить. Когда под вашим надзором столько подчиненных, от борьбы не уйдешь. Досталось же и на мою долю порядочно, я получил сполна. Это произошло во время недоразумений, возникших с ломовиками, которых возглавлял один парень, прозванный нами Геркулесом. Он угостил меня таким ударом по голове, что мне показалось, будто у меня раздробился череп, потом посыпались искры из глаз, а затем все потемнело. Я ничего не чувствовал, ничего не сознавал, по крайней мере несколько минут.

Когда я очнулся, я сидел на зеленой мягкой траве, под тенистым дубом; передо мной расстилался чудесный ландшафт, которым я мог вдоволь любоваться. Впрочем, не совсем вдоволь, так как передо мной, глядя на меня сверху вниз, гордо сидел на коне всадник, точно вырезанный из книги с картинками. Он был весь закован в железную броню с головы до ног; у него был на голове шлем, похожий на бочонок с прорезями, он держал щит, меч и громадную пику; пышная попона его лошади из красной и зеленой шелковой материи спускалась почти до самой земли и была украшена гербами; у седла был привешен стальной рожок.

– Прекрасный сэр, не желаешь ли сразиться со мной? – спросил всадник.

– Не желаю ли чего? – не без удивления повторил я.

– Не хочешь ли позабавиться оружием ради твоего отечества, ради какой-нибудь прекрасной леди или ради…

– Что вы мне предлагаете? – удивился я. – Отправляйтесь обратно в ваш цирк, а не то я донесу на вас в полицию.

И что же сделал всадник? Он повернулся и отъехал на несколько сот ярдов назад, затем пригнулся к шее лошади, вытянул свою длинную пику и стремглав помчался прямо на меня, выставив вперед свою пику.

Я вскочил с того места, где сидел под деревом, когда понял, что он не шутит, и мгновенно взобрался на дерево.

Он считал меня своим пленником и объявил мне об этом. Поскольку преимущества были на его стороне, я с ним согласился и мне пришлось волей-неволей как-нибудь улаживать дело. Мы пришли к соглашению: я пойду вместе с ним, куда он прикажет, но он не причинит мне вреда. Итак, мы отправились в путь. Я шел рядом с его лошадью. Нам пришлось идти через поляны, опушки леса, ручейки, которых я никогда не видел прежде; все это удивляло и поражало меня. Мы долго шли, но не видно было и признака какого-либо цирка. Тогда я совершенно отказался от своего первого предположения, что этот всадник был из цирка, а думал, что он, вероятно, сбежал из какого-нибудь дома умалишенных. Но мы продолжали двигаться вперед, а вблизи не было видно никакого здания. Я терялся в догадках, как это обыкновенно говорится. Наконец я решился спросить его, далеко ли мы от Хартфорда. Он ответил, что никогда не слыхал такого названия; это я счел за ложь, но вслух своего мнения не выразил. Прошло около часа, когда вдали показался город, дремлющий в долине и расположенный на берегу извилистой реки. У входа в этот город на холме была построена большая серая крепость с башнями и бастионами – такие крепости я видел только на картинах.

– Бриджпорт? – спросил я, указывая на город.

– Камелот, – ответил мой спутник.

………………………………………………

Тут мой незнакомец стал зевать, и ясно было видно, что его клонит ко сну; на его губах опять появилась его обычная странная патетическая улыбка, и он сказал:

– Я не могу продолжать дальше, но у меня все это записано; пойдемте ко мне, я вам дам рукопись, и вы можете прочитать это, когда вам вздумается.

Когда мы пришли в его комнату, он произнес:

– Сначала я было вел дневник, но с годами этот дневник я превратил в книгу. Ах как все это было давно!

Он вручил мне свою рукопись и указал место, с которого я должен был начать читать.

– Начинайте отсюда, – указал он, – то, что было раньше, я вам уже рассказал. В это время он казался погруженным как бы в состояние летаргии.

Когда я вышел за дверь, то слышал, как он сонно пробормотал:

– Покойной ночи, прекрасный сэр.

Я пришел к себе, уселся у камина и стал рассматривать свое сокровище. Первая часть этой рукописи – более объемистая часть – была написана на пергаменте, пожелтевшем от времени. Я поскоблил один листок и увидел, что это палимпсест[1]1
  Древняя рукопись на пергаменте.


