Том Шервуд.

Остров Локк

(страница 3 из 26)

скачать книгу бесплатно

Их много в порту, но возле каждого собираются-таки изрядные кучки «домашних» мальчиков и неопытных, юных матросов, которые слушают невероятные эти истории с утра до вечера, раскрыв в изумлении рты. Время от времени владельцы сонных больших попугаев натужно кашляют, хрипло произнося: «пыль на гландах…», и тогда слушатели торопливо подают ему медяки – на бутылку вина или кружку рома.

Первые несколько дней был таким вот разиней и я.

Был, пока не обошёл всех рассказчиков и не обнаружил – с изумлением и досадой – что истории у них одинаковы, как близнецы. Что делать? Рассовать разочарование по карманам и ехать домой? Нет «бывалых» здесь, нет…

И всё-таки я их нашёл. Портовые грузчики (они же – состарившиеся матросы) – вот кто действительно кое-что повидал! Подслушанные случайно обрывки их разговоров убедили меня в том, что вот их-то истории – подлинны. Но как войти в это закрытое братство? Чужакам нет входа в такие компании! Но я, как ни странно, сумел. За ничтожную, вздорную плату я нанялся в грузчики и с прочими наравне таскал целыми днями тяжёлые бочки и ящики. Но зато потом, вечерами, слушал, холодея от восторга, рассказы о дальних странах, которые вставали передо мной нагромождением красот и опасностей, о благородных людях и жестоких пиратах (чьи образы были едва ли колоритнее тех личностей, что восседали на перевёрнутых пустых бочонках рядом со мной), о нищете и несметных сокровищах, о коварстве и благородстве, о жизни и смерти.

Особенно близко сошёлся я с кряжистым одноглазым грузчиком, которого все так и называли – «Одноглазый». В первые дни я испытывал к нему страх и скрытую неприязнь (и сейчас мне стыдно в этом признаться). Правую сторону лица его, от кромки волос до подбородка, пересекал рваный багровый рубец – след от клинка, очевидно, тяжёлого и тупого. Свою пустую глазницу он прятал под косой чёрной повязкой, а ниже, неровно сросшаяся, комковатая кожа была подтянута кверху, и правый верхний клык его был постоянно оскален. А представьте себе плечи и руки его – могучие, узловатые, и сплошь покрытые нескромными татуировками, самые непристойные места которых были стёрты, точнее – выжжены раскалённым железом, и, следовательно, так же обезображенные уродливыми шрамами. Ещё Одноглазый был молчалив и угрюм. Как его было не сторониться?

Изменил моё отношение к нему случайно подслушанный разговор двух его знакомцев, из которого я узнал нечто изумительное. Оказывается, Одноглазый был лихим и удачливым охотником за неграми, и на торговле рабами сделал себе состояние. Вдруг однажды ночью (это рассказывал очевидец), он как бы сошёл с ума. Спрыгнув с гамака, он битый час стоял столбом, а затем бросился будить спящих товарищей-пиратов, каждому задавая один и тот же вопрос: «Это был не сон? Это был не сон?..» Затем стал рыдать, биться головой о шпангоут[6]6
  Шпангоут – толстый деревянный брус внутри корабля, между днищем и палубой.


[Закрыть]
, был связан и облит водой.

В первом же порту он, бросив вещи, сошёл на берег и, по слухам, отвёз все имеющиеся у него деньги в ближайший монастырь, где отдал их настоятелю, не называя себя и ничего не объясняя.

Потом вернулся в порт и нанялся на погрузочные работы, несмотря на то, что свежие раны на нём, покрытые кровавой коркой, трескались и сочились: по пути ему встретилась кузня, куда он завернул и раскалёнными кузнечными клещами (не жутко ли вообразить!) стёр с себя некоторые наколки.

