ПЕТР ПЕРВЫЙ
А. Н. ТОЛСТОЙ
КНИГА ПЕРВАЯ
Глава первая
1
Санька соскочила с печи, задом ударила в забухшую дверь. За Санькой
быстро слезли Яшка, Гаврилка и Артамошка: вдруг все захотели пить, -
вскочили в темные сени вслед за облаком пара и дыма из прокисшей избы.
Чуть голубоватый свет брезжил в окошечко сквозь снег. Студено.
Обледенела кадка с водой, обледенел деревянный ковшик.
Чада прыгали с ноги на ногу, - все были босы, у Саньки голова повязана
платком, Гаврилка и Артамошка в одних рубашках до пупка.
- Дверь, оглашенные! - закричала мать из избы.
Мать стояла у печи. На шестке ярко загорелись лучины. Материно
морщинистое лицо осветилось огнем. Страшнее всего блеснули из-под рваного
плата исплаканные глаза, - как на иконе. Санька отчего-то забоялась,
захлопнула дверь изо всей силы. Потом зачерпнула пахучую воду, хлебнула,
укусила льдинку и дала напиться братикам. Прошептала:
- Озябли? А то на двор сбегаем, посмотрим, - батя коня запрягает...
На дворе отец запрягал в сани. Падал тихий снежок, небо было снежное,
на высоком тыну сидели галки, и здесь не так студено, как в сенях. На бате,
Иване Артемиче, - так звала его мать, а люди и сам он себя на людях -
Ивашкой, по прозвищу Бровкиным, - высокий колпак надвинут на сердитые брови.
Рыжая борода не чесана с самого покрова... Рукавицы торчали за пазухой
сермяжного кафтана, подпоясанного низко лыком, лапти зло визжали по
навозному снегу: у бати со сбруей не ладилось... Гнилая была сбруя, одни
узлы. С досады он кричал на вороную лошаденку, такую же, как батя,
коротконогую, с раздутым пузом.
- Балуй, нечистый дух!
Чада справили у крыльца малую надобность и жались на обледенелом
пороге, хотя мороз и прохватывал. Артамошка, самый маленький, едва
выговорил:
- Ничаво, на печке отогреемся...
Иван Артемич запряг и стал поить коня из бадьи. Конь пил долго,
раздувая косматые бока: "Что ж, кормите впроголодь, уж попью вдоволь"...
Батя надел рукавицы, взял из саней, из-под соломы, кнут.
- Бегите в избу, я вас! - крикнул он чадам. Упал боком на сани и,
раскатившись за воротами, рысцой поехал мимо осыпанных снегом высоких елей
на усадьбу сына дворянского Волкова.
- Ой, студено, люто, - сказала Санька.
Чада кинулись в темную избу, полезли на печь, стучали зубами. Под
черным потолком клубился теплый, сухой дым, уходил в волоковое окошечко над
дверью: избу топили по-черному.
Мать творила тесто. Двор все-таки был
зажиточный - конь, корова, четыре курицы. Про Ивашку Бровкина говорили:
крепкий. Падали со светца в воду, шипели угольки лучины. Санька натянула на
себя, на братиков бараний тулуп и под тулупом опять начала шептать про
разные страсти: про тех, не будь помянуты, кто по ночам шуршит в подполье...
- Давеча, лопни мои глаза, вот напужалась... У порога - сор, а на
сору - веник... Я гляжу с печки, - с нами крестная сила! Из-под веника -
лохматый, с кошачьими усами...
- Ой, ой, ой, - боялись под тулупом маленькие.
2
Чуть проторенная дорога вела лесом. Вековые сосны закрывали небо.
Бурелом, чащоба - тяжелые места. Землею этой Василий, сын Волков, в
позапрошлом году был поверстан в отвод от отца, московского служилого
дворянина. Поместный приказ поверстал Василия четырьмястами пятьюдесятью
десятинами, и при них крестьян приписано тридцать семь душ с семьями.
Василий поставил усадьбу, да протратился, половину земли пришлось
заложить в монастыре. Монахи дали денег под большой рост - двадцать копеечек
с рубля. А надо было по верстке быть на государевой службе на коне добром, в
панцире, с саблею, с пищалью и вести с собой ратников, троих мужиков, на
конях же, в тигелеях, в саблях, в саадаках... Едва-едва на монастырские
деньги поднял он такое вооружение. А жить самому? А дворню прокормить? А
рост плати монахам?
