Далия Трускиновская.

Кот и крысы

(страница 7 из 35)

скачать книгу бесплатно

   Архаров хотел было сказать Дуньке, что она все делает неправильно – это не ей нужно безобразничать, а ему самому, ей же – ждать, чего он соблаговолит придумать или потребовать. Таковы были условия амурной связи Архарова с какой бы то ни было женщиной, и, помнится, тогда, в Зарядье, Дунька вела себя, по его разумению, безупречно.
   Но и сейчас получалось неплохо.
   Дунька растребушила на нем розовый кафтан, раздернула на груди рубаху, но ему пришлось отпихнуть ее, чтобы встать – все-таки нехорошо лежать под бабой кверху пузом, неправильно, не она тут главная. Дунька, добрая душа, сама протянула ему руки, чтобы вытащить его из перины, и, видя ее разудалую улыбку, Архаров и сам невольно улыбнулся.
   Дунькино лицо было честным – она и впрямь радовалась своей проказе.
   Он прямо по-русски весело сказал ей, что и как собирается с ней сделать, а Дунька хохотала-заливалась и в нужную минуту опрокинулась на спину наилучшим для него образом… кажется, ей даже все это понравилось…
   Потом она подвинулась, давая ему прилечь рядом, и обняла, и притихла. И ни словечка не произнесла – за что всякий мужчина женщине должен быть просто благодарен.
   Архаров же, когда горячка спала, задумался вот о чем: красную цену Дуньке он знал, цена была названа еще тогда, в Марфином домишке, в чумную осень, и с того времени Дунька моложе и свежее не стала. Но тогда она была – шалая девка из Зарядья, да еще и попавшая в беду – вовремя не сбежала из чумного города, теперь же – вон какие ажурные чулочки взметнулись к потолку… знать бы, как положено платить чужой содержанке? Для Дуньки полтина – в самую пору, а содержанкам, поди, сотня полагается?
   Не заплатить он не мог. Не так сам себя воспитал.
   Тут некстати вспомнился Шварц – нарисовался в голове, как живой, с поднятым вверх указательным перстом и назидательным изречением на устах: «Всякий труд должен быть оплачиваем».
   Опять же – должность. Обер-полицмейстеру совать девке за услугу полтину – как-то нехорошо, не по чину. Надо больше, но сколько? Может, с высоко залетевшими Дуньками не звонкой монетой, а имуществом расплачиваются? Перстеньками, каретами, платьями, мебелью? Архаров не знал, да и перстеньков не имел, вот разве что те новехонькие вызолоченные стулья с Ильинки. Вообразив себе Дуньку, перетаскивающую под дождем полдюжины стульев, он невольно усмехнулся.
   Нет, коли она повадится к нему бегать, то нужно как следует подумать об оплате… и вообще устроить так, чтобы повадилась, это избавляет от большого неудобства…
   Да, ее нужно как следует отблагодарить. Она ворвалась вовремя. Она избавила от большого затруднения, сама того не зная. Она вытряхнула из души смятение, погнавшее на Ильинку, и вселила туда звонкую и блаженную пустоту. Вот только Архаров не знал подходящих слов для таких объяснений.
Он даже не представлял, как вообще в таких обстоятельствах можно благодарить словами.
   – А нам, Дуня, кое о чем потолковать надобно, – сказал он наконец.
   – А потолкуем, – как-то очень сонно отвечала она, и тут лишь Архаров понял причину ее умного молчания – Дунька вздремнула. Он легонько похлопал ее по плечику.
   – Аюшки?
   – Потолкуем, Дуня. Ты, я гляжу, совсем дама сделалась. Сожитель твой на тебя денег не жалеет.
   – Да ну его совсем… ты лучше.
   Архаров ужаснулся – ну как шалая Дунька в голове своей решила, будто нужно бросить того сожителя и пойти к нему на содержание?!.
   – Я тебе дело говорю, – строго молвил он. – У тебя, коли по твоей карете судить, дом открытый, гости бывают.
   – Да наезжают, только все старики. Мой-то хитрый.
   Тут и пришло окончательное озарение.
   – И в картишки играют?