Итак, он сделался молчалив, сумрачен, отказался от вина и не ел мяса, заявив однажды назойливой пьяной компании, что не желает быть поедателем трупов животных. Но – брался за любую, пусть и самую тяжёлую работу, а чтобы восстановить силы, покупал солёные морские водоросли, сушёные грибы, мёд (съедал его вместе с воском) и, что особенно любил – привезённые из азиатской страны Московии маленькие лесные орехи.

В груди моей возникло призрачное раскалённое железо: жёг и мучил меня вопрос, что же такое увидел он в своём сне?

Против прежнего отношения к нему, против воли, я стал к нему тянуться. Но заговорил он со мной сам.

– Малыш, – сказал он как-то (а его рваный рот с клыком превратили это слово в «малысс»), не наклоняйся, малысс, над грузом (а мы носили бочонки с солёной сардиной, весом в девяносто фунтов каждый, не монетных фунтов, заметьте, а торговых, которые более чем на четверть тяжелее), не наклоняйся, спину сорвёсс.

– А как же тогда? – с готовностью откликнулся я и, надо признаться, не без страдальческой гримасы разогнул спину.

– Бочонок скати со сспалеры (со шпалеры)[7]7
  Шпалеры – ряды бочек, выложенные один над другим.


[Закрыть]
, и ставь его на дно. Поставил? Присядь перед ним. Низко присядь, до земли. Руками обхвати. К зывоту призми. Теперь с прямой спиной – вставай! Неси! Удобно?

О, не только удобно, а ощутительно легче! Главная цель на погрузочных работах: сделать так, чтобы нести груз было легче.

Вечером я приготовил ему кастрюльку чая (вечером он много пил) и заварил не только индийский чёрный чай, но добавил зелёного, с Цейлона, и ещё сушёных цветков магнолии. Он принял мою кастрюлю с удивлением. Лицо его дрогнуло, взгляд метнулся внутрь, он стал на секунду ребёнком. Откинув голову назад и влево (чтобы не мешала правая, рваная сторона рта), Одноглазый медленно, одним долгим движением выцедил чай, сжал большим и указательным пальцами закрытый левый глаз и немного так посидел. Потом открыл глаз, счастливый, влажный, и сказал:

– Умеесс придумывать, малысс. Как сделал такой запах?

– Магнолия…

– Ах, да…

Он пригласил меня сесть рядом, мы помолчали. Молчание не было тягостным. Оно было естественным и спокойным. Он сказал:

– Ты работаесс не за деньги. Ты довольный и сытый.

Я, чуть помедлив, признался: кивнул.

– Ты сколько хочесс детей?

– Двоих, – ответствовал я, почему-то совсем не удивившись вопросу.

– Будет трое.

– А кто да кто?

– Двое – мальчисски.

Мы опять помолчали. И тут я решился.

– А что это был за сон? – спросил я, с трудом сглотнув слюну.

Он неожиданно улыбнулся.

– А ты хочесс узнать, когда ты умрёсс? – вкрадчиво спросил он. (Ласково, мягко, но пугающе вкрадчиво!)

– Нет, нет!..

– Правильно, малысс. Не нузно знать то, сто знать не нузно…

На этом тот разговор не закончился. Мы беседовали ещё несколько раз, то пыхтя под общим грузом во время работы, то вечером, отдыхая. Одноглазый рассказал мне о том, как устроен у человека скелет и как его лучше держать при больших нагрузках. Как тренировать мышцы для медленной работы, как – для быстрой. О том, чтобы я бережно относился к самому себе, потому что силы у человека имеют обыкновение уходить вместе с тем, как уходит его молодость. И ещё кое-что малопонятное:

– Ты, малысс, приглядывайся к мастерам, подмечай их уловки. Твоя зызнь будет непростой, и это пригодитса…

Юнец, как я мог знать тогда цену таким встречам? Как можно было узнать, что спустя изрядное количество лет именно Одноглазого встретит на своём страшном пути мой заклятый враг, посланный убить меня, и эта встреча приведёт ко мне пусть не друга ещё, но уже не врага! Остаться бы ещё на недельку, расспросить бы о будущем…

Но через день, почувствовав, что изрядно устал от тяжёлой работы, я купил целый анкер[8]8
  Анкер – специальный «плоский» бочонок с ручкой для переноски.