Царская казна пощады не знает. Что ни год - новый наказ, новые деньги -
кормовые, дорожные, дани и оброки. Себе много ли перепадет? И все спрашивают
с помещика - почему ленив выколачивать оброк. А с мужика больше одной шкуры
не сдерешь. Истощало государство при покойном царе Алексее Михайловиче от
войн, от смут и бунтов. Как погулял по земле вор анафема Стенька Разин, -
крестьяне забыли бога. Чуть прижмешь покрепче, - скалят зубы по-волчьи. От
тягот бегут на Дон, - откуда их ни грамотой, ни саблей не добыть.
Конь плелся дорожной рысцой, весь покрылся инеем. Ветви задевали дугу,
сыпали снежной пылью. Прильнув к стволам, на проезжего глядели
пушистохвостые белки, - гибель в лесах была этой белки. Иван Артемич лежал в
санях и думал, - мужику одно только и оставалось: думать...
"Ну, ладно... Того подай, этого подай... Тому заплати, этому заплати...
Но - прорва, - эдакое государство! - разве ее напитаешь? От работы не
бегаем, терпим. А в Москве бояре в золотых возках стали ездить. Подай ему и
на возок, сытому дьяволу. Ну, ладно... Ты заставь, бери, что тебе надо, но
не озорничай... А это, ребята, две шкуры драть - озорство. Государевых людей
ныне развелось - плюнь, и там дьяк, али подьячий, али целовальник сидит,
пишет... А мужик один... Ох, ребята, лучше я убегу, зверь меня в лесу
заломает, смерть скорее, чем это озорство... Так вы долго на нас не
прокормитесь..."
Ивашка Бровкин думал, может быть, так, а может, и не так. Из леса на
дорогу выехал, стоя в санях на коленках, Цыган (по прозвищу), волковский же
крестьянин, черный, с проседью, мужик. Лет пятнадцать он был в бегах,
шатался меж двор. Но вышел указ: вернуть помещикам всех беглых без срока
давности. Цыгана взяли под Воронежем, где он крестьянствовал, и вернули
Волкову-старшему. Он опять было навострил лапти, - поймали, и ведено было
Цыгана бить кнутом без пощады и держать в тюрьме, - на усадьбе же у
Волкова, - а как кожа подживет, вынув, в другой ряд бить его кнутом же без
пощады и опять кинуть в тюрьму, чтобы ему, плуту, вору, впредь бегать было
неповадно. Цыган только тем и выручился, что его отписали на Васильеву дачу.
- Здорово, - сказал Цыган Ивану и пересел в его сани.
- Здорово.
- Ничего не слышно?
- Хорошего будто ничего не слышно...
Цыган снял варежку, разворотил усы, бороду, скрывая лукавство:
- Встретил в лесу человека: царь, говорит, помирает.
Иван Артемич привстал в санях. Жуть взяла... "Тпру"... Стащил колпак,
перекрестился:
- Кого же теперь царем-то скажут?
- Окромя, говорит, некого, как мальчонку, Петра Алексеевича. А он едва
титьку бросил...
- Ну, парень! - Иван нахлобучил колпак, глаза побелели. - Ну, парень...
Жди теперь боярского царства. Все распропадем...
- Пропадем, а может и ничего - так-то. - Цыган подсунулся вплоть.
Подмигнул. - Человек этот сказывал - быть смуте... Может, еще поживем,
хлеб пожуем, чай - бывалые. - Цыган оскалил лешачьи зубы и засмеялся,
кашлянул на весь лес.
Белка кинулась со ствола, перелетела через дорогу, посыпался снег,
заиграл столбом иголочек в косом свете. Большое малиновое солнце повисло в
конце дороги над бугром, над высокими частоколами, крутыми кровлями и дымами
волковской усадьбы...
3
Ивашка и Цыган оставили коней около высоких ворот. Над ними под
двухскатной крышей - образ честного креста господня. Далее тянулся кругом
всей усадьбы неперелазный тын. Хоть татар встречай... Мужики сняли шапки.
Ивашка взялся за кольцо в калитке, сказал, как положено:
- Господи Исусе Христе, сыне божий, помилуй нас...
Скрипя лаптями, из воротни вышел Аверьян, сторож, посмотрел в щель, -
свои. Проговорил; аминь, - и стал отворять ворота.
Мужики завели лошадей во двор. Стояли без шапок, косясь на слюдяные
окошечки боярской избы. Туда, в хоромы, вело крыльцо с крутой лестницей.