[Закрыть]
. Из-под старого неразборчивого писания историка-янки выступали следы старинных букв, которые были еще более древние и неразборчивые, – латинские слова и сентенции: очевидно, отрывки старинных монастырских легенд. Наконец я нашел то место, с которого следовало начинать по указанию незнакомца, и прочитал нижеследующее…

Часть первая

Глава I
Камелот

«Камелот… Камелот! – повторял я сам про себя. – Право, не помню, чтобы я когда-либо слышал такое название».

Перед нами был приятный, спокойный летний ландшафт, привлекательный, как грезы, но тоскливый, как воскресенье. Воздух благоухал ароматами цветов, наполнялся жужжанием насекомых, щебетанием птиц, но нигде не видно было людей; осмысленная жизнь точно застыла в этом уголке; тут не видно было движения повозок… словом, ничего, решительно ничего. Дорога походила скорее на извилистую тропинку со следами лошадиных копыт и с колеями, оставленными колесами по обеим сторонам в траве – колесами, у которых, по-видимому, ободья были не шире ладони.

Но вот показалась хорошенькая девочка лет десяти, с целым лесом густых золотистых волос, ниспадавших волнами на ее плечи. На голове у нее был венок из красных маков. Девочка была так прелестна, что я никогда не видел ничего подобного. Она шла медленно, не торопясь, и на ее лице было выражение полного спокойствия. Но человек из цирка – как я это предполагал – не обратил на нее ни малейшего внимания, он даже, как мне показалось, вовсе и не видел ее. А она, она тоже нисколько не удивилась его странному одеянию, точно она постоянно встречала таких людей в своей жизни. Она прошла мимо него так же равнодушно, как прошла бы мимо стада коров. Но лишь только она заметила меня, как в ней произошла большая перемена! Она подняла руки и остановилась как вкопанная: ее маленький ротик раскрылся от удивления, глаза испуганно расширились – в это время девочка была воплощением удивленного любопытства, смешанного со страхом. Она стояла и смотрела на нас до тех пор, пока мы не повернули за угол лесной дороги и не скрылись у нее из виду. Меня удивило то обстоятельство, что девочка остановилась и пристально смотрела на меня, вместо того чтобы обратить внимание на моего спутника. Она смотрела на меня, как на какое-то зрелище, совершенно пренебрегая своим собственным видом, – это была вторая, поразившая меня вещь, наконец, такое отсутствие великодушия в таком юном возрасте также немало изумило меня и дало пищу моим мыслям. Я шагал вперед как во сне.

По мере того как мы приближались к городу, начали проявляться и признаки жизни. Нам стали попадаться нищенские хижины с соломенными крышами, а за ними – небольшие поля и садовые куртины, более или менее возделанные. Тут были и люди: мужчины с загорелыми лицами, с длинными жесткими курчавыми волосами, падавшими им на лицо, так что эти люди походили на животных. Как мужчины, так и женщины были в грубой холщовой одежде, спускавшейся ниже колен; некоторые из мужчин и женщин носили на шее железные ошейники. Все девочки и мальчики бегали голые, и на них никто не обращал внимания. Все эти люди останавливались и смотрели на меня, говорили обо мне, бежали в свои хижины и сообщали членам своей семьи о моем появлении, чтобы и те могли поглазеть на меня. Однако, казалось, никто не обращал особого внимания на моего спутника, ему только униженно кланялись, а он даже не отвечал на их поклоны.