[Закрыть]
любимого местным народцем вонючего ямайского рома и, оставив его в подарок грузчикам, покинул гавань.

Глава 3
У кузнеца

За два пенни я купил место на повозке фермера, который привёз в гавань какой-то груз. На ферме, понимаете ли вы меня, я никогда ещё не был. Почему бы и не побывать? Но на выезде из города фермер завернул к придорожной кузнице сменить зазвеневшую у лошади подкову. Я спрыгнул с повозки и заглянул внутрь.

Уловки мастера

Багровый огонь в чёрном брюхе кузни, кислый запах сгоревшего угля, громадный мускулистый кузнец в кожаном фартуке, звон молота – всё показалось мне сказочным. А ещё знаете, что я увидел? Раскалённые кузнечные клещи. Как будто молния полыхнула у меня в груди, как будто в неё перепрыгнул огонь из багрового горна!

Я не раздумывая попросил кузнеца взять меня в подсобные рабочие.

– Мне помощник не нужен, – тяжёлым голосом ответил он.

– Бесплатно, – быстро добавил я.

Он внимательно посмотрел на меня, взял в свои лапы мои кисти (я тихо порадовался, что они окрепли на портовых работах), согнул в локте мою руку, железными пальцами сдавил мышцы.

– Ладно, – бросил он, подумав. – Двадцать пенсов в неделю и мой ужин.

– Так вы берёте меня? – неуверенно спросил я.

Вместо ответа он усадил меня на колоду, достал ножницы и, не успел я опомниться, отхватил мои выбеленные солнцем, отросшие почти до плеч волосы.

Я ревел уже через два дня! Я плакал, стонал, скрипел зубами, я не хотел жить. Стофунтовые бочки – детские игрушки по сравнению с нетяжёлым кузнечным молотом! Дамир, мой хозяин (то ли скиф, то ли галл), спрятав глаза под лохматыми бровями, знай себе помахивал указателем – тенькой, особенно крохотным в его массивной лапе. «Тень!» – звякал молоточек о набухшую красную тушку, шипящую на наковальне. «Бум!» – ударял я вполсилы. «Тень-тень!» – издевался карлик, и – «Бом!» – должен был со всей силы грохнуть мой молот. «Тень-тень-тень!» – захлёбывался злодей. «Бамм!» – должен был я обрушить за пределом возможного. И вот, когда свежий, белый из горна брус вымётывался на наковальню, здесь были ужас и смерть. Кузнец, пока не остыло железо, гнал немилосердно, и тройное дребезжание, означавшее выдёргивание сил из моего тела без всякой пощады, это «тень-тень-тень» было для меня бесконечным. Кровавый пузырь качался у меня перед глазами. Я был слеп от пота и боли и лупил не глядя, на ощупь, на звук. Но вот… Вот! О, счастье! О, Боже! О, милость! – «Тень-тень…» Это означало: всё. Бруску придана нужная форма, и теперь кузнец будет мять его редко, вдумчиво, тщательно вглядываясь, поднося к самой окалине[9]9
  Окалина – красный налёт на кузнечном железе.


[Закрыть]
изжёванную огнём, опалённую вкруг, свою густую дикую бороду. А там, глядишь – и новое чудо: металл отправляется в горн, на догрев, а я тащу свои мясо и кости к низкой скамье, скрытой в тени бочки с рыжей от окалины водой.

Вечером я плёлся в свою комнатку, отодвигал в сторону обильный ужин (я съем его потом, ночью), валился на тюфяк, и лежал, и не шевелился, и плакал.

Признаюсь, я плакал бы и днём, за наковальней, благо – слёзы и пот неразличимы. Но днём в кузне неизменно сновала девочка – дочь кузнеца, его единственный ребёнок. Ей было пятнадцать лет, она на меня смотрела, и здесь уже никакие силы не заставили бы меня выдавить хоть одну слезу. Я мучился молча.