Красивое крыльцо резного дерева, крыша луковицей. Выше крыльца -
кровля - шатром, с двумя полубочками, с золоченым гребнем. Нижнее жилье
избы - подклеть - из могучих бревен. Готовил ее Василий Волков, под кладовые
для зимних и летних запасов - хлеба, солонины, солений, мочении разных.
Но, - мужики знали, - в кладовых у него одни мыши. А крыльцо - дай бог иному
князю: крыльцо богатое...
- Аверьян, зачем боярин нас вызывал с конями, - повинность, что ли,
какая?.. - спросил Ивашка. - За нами. кажется, ничего нет такого...
- В Москву ратных людей повезете...
- Это опять коней ломать?..
- А что слышно, - спросил Цыган, придвигаясь, - война с кем? Смута?
- Не твоего и не моего ума дело. - Седой Аверьян поклонился. -
Приказано - повезешь. Сегодня батогов воз привезли для вашего-то брата...
Аверьян, не сгибая ног, пошел в сторожку. В зимних сумерках кое-где
светило окошечко. Нагорожено всякого строения на дворе было много - скотные
дворы, погреба, избы, кузня. Но все наполовину без пользы.
Дворовых холопей у Волкова было всего пятнадцать душ, да и те
перебивались с хлеба на квас. Работали, конечно, - пахали кое-как, сеяли,
лес возили, но с этого разве проживешь? Труд холопий. Говорили, будто
Василий посылает одного в Москву юродствовать на паперти, - тот денег
приносит. Да двое ходят с коробами в Москве же, продают ложки, лапти,
свистульки... А все-таки основа - мужички. Те - кормят...
Ивашка и Цыган, стоя в сумерках на дворе, думали. Спешить некуда.
Хорошего ждать неоткуда. Конечно, старики рассказывают, прежде легче
было: не понравилось, ушел к другому помещику. Ныне это заказано, - где
велено, там и живи. Белено кормить Василия Волкова, - как хочешь, так и
корми. Все стали холопами. И ждать надо: еще труднее будет...
Завизжала где-то дверь, по снегу подлетела простоволосая
девка-дворовая, бесстыдница:
- Боярин велел, - распрягайте. Ночевать велел. Лошадям задавать -
избави боже, боярское сено...
Цыган хотел было кнутом ожечь по гладкому заду эту девку, - убежала...
Не спеша распрягли. Пошли в дворницкую избу ночевать. Дворовые, человек
восемь, своровав у боярина сальную свечу, хлестали засаленными картами по
столу, - отыгрывали друг у друга копейки... Крик, спор, один норовит сунуть
деньги за щеку, другой рвет ему губы. Лодыри, и ведь - сытые!
В стороне, на лавке сидел мальчик в длинной холщовой рубахе, в разбитых
лаптях, - Алешка, сын Ивана Артемича. Осенью пришлось, с голоду, за недоимку
отдать его боярину в вечную кабалу. Мальчишка большеглазый, в мать. По
вихрам видно - бьют его здесь. Покосился Иван на сына, жалко стало, ничего
не сказал. Алешка молча, низко поклонился отцу.
Он поманил сына, спросил шепотом:
- Ужинали?
- Ужинали.
- Эх, со двора я хлебца не захватил. (Слукавил, - ломоть хлеба был у
него за пазухой, в тряпице.) Ты уж расстарайся как-нибудь... Вот что,
Алеша... Утром хочу боярину в ноги упасть, - делов у меня много. Чай,
смилуется, - съезди заместо меня в Москву.
Алешка степенно кивнул: "Хорошо, батя". Иван стал разуваться, и -
бойкой скороговоркой, будто он веселый, сытый:
- Это, что же, каждый день, ребята, у вас такое веселье? Ай, легко
живете, сладко пьете...
Один, рослый холоп, бросив карты, обернулся:
- А ты кто тут, - нам выговаривать...
Иван, не дожидаясь, когда смажут по уху, полез на полати.
4
У Василия Волкова остался ночевать гость - сосед, Михайла Тыртов,
мелкопоместный сын дворянский. Отужинали рано. На широких лавках, поближе к
муравленой печи, постланы были кошмы, подушки, медвежьи шубы. Но по
молодости не спалось. Жарко. Сидели на лавке в одном исподнем. Беседовали в
сумерках, позевывали, крестили рот.
- Тебе, - говорил гость степенно и тихо, - тебе, Василий, еще многие
завидуют... А ты влезь в мою шкуру. Нас у отца четырнадцать. Семеро
поверстаны в отвод, бьются на пустошах, у кого два мужика, у кого трое, -
остальные в бегах. Я, восьмой, новик, завтра верстаться буду. Дадут
погорелую деревеньку, болото с лягушками... Как жить? А?
