будет покою, пока кто-нибудь не обручится с ее портретом и не наденет ему
на палец ее собственного кольца. Слава Всевышнему, теперь желание ее
исполнилось, и ничто уже более не будет тревожить ее праха. Кольцо,
которым обручалась Даша, есть то самое, которое дон Пьетро подарил своей
невесте; а разве Даша не живой портрет Прасковьи Андреевны?
- Клеопатра Платоновна! - сказал Руневский после некоторого молчания, - вы
не все мне открыли. В этой истории о фамилии Ostoroviczy, от которой, как
вы говорите, происходит покойная бригадирша, есть какая-то непостижимая
тайна, окружающая меня с самого того времени, как я вступил в этот дом.
Что делала Сугробина вместе с Теляевым в одну ночь, когда они оба
перерядились, одна в красную мантию, другой в старинные латы? Все это я
считал сном или бредом моей горячки, но в вашем рассказе есть подробности,
которые так хорошо соответствуют происшествиям той ужасной ночи, что их
невозможно принять за игру воображения. Вы сами, Клеопатра Платоновна,
присутствовали при каком-то страшном преступлении, от которого у меня
осталось одно темное воспоминание, но коего главные участники были
бригадирша и Семен Семенович Теляев. Мне самому стыдно, - продолжал
Руневский, видя, что все на него смотрят с удивлением, - мне самому
стыдно, что я еще думаю об этом. Рассудок мой говорит мне, что это бред,
но это такой страшный бред, что я не могу не желать удостовериться в его
ничтожности.
- Что ж вы видели? - спросила Клеопатра Платоновна с беспокойством.
- Я видел вас, видел Сугробину, Теляева и этого таинственного незнакомца в
домино и в маске, который увлекал дон Пьетро д'Урджина в кратер Везувия и
о котором мне уже рассказывал Рыбаренко.
- Рыбаренко! - вскричал, смеясь, Владимир, - твой секундант! Ну, любезный
Руневский, если он тебе рассказывал похождения свои в Комо, то я не
удивляюсь, что это тебе вскружило голову.
- Но ты сам и еще этот Антонио, вы вместе с Рыбаренкой ночевали в чертовом
доме?
- Так точно, и все трое мы видели Бог знает что во сне, с тою только
разницею, что Антонио и я скоро обо всем забыли, а бедный Рыбаренко через
несколько дней сошел с ума. Впрочем, ему, надобно отдать справедливость,
было от чего помешаться. Я сам не понимаю, как уцелел. Если бы я только
знал, кто подмешал нам опиума в этот пунш, который мы пили, прежде нежели
пошли в чертов дом, он бы мне дорого заплатил за эту шутку.
- Но Рыбаренко мне ни слова не говорил про пунш.
- Оттого что он до сих пор не верит, что бред его был следствием пунша. Я
ж в этом вполне уверен, ибо у меня от одного стакана закружилась голова, а
Антонио начал шататься и даже упал на совершенно ровном месте.
- Но ведь Антонио умер от последствий вашей шалости?
- Правда, что он вскоре после нее умер, но правда и то, что он еще прежде
страдал неизлечимой хронической болезнию.
- А кости, а череп ребенка, а казненный разбойник?
- Не прогневайся, любезный Руневский, но в ответ на все это я тебе скажу
только, что Рыбаренко, которого я, впрочем, очень люблю, помешался в Комо
со страха.
Все, что он видел во сне и наяву, все это он смешал, перепутал
и прикрасил по-своему. Потом он рассказал это тебе, а ты, будучи в
горячке, всю его чепуху еще более спутал и, сверх того, уверил себя в ее
истине.
Руневский не довольствовался этим истолкованием.
- Отчего же, - сказал он, - история этого дон Пьетро, в дом которого вы
забрались ночью, смешана с историею Прасковьи Андреевны, в которой,
однако, мне кажется, никто из вас не сомневается.
Владимир пожал плечами.
- Все, что я тут вижу, - сказал он, - заключается в том, что дон Пьетро
был жених Прасковьи Андреевны. Но из этого нисколько не следует, что он
был унесен чертом в Неаполь и что все, что об нем снилось Рыбаренке, есть
правда.