Но вот, незаметно в мою жизнь вошло равновесие между работой и собственным телом. Я не страдал больше! Я обвыкся, окреп, стал проворен и весел. Больше того, я смог отстранить своё сознание от боли в мышцах и понемногу начал вникать в то, что происходит на наковальне. Также я начал замечать людей, приезжающих с заказами. Вот невысокий, с брюхом, купец. Заказал воронёные ручки для дверей своего нового дома. Я-то знал уже, что выворонить металл – значит сделать его совершенно чёрным. Но как? Ручки мы отковали, с этим я справился бы и сам…

И вот Дамир принялся колдовать. Принёс деревянную бадейку, вымыл её кипятком и заполнил жидким дёгтем. Откованные предметы он раскалил в горне до одинакового цвета (я запомнил этот оттенок, между красным и малиновым), и каждый, подхватив щипцами, опустил в дёготь на несколько секунд (я их сосчитал).

Вечером, прядя за заказом, купец восхищённо качал головой, цокал языком и вздыхал над дюжиной ручек, чёрных до синевы. Дал щедрые деньги. Я же про себя сказал: «Ага!»

А зимой приехал вельможа из Лондона, богатый и прихотливый. Сообщил, от кого узнал о мастере, и спросил, может ли тот сковать булатный клинок. Он, видите ли, собрал большую коллекцию оружия близкого боя, и желал, наряду с древними, новых изделий.

– Фунт стерлингов в день, – твёрдо сказал кузнец, – работы на две недели.

«Безумие, – подумал я, – четырнадцать фунтов за клинок! Сейчас тот разозлится. Хорошо, если только просто плюнет…»

Нет! Быстро-быстро закивав головой, вельможа достал и протянул задаток – семь фунтов. Безумие!

– Сарацинский[10]10
  Сарацины – воинственный народ на Востоке.


[Закрыть]
булат? – уточнил Дамир.

– Сарацинский клинок струистого булата! – заученно выпалил коллекционер.

Поговорили про тип оружия, внешний вид, контуры и размер.

– Испытывать будем обычным образом, – строго сказал кузнец. – Платок из китайского шёлка подбросим, и я его в воздухе клинком рассеку.

Вельможа часто задышал, покрылся румянцем. Кивнул.

Он уехал, а у нас начался праздник! Из-за кузни выкатили колоду – спил дуба, такую громадную, что я на неё мог бы лечь и выспаться. Дамир заказал, и нам привезли два бочонка лучшего пива. Кузнец взял бурав, в одно мгновение высверлил в бочонке дыру и, пересиливая ударившую оттуда пенную струю, быстро ввернул кран. На колоду поставили две огромные глиняные кружки, в две пинты[11]11
  Пинта – примерно одна обычная бутылка.


[Закрыть]
каждая, и с полдюжины глазурованных глиняных блюд, на которые выложили сыр, варёные вкрутую куриные яйца, квашеную капусту, мочёные яблоки, лук, чеснок, пышущий горячим паром картофель и тучный, собственного копчения свиной окорок. Мы уселись у колоды на перевёрнутые бочонки, и кузнец отворил кран. Зашипел пивной ручеёк, вспухла и зашлёпала, упадая меж расставленных ступней, белоснежная пена.

– Выпьем, помощник! – провозгласил, поднимая тяжёлую кружку, Дамир.

– Выпьем, мастер, – чинно ответствовал я.

Прохладная, щекотная пена коснулась кончика носа. Я втянул её губами и добыл хороший глоток бархатного, колючего, терпкого пива. На картофелину бросить соли, отпахнуть солёный, но ещё хрусткий капустный лист, свернуть его трубкой, оголить чесночный зубец – и всё это, друг за дружкой – вслед за пивом. Вздохнули, подержали лёгкую паузу – и разом, обе холодные кружки – медленно, не отрываясь – до дна. Глухо стукнули они, опустевшие, по дубовому телу колоды, и въелся широкий, острый как бритва, нож в мягкую окорокову выпуклость, и отвалил его бок, явив розоватое, с прожилками, зеркало среза. Розовато-коричневый, плоский, пространный, словно подмётка великаньего сапога, окороковый пласт ухвачен обеими руками, поднесён ко рту, а в голове уже восхитительный, мощный, в любви ко всему белому свету, немой, распирающий, медленный гул.