- Ныне всем трудно, - Василий перебирал одной рукой кипарисные четки,
свесив их между колен. - Все бьемся... Как жить?..
- Дед мой выше Голицына сидел, - говорил Тыртов. - У гроба Михаила
Федоровича дневал и ночевал. А мы дома в лаптях ходим... К стыду уж
привыкли. Не о чести думать, а как живу быть... Отец в Поместном приказе с
просьбами весь лоб расколотил: ныне без доброго посула и не попросишь.
Дьяку - дай, подьячему - дай, младшему подьячему - дай. Да еще не
берут - косоротятся... Просили мы о малом деле подьячего, Степку Ремезова,
послали ему посулы, десять алтын, - едва эти деньги собрали, - да сухих
карасей пуд. Деньги-то он взял, жаждущая рожа и пьяная, а карасей велел на
двор выкинуть... Иные, кто половчее, домогаются... Володька Чемоданов с
челобитной до царя дошел, два сельца ему в вечное владенье дано. А
Володька, - все знают, в прошлую войну от поляков без памяти бегал с поля, и
отец его под Смоленском три раз бегал с поля... Так, чем их за это наделов
лишить, из дворов выбить прочь, - их селами жалуют... Нет правды...
Помолчали. От печи пыхало жаром. Сухо тыркали сверчки. Тишина, скука.
Даже собаки перестали брехать на дворе. Волков проговорил, задумавшись:
- Король бы какой взял нас на службу - в Венецию, или в Рим, или в
Вену... Ушел бы я без оглядки... Василий Васильевич Голицын отцу моему
крестному книгу давал, так я брал ее читать... Все народы живут в богатстве,
в довольстве, одни мы нищие... Был недавно в Москве, искал оружейника,
послали меня на Кукуй-слободу, к немцам... Ну, что ж, они не православные, -
их бог рассудит... А как вошел я за ограду, - улицы подметены, избы чистые,
веселые, в огородах - цветы... Иду и робею и - дивно, ну будто во сне...
Люди приветливые и ведь тут же, рядом с нами живут. И - богатство! Один
Кукуй богаче всей Москвы с пригородами...
- Торговлишкой заняться? Опять деньги нужны, - Михаила поглядел на
босые ноги. - В стрельцы пойти? Тоже дело не наживочное. Покуда до сотника
доберешься, - горб изломают. Недавно к отцу заезжал конюх из царской
конюшни, Данило Меньшиков, рассказывал: казна за два с половиной года
жалованье задолжала стрелецким полкам. А поди, пошуми, - сажают за караул.
Полковник Пыжов гоняет стрельцов на свои подмосковные вотчины, и там
они работают как холопы... А пошли жаловаться, - челобитчиков били кнутом
перед съезжей избой. Ох, стрельцы злы... Меньшиков говорил: погодите, они
еще покажут...
- Слышно, говорят: кто в боярской-то шубе, и не езди за Москву-реку.
- А что ты хочешь? Все обнищали... Такая тягота от даней, оброков,
пошлин, - беги без оглядки... Меньшиков рассказывал: иноземцы - те торгуют,
в Архангельске, в Холмогорах поставлены дворы у них каменные. За границей
покупают за рубль, продают у нас за три... А наши купчишки от жадности
только товар гноят. Посадские от беспощадного тягла бегут кто в уезды, кто в
дикую степь. Ныне прорубные деньги стали брать, за проруби в речке... А куда
идут деньги? Меньшиков рассказывал: Василий Васильевич Голицын палаты
воздвиг на реке Неглинной. Снаружи обиты они медными листами, а внутри -
золотой кожей...
Василий поднял голову, посмотрел на Михаилу. Тот подобрал ноги под
лавку и тоже глядит на Василия. Только что сидел смирный человек -
подменили, - усмехнулся, ногой задрожал, лавка под ним заходила...
- Ты чего? - спросил Василий тихо...
- На прошлой неделе под селом Воробьевым опять обоз разбили. Слыхал?
(Василий нахмурился, взялся за четки.) Суконной сотни купцы везли
красный товар... Погорячились в Москву к ужину доехать, не доехали...
Купчишко-то один жив остался, донес. Кинулись ловить разбойников, одни следы
нашли, да и те замело...