- Но родственник Прасковьи Андреевны говорил о человеке в черном домино,
Рыбаренко также говорил об этом человеке, и я сам готов побожиться, что
видел его своими главами. Неужели бы три лица, не согласившись друг с
другом, захотели сами себя обманывать?
- На это я тебе скажу, что черное домино вещь такая обыкновенная, что о
ней могли бы говорить не три, а тридцать человек, вовсе между собою не
согласившись. Это все равно, что плащ, карета, дерево или дом - предметы,
которые несколько раз в день могут быть в устах каждого. Заметь, что
согласие слов Рыбаренки с словами родственника состоит только в том, что
они оба говорят о черном домино; но обстоятельства, в которых оно является
у каждого из них, ничего не имеют между собою схожего. Что ж касается до
твоего собственного видения, то воображение твое просто воссоздало лицо,
уже знакомое тебе по рассказам Рыбаренки.
- Но я ничего не знал ни о фамилии Ostoroviczy, ни о фамилии Tellara, а
между тем ясно видел на Сугробиной красное платье с летучей мышью, а на
латах Теляева изображение филина.
- А пророчество? - сказала Даша. - Ты разве забыл, что в первый день,
когда ты сюда приехал, ты сам прочитал род баллады, в которой говорилось о
Марфе и о рыцаре Амвросии, о филине и о летучей мыши. Только я не знаю,
что может быть общего у Теляева с филином или с рыцарем Амвросием!
- Эту балладу, - прибавила Клеопатра Платоновна, - извлек Рыбаренко из
старинной хроники, о которой я вам уже говорила, но после того, как вы ее
прочитали, Марфа Сергеевна мне приказала сжечь свою рукопись.
- И после этого вы полагаете, - продолжал Руневский, обращать к Владимиру
и к Даше, - что она была не упырь?
- Как не упырь?
- Что она не вампир?
- Что ты, помилуй! отчего бабушке быть вампиром?
- И Теляев не упырь?
- Да что с тобой? С какой стати ты хочешь, чтобы все были упырями или
вампирами?
- Отчего ж он щелкает?
Даша и Владимир посмотрели друг на друга, и наконец Даша так чистосердечно
захохотала, что она увлекла за собой и Владимира. Оба начали кататься со
смеху, и когда одна переставала, другой начинал снова. Они смеялись так
откровенно, что Руневский, сколько это ему ни казалось некстати, сам не
мог удержаться от смеха. Одна Клеопатра Платоновна осталась по-прежнему
печальною.
Веселье Владимира и Даши, вероятно, еще долго бы продолжалось, если б не
вошел Яков и не произнес громогласно: Семен Семенович Теляев!
- Просить, просить! - сказала радостно Даша. - Упырь! - повторяла она,
помирая со смеху, - Семен Семенович упырь! Рыцарь Амвросий! Ха-ха-ха!
В передней послышались шаги, и все замолчали. Дверь отворилась, и знакомая
фигура старого чиновника представилась их очам. Коричневый парик,
коричневый фрак, коричневые панталоны и никогда не изменяющаяся улыбка
были отличительными чертами этой фигуры и тотчас бросались в глаза.
- Здравия желаю, сударыня Дарья Александровна, мое почтение, Александр
Андреевич! - сказал он сладким голосом, подходя к Даше и к Руновскому. -
Душевно сожалею, что не мог ранее поздравить молодых супругов, но
отлучка... семейные обстоятельства...
Он начал неприятным образом щелкать, всунул руку в карман и, вытащив из
него золотую табакерку, поднес ее прежде Даше, а потом Руневскому,
приговаривая:
- С донником... настоящий русский... покойница Марфа Сергеевна другого не
употребляли...
- Посмотри, - шепнула Даша Руневскому, - вот откуда ты взял, что он рыцарь
Амвросий!
Она указывала на табакерку Семена Семеновича, и Руневский увидал, что на
ее крышке изображен ушастый филин.