   – Так для того и ездят! Мой велел, чтобы всегда в доме нераспечатанные колоды были. И угощение им выставляем. Не хуже, чем в Париже, – вино и бисквиты! А потом три-четыре старичка обязательно ужинать останутся.
   – А сама? Садишься с ними? В мушку хотя бы?
   Архаров нарочно назвал одну из несложных модных игр.
   – Бывает… – тут Дунька поняла, что амуры иссякли, пошла неожиданно деловая беседа. – А на что тебе?
   – Так, может, и записных игроков знаешь? Тех, кто с карт кормится? Не может быть, чтобы они твое гнездышко миновали.
   – Мой их не жалует. Говорит – карты не коммерческая игра, а приятное времяпро… препро…
   – Времяпрепровождение, – четко выговорил Архаров. – Но ведь заглядывают? Не может быть, чтобы не заглядывали и под тебя клинья не подбивали.
   – Да на что тебе мои клинья?..
   Архаров подумал, подумал – да и брякнул прямо.
   – На Москве шайка шулеров завелась. Завозят ночью людей в какие-то дома, затевают игру по-крупному, грабят хуже налетчиков. И, Дуня, играют там под запись. Кто проигрался – вексель дает. Векселю тому цена, правда, медный грош – указ такой был… Но они, черти, видать, по-хитрому все обставляют, дома имеют благородный вид. Придется вылавливать. Так вот, коли услышишь, что кто продулся до кишок…
   – А как это можно обставить по-благородному? – заинтересовавшись, спросила Дунька. – Может, и мне у себя так же завести? Мой денег не пожалеет! Мы и князя Волконского у себя принимали – мой говорил Михайле Никитичу, что тут у нас амурное гнездышко, князь много смеяться изволили!
   – Как обставить?
   Тут Архаров понял, что девка случайно навела на верную мысль.
   Коли игра идет в грязном притоне – то от записи отречься можно запросто, а пригрозить, что притон будет разгромлен. Человеку с именем добиться такого несложно – взять да и приехать самолично с жалобой к обер-полицмейстеру. А коли игра идет в благородном доме на слово, с лицами чиновными и титулованными, чье слово на Москве много значит, то тут и без всякого векселя изволь платить.
   Вельяминов мог не знать про указ – сопляк еще, запутали, запугали. Но даже всякий взрослый человек, что не первый год балуется картишками, может попасть в ловушку благородства и навесить на себя неподъемный долг чести. А теперь понять бы, кто им там это благородство своим ясновельможным присутствием обеспечивает… кто из московских аристократов нанялся к шулерам, будь они неладны…
   Вот и прелестно, подумал Архаров, у них – ловушка, и у нас тоже.
   Ежели в городе появится место, где по-крупному играют люди благородного звания, однако же шулерство по каким-то причинам невозможно, то вокруг того места начнут вертеться посланцы шайки, чтобы разнюхать, что да как, чем переманивают их дойную скотинку, потому что рискуют лишиться заработка… Именно те самые сукины сыны, которые образуют благородную часть общества шулеров… графья да князья, поди…
   Архаров встал и потянулся. Затем надел и крепко подпоясал розовый кафтан.
   – Собирайся, Дуня, – велел он. И вышел.
   Никодимка околачивался поблизости. Архаров велел ему отыскать Устина, выдернуть из постели и отправить в кабинет, а одновременно – собрать на поднос кренделей, апельсинов, всяких заедок и доставить к дверям спальни, водрузив на стул.
   Устина долго ждать не пришлось. Приплелся даже одетый – заново, вспомнив былые грехи, вычитывал перед образами допоздна молитвенное правило.
   – Пиши, – сказал Архаров. – В Санкт-Петербург, в Главную полицию, как полагается, тут же отправишь к князю Волконскому, чтобы спозаранок послал со своим курьером.
   И задумался.
   Устин довольно долго глядел на него, ожидая слов.