Михаила задрожал плечами, засмеялся:
- Не пужайся, я там не был, от Меньшикова слыхал... (Он наклонился к
Василию.) Следочки-то, говорят, прямо на Варварку привели, на двор к Степке
Одоевскому... Князь Одоевского меньшому сыну... Нам с тобой однолетку...
- Спать надо ложиться, спать пора, - угрюмо сказал Василий.
Михаила опять невесело засмеялся:
- Ну, пошутили, давай спать.
Легко поднялся с лавки, хрустнул суставчиками, потягиваясь. Налил квасу
в деревянную чашку и пил долго, поглядывая из-за края чашки на Василия.
- Двадцать пять человек дворовых снаряжены саблями и огневым боем у
Степки-то Одоевского... Народ отчаянный... Он их приучил: больше года не
кормил, - только выпускал ночью за ворота искать добычи... Волки...
Михаила лег на лавку, натянул медвежий тулуп, руку подсунул под голову,
глаза у него блестели.
- Доносить пойдешь на мой разговор?
Василий повесил четки, молча улегся лицом к сосновой стене, где
проступала смола. Долго спустя ответил:
- Нет, не донесу.
5
За воротами Земляного вала ухабистая дорога пошла кружить по улицам,
мимо высоких и узких, в два жилья, бревенчатых изб. Везде - кучи золы,
падаль, битые горшки, сношенное тряпье, - все выкидывалось на улицу.
Алешка, держа вожжи, шел сбоку саней, где сидели трое холопов в
бумажных, набитых паклей, военных колпаках и толсто стеганных, несгибающихся
войлочных кафтанах с высокими воротниками - тигелеях. Это были ратники
Василия Волкова. На кольчуги денег не хватило, одел их в тигелеи, хотя и
робел, - как бы на смотру не стали его срамить и ругать: не по верстке-де
оружие показываешь, заворовался...
Василий и Михаила сидели в санях у Цыгана. Позади холопы вели коней:
Васильева - в богатом чепраке и персидском седле и Михайлова разбитого
мерина, оседланного худо, плохо.
Михаила сидел, насупившись. Их обгоняло, крича и хлеща по лошадям,
много дворян и детей боярских в дедовских кольчугах и латах, в новопошитых
ферязях, в терликах, в турских кафтанах, - весь уезд съезжался на Лубянскую
площадь, на смотр, на земельную верстку и переверстку. Люди, все до одного,
смеялись, глядя на Михайлова мерина: "Эй, ты - на воронье кладбище ведешь?
Гляди, не дойдет..." Перегоняя, жгли кнутами, - мерин приседал... Гогот,
хохот, свист...
Переехали мост через Яузу, где на крутом берегу вертелись сотни
небольших мельниц. Рысью вслед за санями и обозами проехали по площади вдоль
белооблезлой стены с квадратными башнями и пушками меж зубцов. В Мясницких
низеньких воротах - крик, ругань, давка, - каждому надобно проскочить
первому, бьются кулаками, летят шапки, трещат сани, лошади лезут на дыбы.
Над воротами теплится неугасимая лампада перед темным ликом.
Алешку исхлестали кнутами, потерял шапку, - как только жив остался!
Выехали на Мясницкую... Вытирая кровь с носа, он глядел по сторонам:
ох, ты!
Народ валом валил вдоль узкой навозной улицы. Из дощатых лавчонок
перегибались, кричали купчишки, ловили за полы, с прохожих рвали шапки, -
зазывали к себе. За высокими заборами - каменные избы, красные, серебряные
крутые крыши, пестрые церковные маковки. Церквей - тысячи. И большие
пятиглавые, и маленькие - на перекрестках - чуть в дверь человеку войти, а
внутри десятерым не повернуться. В раскрытых притворах жаркие огоньки
свечей. Заснувшие на коленях старухи. Косматые, страшные нищие трясут
лохмотьями, хватают за ноги, гнусавя, заголяют тело в крови и дряни...
Прохожим в нос безместные страшноглазые попы суют калач, кричат:
"Купец, идем служить, а то - калач закушу..." Тучи галок над церквушками...
Едва продрались за Лубянку, где толпились кучками по всей площади
конные ратники. Вдали, у Никольских ворот, виднелась высокая - трубой -
соболья шапка боярина, меховые колпаки дьяков, темные кафтаны выборных
лучших людей. Оттуда худой, длинный человек с длинной бородищей кричал,
махал бумагой. Тогда выезжал дворянин, богато ли, бедно ли вооруженный, один
или со своими ратниками, и скакал к столу. Спешивался, кланялся низко
боярину и дьякам. Они осматривали вооружение и коней, прочитывали записи, -
много ли земли ему поверстано. Спорили. Дворянин божился, рвал себя за
грудь, а иные, прося, плакали, что вконец захудали на землишке и помирают
голодной и озябают студеной смертью.