Приметив, что он смотрит на это изображение, Семен Семенович странным
образом на него взглянул и проговорил, повертывая головою:
- Гм! Это так-с, фантазия... аллегория... говорят, что филин означает
мудрость... Он опустился в кресла и продолжал с необыкновенно сладкой
улыбкой: - Много нового-с! Карлисты претерпели значительные поражения.
Вчера некто известный вам бросился с колокольни Ивана Великого, коллежский
асессор Рыбаренко...
- Как, Рыбаренко бросился с колокольни?
- Как изволите говорить... вчера в пять часов...
- И убился до смерти?
- Как изволите говорить...
- Но что его к этому побудило?
- Не могу доложить... причины неизвестны... Но смею сказать, что
напрасно... коллежский асессор!.. далеко ли до коллежского советника...
там статский советник... действительный...
Семен Семенович впал в щелканье; и во все остальное время его визита
Руневский ничего более не слыхал.
- Бедный, бедный Рыбаренко! - сказал он, когда ушел Теляев. Клеопатра
Платоновна глубоко вздохнула.
- Итак, - сказала она, - пророчество исполнилось вполне. Проклятие не
будет более тяготить этот род!
- Что вы говорите? - спросили Руневский и Владимир.
- Рыбаренко, - отвечала она, - был незаконнорожденный сын бригадирши!
- Рыбаренко? сын бригадирши?
- Он сам этого не знал. В балладе, которую вы читали, он странным образом
предсказал свою смерть. Но это предсказание не есть его выдумка; оно в
самом деле существовало в фамилии Ostoroviczy.
Веселое выражение на лицах Даши и Владимира уступило место печальной
задумчивости. Руневский погрузился также в размышления.
- О чем ты думаешь, мой друг? - сказала наконец Даша, прерывая общее
молчание.
- Я думаю о Рыбаренке, - отвечал Руневский, - и еще думаю о том, что видел
во время своей болезни. Оно не выходит у меня из головы, но ты здесь, со
мною, и, стало быть, это был бред!
Сказав эти слова, он побледнел, ибо в то же время заметил на шее у Даши
маленький шрам, как будто от недавно зажившей ранки.
- Откуда у тебя этот шрам? - спросил он.
- Не знаю, мой милый. Я была больна и, верно, обо что-нибудь укололась. Я
сама удивилась, когда увидела свою подушку всю в крови.
- А когда это было? Не помнишь ли ты?
- В ту самую ночь, когда скончалась бабушка. Несколько минут перед ее
смертью. Это маленькое приключение было причиною, что я не могла с нею
проститься: так я вдруг сделалась слаба!
Клеопатра Платоновна в продолжение этого разговора что-то про себя
шептала, и Руневскому показалось, что она тихонько молится.
-Да, - сказал он, - теперь я все понимаю. Вы спасли Дашу... вы, Клеопатра
Платоновна, разбили каменную доску... такую ж доску, какая была у дон
Пьетро...
Клеопатра Платоновна смотрела на Руневского умоляющими глазами.
- Но нет, - сказал он, - я ошибаюсь, не будем более об этом говорить! Я
уверен, что это был бред!
Даша не совсем поняла смысл его слов, но она охотно замолчала. Клеопатра
Платоновна бросила благодарный взгляд на Руневского и стерла две крупные
слезы со своих бледных ланит.
- Ну, что ж мы все четверо повесили головы? - сказал Владимир. - Жаль
бедного Рыбаренки, но помочь ему нельзя. Постойте, я вас сейчас развеселю:
не правда ли, Теляев славный упырь?
Никто не засмеялся, а Руневский дернул за снурок колокольчик и сказал
вошедшему Якову:
- Когда бы ни приехал Семен Семенович, нас никогда для него нет дома.
Слышишь ли? никогда!
- Слушаю-с! - отвечал Яков.
С этих пор Руневский не говорил более ни про старую бригадиршу, ни про
Семена Семеновича.
Файл из библиотеки OCR Альдебаран: http://aldebaran.com.ru/
Алексей Константинович ТОЛСТОЙ: УПЫРЬ