В городе стояло несколько каменных домов без окон; эти здания гордо возвышались между хижинами с соломенными крышами; улицы скорее представляли аллеи с тенистыми сводами и не были вымощены; масса собак и голых ребятишек грелись и играли на солнце, шумели, нарушая общую тишину; там и сям бродили свиньи, с удовольствием роясь повсюду, а одна из них, порывшись в дымящемся навозе, затем устроилась посередине вонючей кучи на главной улице и стала кормить своих поросят. Но вот издали послышались звуки военной музыки; они все более и более приближались, а вот уже стала видна вся кавалькада: всадники все в шлемах с развевающимися перьями, с блестящим вооружением, с развернутыми знаменами, в богатой одежде; лошади в дорогих седельных уборах. Вся эта кавалькада проехала мимо роющихся свиней, голых ребятишек, развеселившихся собак и бедных хижин, составляя со всем этим поразительный контраст. Мы отправились следом за этой блестящей кавалькадой по одной извилистой аллее, затем по другой, и все мы поднимались вверх, пока наконец не достигли открытой для ветров вершины, на которой возвышался громадный замок. Затем раздался звук рога; затем протрубил рог в ответ. Потом начались переговоры, ответили нам со стен, где ходили взад и вперед вооруженные воины в латах и касках, с алебардами на плечах; над ними развевались знамена с грубыми изображениями драконов, а лица этих людей были так же суровы, как эти драконы. По окончании переговоров заскрипели и отворились большие ворота, подъемный мост опустили, и глава кавалькады выехал вперед, под грозные своды; мы последовали за кавалькадой и очутились посреди большого мощеного двора. Со всех его четырех сторон возвышались башни и бастионы, очертания которых отчетливо выделялись на голубом небе; все стали спешиваться, потом начались обоюдные приветствия с большими церемониями; поднялась веселая суета, все бегали туда и сюда. Шум, говор, смесь различных цветов одежды, волнение и неразбериха, постоянное движение – все это, казалось, доставляло присутствующим удовольствие.

Глава II
Двор короля Артура

Наконец мне удалось ускользнуть в сторону от моего спутника, я подошел к одному человеку с простоватой физиономией и, дотронувшись до его плеча, сказал самым радушным тоном:

– Сделайте мне небольшое одолжение, друг, объясните мне, служите ли вы в этом убежище или пришли сюда навестить кого-нибудь из родных?

Он как-то тупо посмотрел на меня и сказал:

– Но вот что, прекрасный сэр, ты мне кажешься…

– Хорошо, – ответил я, – теперь, я вижу, что вы тоже больной.

Я пошел дальше, присматривая кого-нибудь, кто был бы в здравом уме и мог бы пролить свет на все это непонятное, что происходило вокруг. Наконец мне показалось, что я набрел на такого человека, и, подойдя к нему, я тихо сказал ему на ухо:

– Нельзя ли мне повидать главного смотрителя на одну минуту?.. Только на одну минуту…

– Прошу тебя, оставь!

– Оставить? Что?

– Не мешай мне, если это выражение тебе больше нравится.

И он объяснил мне, что он младший повар и не может сейчас долго заниматься разговором, хотя в другое время он будет рад со мной поболтать, так как ему очень хочется узнать, где я нашел себе такую одежду. Уходя от меня, он указал мне на одного человека, сообщив, что у этого достаточно времени и он непременно поговорит со мной. Это был стройный, высокий юноша в красновато-желтых штанах, что ему придавало сходство с раздвоенной морковкой; остальной его наряд состоял из голубого шелка, отделанного великолепными шнурами, с широкими рукавами; у него были длинные желтые локоны, а на голове темная атласная с перьями шапочка, надвинутая на одно ухо. Судя по его глазам, это был добродушный малый, а судя по его походке, он был вполне доволен собою. Впрочем, он был достаточно красив, чтобы гордиться этим. Он подошел ко мне, улыбаясь, и смотрел на меня с нескрываемым любопытством; затем он сказал, что пришел собственно за мной, и сообщил мне, что он глава пажей.

– Проходи своей дорогой, – ответил я ему, – ты не глава – не более как одна строчка!

Это было слишком грубо, но я сильно разозлился. Однако он нисколько не рассердился; по-видимому, юноша даже и не понял, что с ним дурно обошлись. Он начал болтать и радостно смеяться, как обычно беззаботно болтают и смеются легкомысленные юноши. Мы прогуливались по двору и через несколько минут уже чувствовали себя как старые приятели; он задавал мне множество вопросов обо мне самом, о моей одежде, но, не дожидаясь ответа, перебивал меня и переводил разговор на другую тему, точно он вовсе и не ожидал от меня никакого ответа, пока, наконец, не сболтнул, что родился в начале 513 года.

Тут я вздрогнул, ощутив, как по всем моим членам пробежал какой-то неприятный холод! Я остановился и робко спросил:

– Может быть, я плохо расслышал. Повтори то, что ты сказал, но только медленнее. В каком году ты родился?