Так, по стародавнему обычаю, каждый год перед весенними походами
происходил смотр государевых служилых людей - дворянского ополчения.
Василий и Михаила сели верхами. Цыганову и Алешкину лошадей распрягли,
посадили на них без седел двух волковских холопов, а третьему, пешему,
велели сказать, что лошадь-де по дороге ногу побила. Сани бросили.
Цыган только за стремя схватился: "Куда коня-то моего угоняете? Боярин!
Да милостивый!"... Василий погрозил нагайкой: "Пошуми-ка..." А когда он
отъехал. Цыган изругался по-черному и по-матерному, бросил в сани хомут и
дугу и лег сам, зарылся в солому с досады...
Об Алешке забыли. Он прибрал сбрую в сани. Посидел, прозяб без шапки, в
худой шубейке. Что ж - дело мужицкое, надо терпеть. И вдруг потянул носом
сытный дух. Мимо шел посадский в заячьей шапке, пухлый мужик с маленькими
глазами. На животе у него, в лотке под ветошью дымились подовые пироги.
"Дьявол!" - покосился на Алешку, приоткрыл с угла ветошь, - "румяные,
горячие!" Духом поволокло Алешку к пирогам:
- Почем, дяденька?
- Полденьги пара. Язык проглотишь.
У Алешки за щекой находились полденьги - полушка, - когда уходил в
холопы, подарила мамка на горькое счастье. И жалко денег, и живот
разворачивает.
- Давай, что ли, - грубо сказал Алешка. Купил пироги и поел. Сроду
такого не ел. А когда вернулся к саням, - ни кнута, ни дуги, ни хомута со
шлеей нет, - унесли. Кинулся к Цыгану, - тот из-под соломы обругал. У Алешки
отнялись ноги, в голове - пустой звон. Сел было на отвод саней - плакать.
Сорвался, стал кидаться к прохожим: "Вора не видали?.." Смеются.
Что делать? Побежал через площадь искать боярина.
Волков сидел на коне, подбоченясь, - в медной шапке, на груди и на
брюхе морозом заиндевели железные, пластинами, латы. Василия не узнать -
орел. Позади - верхами - два холопа, как бочки, в тигелеях, на плечах -
рогатины. Сами понимали: ну и вояки! глупее глупого. Ухмылялись.
Растирая слезы, гнусавя до жалости, Алешка стал сказывать про беду.
- Сам виноват! - крикнул Василий, - отец выпорет. А сбрую отец новую не
справит, - я его выпорю. Пошел, не вертись перед конем!
Тут его выкрикнул длинный дьяк, махая бумагой. Волков с места вскачь, и
за ним холопы, колотя лошаденок лаптями, побежали к Никольским воротам, где
у стола, в горлатной шапке и в двух шубах - бархатной и поверх - нагольной,
бараньей, - сидел страшный князь Федор Юрьевич Ромодановский.
Что ж теперь делать-то? Ни шапки, ни сбруи... Алешка тихо голосил,
бредя по площади. Его окликнул, схватил за плечо Михаила Тыртов, нагнулся с
коня.
- Алешка, - сказал, и у самого - слезы, и губы трясутся, - Алешка, для
бога беги к Тверским воротам, - спросишь, где двор Данилы Меньшикова,
конюха. Войдешь, и Даниле кланяйся три раза в землю... Скажи - Михаила, мол,
бьет челом... Конь, мол, у него заплошал... Стыдно, мол... Дал бы он мне на
день какого ни на есть коня - показаться. Запомнишь? Скажи - я отслужу... За
коня мне хоть человека зарезать... Плачь, проси...
- Просить буду, а он откажет? - спросил Алешка.
- В землю по плечи тебя вобью! - Михаила выкатил глаза, раздул ноздри.
Без памяти Алешка кинулся бежать, куда было сказано.
Михаила промерз в седле, не евши весь день. Солнце клонилось в морозную
мглу. Синел снег. Звонче скрипели конские копыта. Находили сумерки, и по
всей Москве на звонницах и колокольнях начали звонить к вечерне. Мимо
проехал шагом Василий Волков, хмуро опустив голову. Алешка все не шел. Он
так и не пришел совсем.
6