   – Надобно, чтобы они отыскали в Санкт-Петербурге французскую рулетку, – вдруг сказал Архаров. – Вот черт, надо бы это слово по-французски написать, а Сашка в деревне, Клаварош хрен знает где! Пусть отыщут и как можно поспешнее доставят в Москву, тайно. Расходы покрою. Изложи вразумительно, понял? Чтобы не приняли меня за бешеного. Напишешь, стукни в дверь спальни, только сам не лезь, я выйду и руку приложу.
   Затем он отпер большую черную шкатулку, в которой хранил деньги, долго на них смотрел, наконец решил – деньгами нехорошо. А надо завтра послать Левушку в ювелирную лавку выбрать модные браслеты.
   Вернувшись к Дуньке, он прямо на кровать поставил поднос.
   – Угощайся и слушай. Заведешь у себя в доме большую игру. Я сам первый приеду деньги проигрывать. Среди товарок раззвони – у нас-де теперь по-крупному играют. Тысячи на стол мечут, поняла? И… погоди…
   Оставив Дуньку с лакомствами, он опять мелкой побежкой устремился в кабинет.
   – Устин, припиши еще – пусть объяснение пришлют, как играть! Они-то уже грамотные, а мы тут сиволапые, опозоримся! Подробное, понял?
   – Напишу «доскональное», – пообещал Устин.
   – Ну-ка, прочитай, чего ты там навалял.
   Навалял Устин невразумительно – и они долго ломали головы, как описать рулетку, которой оба ни разу в жизне не видели, словами. Сошлись на цифирном игровом колесе.
   Устин сел переписывать письмо.
   Архаров быстро вернулся к Дуньке и сел рядом.
   – Чего-то ты пыхтишь, монкьор, – жеманно сказала она.
   – Дунька, я тебя самой модной на Москве блядью сделаю. Слушай и не перебивай. Привезут к тебе в дом одну игрушку, что все карточные игры разом заменяет. И эта игрушка будет у тебя самой главной для гостей приманкой, поняла? Второй такой на Москве нет – так всем и говори. Всякую шваль не зови, а с большим разбором! Чтобы понимали – им честь оказана!
   – Не блядью, а мартоной, – поправила Дунька.
   – Кем?
   – Мартоной. Так теперь называют.
   – Может, Матреной? – усомнился Архаров.
   – Мар-то-на, – четко произнесла Дунька. – По-благородному.
   – Ишь ты. А скажи, Дуня, как это вышло, что ты вся в жемчугах и парче оказалась? Вряд ли твой сожитель тебя в Зарядье сыскал.
   Дунька рассмеялась.
   – А я в горничные нанялась, – сообщила она. – Марфа, пошли ей Господи здоровья и хорошего жениха на старости лет, место нашла. У госпожи Тарантеевой, что на театре Венер представляет. Она мне сказала: ты тут со мной пропадешь, зазря истаскаешься, а ты ступай-ка туда, где большие деньги крутятся. А у моей хозяйки как раз молодой любовник завелся, музыкант! А у нее сожитель об этом проведал!..
   Дуньке страшно хотелось рассказать всю свою историю, достойную французского романа, где были и спрятанные под кроватями мужчины, и не вовремя тявкающие постельные собачонки, и звонкие оплеухи, и поспешные переодевания, и ларчики с деньгами, и побеги из окон, и много иного. Но Архарову было довольно – суть он уже понял.
 //-- * * * --// 
   На следующий день Архаров встал довольно рано – Никодимка разбудил.
   – К вашем милостям дамская особа!
   – Какая такая особа? – первым делом он, понятно, вспомнил благодетельницу Дуньку. И подумал – надо же, не наигралась!
   – Да Марфа! – уныло воскликнул Никодимка.
   Архаров невольно улыбнулся – день начался неплохо, Марфа не с пустыми руками явилась.
   Встретил ее по-свойски – в шлафроке.
   – Ух, пока от Зарядья до тебя, сударь, добрела! Вели Никодимке кофею сварить. Погляжу, не забыл ли, чему я его, дармоеда, учила, – потребовала Марфа, войдя в кабинет. – Ну, одно тебе скажу – женить тебя пора! Жена в дому-то порядок наведет.
   – Садись, Марфа Ивановна, в ногах правды нет, – предложил Архаров. – Я тебя не только кофеем попотчую – а чумные пироги помнишь?