– В пятьсот тринадцатом.

– В пятьсот тринадцатом! Но этого не может быть! Слушай, дружок, я чужестранец; у меня здесь нет ни друзей, ни родных, будь честен и добросовестен по отношению ко мне. Ты в полном рассудке?

Он ответил, что в своем уме.

– А все эти люди тоже в здравом уме? – Он ответил утвердительно, они тоже в своем уме.

– Так это не убежище? Я имею в виду, это не больница, где лечат сумасшедших?

Он возразил, сказав, что это вовсе не дом умалишенных.

– Хорошо, – ответил я, – если это действительно так, значит, я или лунатик, сам сошел с ума, или случилось нечто ужасное. Теперь скажи мне честно и правдиво, где я теперь?

– При дворе короля Артура.

Я подождал с минуту, чтобы хоть несколько свыкнуться с этой мыслью, и затем спросил:

– Следовательно, согласно твоему заявлению, какой же теперь у нас год?

– Пятьсот двадцать восьмой, девятнадцатое июня.

У меня сердце так и упало, и я пробормотал:

– Теперь я никогда больше не увижу своих друзей, никогда, никогда больше. Еще более тысячи трехсот лет осталось до их рождения.

Мне показалось, что я должен поверить юноше, – сам не зная почему. Во мне было нечто, что верило ему, а именно мое сознание, как вы это называете; но мой рассудок верить ему отказывался. Мой разум тотчас начинал волноваться, и это было совершенно естественно. Я решительно не знал, как справиться со своим разумом. Я хорошо понимал, что все свидетельства и объяснения окружающих меня теперь людей ни к чему не приведут – мой разум назовет их сумасшедшими и отвергнет все их доказательства. Но тут мне в голову случайно пришла одна идея, я вспомнил об одном обстоятельстве. Я знал, что единственное полное солнечное затмение в первой половине шестого столетия было 21 июня 528 года, и началось оно в три минуты после 12 часов пополудни. Я также хорошо знал, что не предполагалось никакого солнечного затмения в текущем, как я считал, 1879 году. Следовательно, вместо того чтобы ломать над всем этим голову, мне нужно только подождать двое суток, чтобы убедиться, правду ли мне сказал этот юноша.

Поскольку я был практичным коннектикутцем, я и решил не задумываться над этой проблемой, пока не наступит день, который и разрешит все мои сомнения. Поэтому я направил мой ум и все свое внимание на два обстоятельства этой минуты, чтобы воспользоваться ими как можно более выгодно. Мой девиз: «Приберегай козыри!» И я принял два решения: если теперь действительно девятнадцатый век и я нахожусь в доме умалишенных и не смогу отсюда вырваться, то сделаю так, чтобы стать самым главным в этом сумасшедшем доме, так как я все-таки в здравом уме; если же действительно теперь шестое столетие, то еще лучше: стану главным в стране, ведь я буду самым образованным человеком во всем королевстве, потому что родился на тысячу триста лет позже всех. Я не любил терять времени, если уже на что-либо решился, то сейчас же и приступил к делу. И я сказал пажу:

– Мой милый Кларенс, если это действительно твое имя, сообщи мне, прошу тебя, некоторые необходимые сведения. Как зовут того человека, который привел меня сюда?

– Это мой и твой господин. Это добрый рыцарь и веселый благородный лорд сэр Кэй, сенешаль, молочный брат нашего государя, короля.

– Хорошо; расскажи мне все о нем подробнее.

Он изложил длинную историю. Но то, что интересовало именно меня, было следующее: он мне сообщил, что я был пленником сэра Кэя и что, согласно обычаю, меня запрут в башне, где будут держать на хлебе и воде, пока мои друзья меня не выкупят или пока я там не сгнию. Нельзя было терять времени, оно слишком дорого, ведь шансов у меня больше сгнить, чем быть выкупленным. Далее паж рассказал мне, что теперь обед в большом зале уже подходит к концу и что когда принесут вино, то сэр Кэй, вероятно, пошлет за мной и представит меня королю Артуру и его славным рыцарям Круглого стола; сэр Кэй будет рассказывать, как он взял меня в плен и, конечно, несколько преувеличит свой подвиг, но я отнюдь не должен поправлять его или противоречить ему, это невежливо, да и опасно; затем меня запрут в башне; но Кларенс пообещал, что проберется ко мне и устроит так, что оповестит моих друзей о моем несчастье.