– Выпьем, помощник!!

– Выпьем, мастер!!

Праздник. Годовой доход за две недели. Близкая к постижению вечная тайна булата. Сон. Наваждение.

– Выпьем, кузнец!..

Булат

Десять дней качался праздник, пресыщенный и беспечный. Наконец, во мне зашевелилась тревога. Когда же начнём выполнять заказ?

Кузнец, обнажив в лукавой усмешке крупные зубы, на одиннадцатый день, вечером, сиплым голосом произнёс:

– А мы булат-то ковать не будем!

– Как же? – опешил я.

– Очень просто, – пояснял он мне назавтра, уже в процессе работы. – Чтобы получить булат, железо нужно везти из Дамаска, там у них руда сильная. Здесь, в Англии, руда слабая. Но немного поправить её можно. Будем крицу[12]12
  Крица – первично полученное в кузне или плавильне грубое железою.


[Закрыть]
ковать, да порошочки добавлять.

– Какие? – как можно равнодушнее спросил я.

– Разные. Медь, магниум. Толчёное конское копыто. Не в этом дело-то. Главное – проковать многократно, чтобы железо вышло слоистое. Непременное условие – полоски-прослойки на клинке, и чтоб волнами. Ему, видишь, струистый булат хочется. Ну, будет.

– Но ведь если не настоящий булат, им платок не рассечёшь!

– Рассечёшь, – загадочно улыбаясь, сообщил он, почёсывая палёную бороду. И, встретив мой молящий взгляд, снизошёл: – Клинок мы ему перекалим. Хорошо прокованный перекал платок легко рассечёт, даже шёлковый. Другое дело, что воевать им нельзя: хрупок, обломиться сразу.

– А вельможа этот не будет воевать?

– Что ты! У них, видишь ли, недавно объявилась мода: добыть за большие деньги булатный клинок и, созвав друзей в гости, рассекать им платки. Наверное, уже гору китайского шёлка извели. И для этой-то тряпичной войны наш меч будет как раз в пору.

Пришёл четырнадцатый день. Вельможа, с дрожащими пальцами, с белым лицом, напряжённо смотрел на нас. Дамир вынес завёрнутый в холст изогнутый, с наложенной недорогой временной рукоятью меч, положил его на вытянутые руки заказчику, разбросал в стороны концы ткани. Засиял, запереливался клинок. Не поверилось мне, что такой предмет мы выковали и отполировали всего за два дня.

– Платок? – спросил кузнец.

– Забыл, – помертвел вельможа.

Понимающе кивнув, мастер запустил руку за пазуху, достал в горсти три платка – синий, жёлтый и алый. Медленно осмотрел шёлк, отложил в сторону алый и синий. Дал мне в руку старую, но остро отточенную саблю, вытянул руку с зажатым в пальцах платком.

– Руби! – выдохнул он, отпуская невесомую ткань.

Ох, и рванулись мои мышцы! Свистнула сабля. Хлопнул, встретившись с ней, платок, отлетел в сторону. Подняли платок, посмотрели. Ни одного, даже крохотного пореза. Кузнец взял с холста откованный нами меч, вложил в мою руку. Я торопливо вытер о штаны вспотевшую вдруг ладонь, развернул плечо.

– Руби!

Меч мелькнул, но платок всё так же падал.

«Промахнулся!» – догадался я и тут же увидел неестественно расширившиеся глаза лондонского вельможи. Я взглянул по направлению его взгляда и увидел, что на землю большими листами осеннего клёна мягко ложатся два платка. Два!

Заказчик наш, застонав, бросился к мечу, схватил.

– Сами попробуйте, сэр! – предложил кузнец.