   Она рассмеялась.
   Архаров вывалил на блюдо тех конфектов в нарядных бумажках, которые Левушка привез из Санкт-Петербурга. Они были недолговечны – желательно бы съесть поскорее. А когда ешь – поглядеть с изнанки бумажки, там непременно стишок.
   Марфа, жуя, разобрала по складам свой:

     «Он был тотчас
     Пленен заразами твоих прелестных глаз».

   – Нешто у меня, кроме глаз, больше ничего не осталось? – смеясь, спросила она. – Ты глянь, сколько округлости! А тебе, сударь, что досталось?
   Архаров вынужден был прочитать нелепицу:

     «Коли душу погублю,
     То тебя я полюблю».

   – Сечь таких шутников! – рассердилась Марфа. – Удумали – душу губить! Жить надо весело, да, но душу беречь… хотя ее скука пуще всякого соблазна губит… Никодимка, это у тебя кофей?! Пенку сам, что ли, слопал? Пеночка должна быть, сколько раз тебя учила, а сверху, над пузыриками, вроде масляной тоненькой пленочки!
   Наконец дошло и до дела.
   – Род Хворостининых на убыль пошел, и свелся он к немногим старикам, прямого потомства нет. Прасковья Хворостинина – вот тетка твоего Вельяминова. Хворостинина она по мужу, Вельяминова – в девичестве.
   Все на ней сошлось, все к ней стеклось. Своих детей схоронила, есть внуки, но с внуками она в ссоре, и потому написала завещание на племянника Кирилу, а он ей даже не прямой племянник, а сын родного племянника. Коли и на этого озлится – опять все на внуков перепишет. Но Кирила ей угодил – красавчик, любезник, одет всегда как куколка! Лет ему восемнадцать, приписан к какому-то полку, но тетка дала кому надо денег – вот его в полк и не зовут.
   – А многие ли про то знают?
   – Да вся Москва!
   Марфа еще кое-чего наговорила про Хворостининых, указала приметы недоросля – совпали, и замолкла. Никодимка догадался – сделал из бумаги фунтик, ссыпал туда оставшиеся конфекты. То есть, дал понять бывшей подруге: попила с барином кофею, пора и честь знать. Но Архаров еще кое-что вспомнил.
   – Ты, Марфа, всю Москву знаешь. Со свахами, поди, дружишься.
   – Я и сама сосватать не хворая! А что, надумал-таки жениться, сударь? Так та вдова-то…
   – Надумал, да не я. Как там у вас, у свах, Москва на участки не поделена?
   Это была шутка, однако Марфа задумалась.
   – А оно бы и неплохо – поделить… Так где ты себе красавицу высмотрел?
   – На Воздвиженке. Кто из свах вокруг дома Шестуновой петли вьет?
   – А я-то понадеялась! – с притворной печалью воскликнула Марфа. – А у тебя и тут – сыск. Сглупила княжна – нужно было отдавать, пока честью девку брали. Уперлась – и ни в какую! А теперь – ищи-свищи!
   Осведомленность Марфы Архарова не удивила – на то она и Марфа. Он и не подумал подозревать Федьку.
   – К этой беглой воспитаннице сватались четверо. Один в Санкт-Петербурге, ему я сам напишу. А есть еще такие… – Архаров взял листы, исписанные Устином, и с грехом пополам отыскал нужное место. – Бухвостов, Голятовский, Репьев. Поузнавай, кто таковы, только по-хитрому.
   – А я иначе не умею, – кротко сказала Марфа.
   – Может, эта девка давно уже у кого-то из них блудным образом живет.
   – Голятовский, Репьев, Бухвостов, – повторила Марфа. – А по именам как?
   – Кабы знал – сказал бы.
   – Коли чего разнюхаю – или сама приду, или девчонку пришлю.
   – Приходи сама, – пригласил Архаров. – Да, вот еще что. Помнишь, при тебе девка была, Фаншета, оказалась Дунька?
   – Как не помнить! – Марфа даже улыбнулась. – А ты, сударь, не позабыл, поди, как она тебе тогда угодила?