Оповестит моих друзей! Я поблагодарил его: больше, конечно, я ничего не мог сделать. В это время пришел лакей сказать, что меня требуют; Кларенс провел меня туда, в зал, отвел в сторону, усадил и сел рядом со мной.

Я увидел забавное и любопытное зрелище. Громадное помещение, скорее почти пустое, с почти голыми стенами, но изобилующее самыми резкими контрастами. Зал был очень высок, до такой степени, что едва различимые знамена, укрепленные в сводах потолка, свешивающиеся со сводчатых балок, казалось, развевались в сумерках; в каждом конце зала было устроено по галерее с каменной балюстрадой: в одной сидели музыканты, а в другой – женщины в нарядных, ярких цветных платьях. Пол был выложен квадратиками из белого и черного камня; он уже истерся как от времени, так и от постоянного использования и требовал ремонта. Что касается украшений, то, говоря в строгом смысле этого слова, тут не было никаких. Правда, на стенах висели ковры, которые, вероятно, считались у них произведениями искусства: тут были и изображения сражений, где фигуры лошадей походили на фигуры пряничных лошадок или на тех, которых дети вырезают из бумаги; на этих лошадях сидели всадники в чешуйчатых доспехах, причем вместо чешуек были круглые дырочки, будто сделанные вилкой, которой прокалывают печенье; все это было несоразмерно и уродливо. Был здесь и камин, достаточно огромный, такой, что в нем мог расположиться целый лагерь; его выступающие стороны и колпак, высеченные из камня и подпертые колоннами, имели вид дверей кафедрального собора. Вдоль стен стояли вооруженные люди в латах и касках, держа в руках алебарды, никакого другого оружия у них не было; стояли они неподвижно, как статуи, на которых они и походили.

Посредине этого квадратного помещения с крестовыми сводами, напоминающего рыночную площадь, стоял дубовый стол, который они называли Круглым столом. Он был почти так же велик, как цирковая арена, вокруг него сидело множество мужчин в одеждах таких ярких и пестрых цветов, что даже больно было глазам смотреть на них. На их головах красовались шляпы с перьями; если кто-либо из рыцарей говорил с самим королем, то снимал шляпу.

Большинство из них пили вино из целых воловьих рогов; некоторые жевали хлеб или глодали кости. Кроме того, на каждого человека приходилось в среднем по две собаки; псы сидели на полу в выжидательных позах, пока в их сторону не полетит кость; лишь только бросали со стола обглоданную кость, как собаки стремглав летели к ней со всех сторон; начинался визг, лай, вой, словом, поднимался такой хаос и шум, что на время прекращались все разговоры за столом. Но на это никто не жаловался, так как драка собак всегда возбуждала куда больший интерес, чем любые разговоры; многие мужчины вставали из-за стола, чтобы ближе подойти и лучше увидеть эту собачью бойню, заключали пари, ставя на собаку-победителя; музыканты и женщины перевешивались через перила, желая получше рассмотреть такое любопытное зрелище; время от времени зал оглашался восторженными или одобрительными возгласами. В конце концов собака, одержавшая победу, растягивалась на полу и, держа кость между передними лапами, начинала ворчать, грызть свою добычу, а вместе с ней и пол, то есть проделывала все то, что делали до нее десятки других собак; придворные же снова принимались за прерванную беседу, возвращались к своим развлечениям.

Все эти люди обращались друг к другу вежливо; кроме того, я заметил, что все они были очень серьезными, доброжелательными и внимательными слушателями, когда кто-либо из них начинал разговор, – конечно, во время перерыва между собачьими драками. Однако в сущности все эти люди отличались простодушием и наивностью; они воодушевленно врали, выражаясь витиеватым образом, но вместе с тем так искренне и доверчиво, что слушатели внимали этой лжи и делали вид, что вполне ей верят. Их нельзя было обвинять ни в жестокости, ни в кровожадности, хотя рассказывали они о кровавых подвигах и муках с таким упоением, что я даже почти забывал содрогаться и ужасаться.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

Поделиться ссылкой на выделенное