Но тот лишь сунул ему в руку деньги, скорей-скорей отвернулся от нас и пошёл…

Я с тоской смотрел ему вслед, ему, уносящему что-то значительное, к чему я тоже приложил и старание, и мастерство. Увижу ли я тебя когда-нибудь, мой первый, мой струистый клинок?.. Едва ли.

Весна

Всю зиму и весну я работал в кузнице. Каждую неделю получал три шестипенсовика и ещё два пенни. И если поначалу мне казалось, что я не выдержу – настолько тяжёлой была работа, то со временем втянулся, обвыкся и даже стал скучать. Появилось свободное время, и я (да и как могло быть иначе?) нашёл ему применение. Так вот, я стал учителем. Кузнец сначала не верил, потом с недоумением отступил перед фактом. Я умел читать! И писать, разумеется, тоже.

Моя ученица каждый вечер отмывала гладкую дубовую доску, набирала жжёного угля из горна и терпелива ждала, когда мы закончим работу. Дамир, приходивший звать нас к ужину, раскатисто хохотал, глядя на наши измазанные углем пальцы, щёки и носы.

– Следы учёности, – говорил он, подсмеиваясь, хотя – я видел это – с неподдельным удовольствием и одобрением относился к нашим урокам. Нанимать домашнего учителя ему было не по средствам, а я обучал его дочь бесплатно.

Ученица моя в свои шестнадцать лет имела приятное личико, достаточную смекалку и весьма бойкий характер. Вдобавок ко всему пришла весна! Ученица как-то незаметно приобрела замаскированную под задиристость шалинку во взгляде, и, по вечерам, когда мы склонялись над книгой (а её успехи уже давали такую возможность), так вот по вечерам, когда наши головы соприкасались, мы, используя естественное право оставаться наедине, предавались быстрым, неумелым, пылким поцелуям. Откровенная же готовность моей пассии[13]13
  Пассия – буквально: «страсть», но так ещё принято называть избранницу.


[Закрыть]
на любое безумство сводила меня с ума. Я убедил себя в серьёзности своих намерений и поведал ей о том. Она, не долго думая, переадресовала их отцу, и у меня состоялся с ним ненужный, неправильный разговор.

– Том, – тяжело сказал он, – ты неплохой работник. И железо чувствуешь, и смышлёный. Но я не люблю врунов!

И, остановив моё возражение, ещё больше нахмурился:

– Что ты наплёл моей дочери? Что у тебя есть собственная мастерская! Что ты обеспеченный человек! Так?

– Так, – проговорил я, избегая смотреть ему в лицо.

– Может, ты ещё и джентльмен?

От него исходило что-то присущее сильному зверю. Я молчал. Я боялся его.

– Вот что, джентльмен. Забирай-ка свои вещички и иди откуда пришёл!

Он неторопливо прошагал в кузницу, а я, поспешно побросав в мешок своё скудное имущество, не попрощавшись, выскочил на дорогу. Я шёл и, почти плача, ругал себя. Ведь виноват! Да, виноват! Прав кузнец, что прогнал меня, как напакостившего щенка. Ведь за его спиной, тайком, я целовался с его дочерью. А это, бесспорно, предосудительно. Никогда больше в моей жизни женская прелесть не смутит и не сманит меня. Вон что из этого выходит! Нехорошо, как же нехорошо… Ссутулившись, я быстро шагал по пустынной, на моё счастье, дороге, и ветерок обдувал моё пылающее лицо и сушил глаза. Я воображал, что вот я вернусь, и с дорогими подарками, и они увидят и поймут, что я не болтун и бродяга, что всё серьёзно!.. Но тут же приходила странная уверенность в том, что этого не будет. Не вернусь. Не осмелюсь.

Я подошёл к центру Бристоля, и его шум, суета, лики домов и грохот колёс экипажей заняли моё внимание. Однако горе всё ещё сидело в груди в тот миг, когда я подходил к нашему дому.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Поделиться ссылкой на выделенное