   – Знаешь, кто ее подобрал?
   – Как не знать? Господин Захаров. И поселил у Ильинских ворот. Там всякого спроси – скажут, где дом Черкашина. Так чего еще надобно-то? Ты сразу говори, пока я не увеялась. Ты не смотри на мои приятные округлости, я на ногу легка!
   – Да знаю, заметил, – тут и Архаров невольно улыбнулся.
   С этой неунывающей задирой, с этой восьмипудовой проказницей он чувствовал себя легко и без тревоги: она вроде и была женщиной, вроде и поглядывала порой зазывающе, однако простота отношений между ними, которую она установила сразу, ему почему-то нравилась.
   Когда она ушла, Архаров осведомился о Левушке.
   Сам он вернулся от Волконского не рано, а Левушка – еще позднее, уже когда убежала Дунька. Встретились за завтраком, причем завтракал один Левушка, Архарову хватило конфектов.
   Архаров спросил, не нашлось ли той лавки, где недоросль Вельяминов пряжки для башмаков смотрел. Лавка нашлась.
   – Только, Николаша, там я немного узнал. Тот мазурик, что увез недоросля, бывать-то частенько бывает, да знают о нем лишь имя, а кто таков – лишь догадываются.
   – И что же за имя?
   – Имя – Ларжильер. Вернее – де Ларжильер. Появился сразу после чумы. Как Ильинка оживилась, так и он откуда-то вылез.
   – Каков покупатель?
   – То-то и оно! – воскликнул Левушка. – Покупает мало! На это в первую голову жаловались! Сидит в лавке часами, тары-бары растабарывает, а купит – когда пудры баночку, когда пламперов пару…
   – Чего пару?
   – Не поверишь, Николаша, я их сам впервые увидел! Не французское, аглицкое изобретение. Никодимка! У меня в комнате, во вчерашнем кафтане, узелок в кармане лежит, нарочно купил показать, Спирька тебе даст, тащи сюда живо!
   В узелке оказались две маленькие, с чуть приплюснутую сливу, подушечки из пробки, бязью, что ли, обтянуты, – Архаров и Левушка определить не смогли. Левушка, прополоскав рот кофеем, ловко засунул эти подушечки за щеки, отчего его физиономия сделалась – как у гравированной и грубо раскрашенной красотки на дешевом лубке. Архаров звонко расхохотался.
   – И вот этой дрянью они очень даже бойко торгуют! – несколько изменившимся голосом продолжал Левушка. – Берут же престарелые щеголи и щеголихи, у кого недохватка зубов и щеки оттого провалились. А как сунут за щеку – то сразу и кожа гладкая, как у молодых, и никакого подозрения насчет коренных зубов!
   – Выплевывай, – отсмеявшись, велел Архаров. – Не то проглотишь!
   Потом вздохнул и насупился.
   – Заварили вы с Федькой кашу… Что такое было в записке доктору? В той, которую хозяйке не в руки ему отдала, а в дверь засунула?
   – Да что там могло быть? Что поручик Тучков наведывался по известному делу и просит, коли что, искать его на Пречистенке, в доме Архарова…
   – Дурак, – тихо сказал Архаров. – Вот это его и погубило.
   – Как погубило?
   Левушка еще не знал о смерти доктора и о пожаре.
   Архаров рассказал вкратце и завершил так:
   – Кабы дело было только в амурах – обошлось бы без смертоубийства. Доктор о побеге что-то такое знал, что не с амурами, а с немалыми деньгами и именитыми людьми связано. Я и князю Волконскому сказал. Он не берется вразумить старую княжну, однако обещал ей написать и сделать внушение…
   – Доктор непременно знал, кто девице помог бежать, – задумчиво произнес Левушка. – Однако диковинно, что из-за убийства дом подожгли. Должно быть, тот убийца – особа на Москве известная…
   – Вот и я о том же толкую. Что это? Опять? – Архаров прислушался.
   – Дождик, – глянув за окно, сказал Левушка.
   – Дождик?! Ливень! Так и барабанит! Никодимка, чеши мне волосы, пора ехать должность исправлять. Ты со мной?
   Левушка посмотрел на него с недоумением и обидой.
   – А ты полагал, нет?
   – Ну так собирайся. Как приедем – не забудь Устину или кому другому донесение продиктовать. Пусть и твои труды к делу подошьют.
   На Лубянке они обнаружили Матвея Воробьева.
   С запойным доктором произошла обычная история – Архаров предложил ему оставаться в Москве, и Матвей согласился, полагая, что, избавившись от петербургских собутыльников, он начнет новую жизнь. Но московские собутыльники завелись тут же и оказались ничуть не хуже.
   Захар Иванов отыскал Матвея в непотребном состоянии. Но было не впервой – он знал, где лежит Матвеева укладка со всяким врачебным прикладом, и привез доктора на Лубянку таким, каким нашел, даже не пытаясь как-то протрезвить.
   Шварц для таких случаев – что привезут человека не низкого звания, не шибко виновного, и нужно его несколько времени подержать, – имел особую каморку с прочным запором. В той каморке были топчан, покрытый тюфяком и одеялом, стол и стул, а окна не было вовсе. Зато у двери стояло судно, которое арестанты непонятно с чего принялись звать женским именем «параша». Туда и засунули Матвея, здраво рассудив, что до утра от голода не помрет, и жестоко оставив его без опохмелки.
   Поэтому доктор, выпущенный на волю, был весьма сварлив.
   – Что? В покойниках копаться?! Николашка, да ты сдурел!
   – Нужно знать об этом подлеце поболее, – терпеливо повторял Архаров. – Ежели его гнусное рожество решили огнем попортить, и для того целого дома не пожалели, значит, человек на Москве видный, многим известен. И, сдается мне, известен под благообразным видом католического патера. А тут, извольте радоваться, прихвачен с ножом в руках над свеженьким трупом. Матвей, добром прошу! Не то… ты меня знаешь!
   – Ты у нас известный архаровец! – согласился Матвей. – Опохмелиться дашь?
   – Так ведь опохмелишься в зюзю – и никакого с тебя проку!
   – Нет. Я свою пропорцию знаю.
   – Оно по тебе и видно…
   Архаров искренне надеялся, что переезд отвадит приятеля от запоев, и огорчался, видя неудачу затеи.
   Сторговались на кружке пива, за которой был послан прибившийся к Лубянке мальчишка Макарка, употребляемый на побегушках. Платил ему Архаров из своего кармана. Сбегать поймать извозчика, отнести записку, притащить из лавчонки бумагу, перья или сургуч – тут он был незаменим, и Шварц даже как-то подарил ему пряник.
   – В вознаграждение за добродетель, – сказал Шварц. – Коли преступление карается, то добродетель непременно должна быть вознаграждаема. Никто из вас не замечает Макаркиного старания – придется вознаградить мне.
   И даже намечал обучить Макарку ремеслу.
   Тут Архаров возмутился – не хотел делать из мальчишки кнутобойцу. Но оказалось, Шварц совсем не то имел в виду.
   – Нам могут понадобиться люди для наружного наблюдения, – объяснил он. – Выследить кого Тимофея не пошлешь – его за версту видать. А мальчик незаметен и скор.
   Этот самый Макарка доставил доктору пиво и две воблы. Приведя себя в чувство, доктор отправился в мертвецкую при съезжем дворе, а Архаров занялся иными делами.
   Вскоре Матвей явился.
   – Есть ли что? – спросил Архаров.
   – Немного. Лет твоему покойнику за сорок, может, и все пятьдесят. Черной работой не занимался.
   – Ежели по ногтям судить – был землекоп.
   – А по ладоням – нет. Ладошки у него мягкие, без мозолей. И не бит никем ни разу, и зубы почти все целы… – тут Матвей протянул через стол нечто желтоватое и совершенно неизвестной Архарову формы.
   – Кость ты из него, что ли, выломал?
   Матвей расхохотался.
   – Эту кость не с моими силенками выламывать! А разве всем Рязанским подворьем навалиться! Слоновая это кость, Николаша. И не мучайся – все равно не догадаешься. Накладные зубы.
   – Что-о?!.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Поделиться ссылкой на выделенное