Тит Ливий.

Война с Ганнибалом

(страница 8 из 26)

скачать книгу бесплатно

   Ганнибал выслал большие и лучшие силы, и снова без всякого успеха. Тогда он подступил со всем войском и начал осаду по всем правилам военного искусства, обложив город со всех сторон. Но со стен и башен били так метко, что он терял отборных воинов, и в немалом числе. Наконец назначается день штурма. Тому, кто взойдет на стену первым, обещан золотой венок. Полководец произносит речь, укоряя в трусости и лени покорителей Сагунта, остановившихся перед жалкою крепостцой на ровном месте. Но все тщетно! Мужество защитников сильнее и честолюбия нападающих и даже их алчности. Штурм отражен, и, оставив под Казилином для продолжения осады лагерь и лагерную охрану, Ганнибал уходит на зимние квартиры в Капую.
   Карфагенское войско было закалено против всяческих трудностей и невзгод, зато к удобствам не привыкло вовсе. Теперь впервые оно проводило зиму под кровом, в тепле и довольстве, и тех, кому были нипочем любые беды, погубили роскошь и наслаждения – долгий сон, пьянство, обжорство, бани, безделье. Жадно набросившись на эти приманки, солдаты Ганнибала в самом недолгом времени изнежились – обессилели и телом, и духом, а главное – потеряли всякую охоту воевать и всякий страх перед начальниками.
   Зимние квартиры в Капуе, по мнению знатоков военного дела, – роковая ошибка полководца, еще более непростительная, чем промедление под Каннами после битвы, потому что, промешкав под Каннами, он только отсрочил победу, а зимовкою в Капуе лишил себя всякой возможности выиграть войну. Воинов точно бы подменили: в течение следующего лета многие дезертировали, не желая терпеть ночевки в палатках, утомительные переходы, скудость солдатской пищи или даже просто разлуку с милыми дружками и подругами из Капуи. Но это случилось позднее.
   А теперь, едва начало теплеть, Ганнибал вернулся к Казилину. Осада успела довести римский гарнизон до крайности. Иные, не в состоянии дольше терпеть голод, бросались вниз головою со стен, иные подставляли грудь под вражеские стрелы и дротики. Между тем выше по реке находился римский лагерь, которым командовал недавно избранный диктатор. Диктатор отбыл в Рим, оставив вместо себя начальника конницы и строго-настрого запретив ему, как когда-то Фабий – Минуцию, вступать в какое бы то ни было соприкосновение с врагом.
   Ослушаться начальник конницы не смел, но слухи, доносившиеся из Казилина, могли взволновать даже камень. И вот он велит собрать и свезти полбу с окрестных полей, наполняет ею глиняные бочки. Бочки складывает на берегу реки и шлет к осажденным гонца – сказать, чтобы ночью они ловили эти бочки, когда их принесет течением. Три ночи подряд хитрость начальника конницы удавалась, и враги ни о чем не добывались. Потом зарядили дожди, воды в реке прибыло, течение ускорилось, стало неровным и даже бурным, и бочки прибило к неприятельскому берегу. Доложили Ганнибалу, и он распорядился зорче следить за рекою. Тогда римляне стали сыпать в воду орехи, а осажденные старались поймать их в большие плетеные корзины.
   Голод все усиливался.
Уже варили и ели ремни и содранную со щитов кожу, ловили мышей и прочих мелких зверьков, сорвали каждую травку, вырыли каждый корешок у подножия стены. Вся годная для вспашки земля в городе была вспахана и засеяна репой. Узнав об этом, Ганнибал воскликнул:
   – Что же мне, сидеть под Казилином, пока репа поспеет?!
   (Репа растет и созревает очень медленно. Несмотря на свое отчаянное положение, осажденный гарнизон явно насмехался над Ганнибалом.)
   Хладнокровие и стойкость сделали свое дело: обычно непреклонный, Ганнибал вступил в переговоры и согласился отпустить всех свободных граждан, правда – за большой выкуп.
   Около половины пренестинцев погибло во время осады, остальные благополучно возвратились домой. Римский сенат наградил их двойным жалованьем и освобождением от военной службы на пять лет.
   Участь перуэийской когорты нам неизвестна.


   Консульские выборы в том году состоялись очень поздно. Избраны были Тибёрий Семпрбний Гракх – тот начальник конницы, который пытался оказать помощь осажденным в Казилине, и командующий войском в Галлии [29 - То есть в Северной Италии.] Луций Постумий – заочно. Едва, однако же, миновали связанные с этим хлопоты и заботы, как пришла новая страшная весть: Луций Постумий и все войско погибли.
   Римлянам предстояло пересечь обширный лес (тамошние жители зовут его Литанским лесом), и галлы подрубили деревья по обе стороны дороги, так что они продолжали стоять ровно, но готовы были рухнуть от первого, самого легкого толчка.
   Постумий вел за собою двадцать пять тысяч воинов, в том числе – два римских легиона. Когда войско углубилось в лес, галлы, притаившиеся близ опушки, толкнули крайние из подрубленных деревьев, те повалились, увлекая за собою соседние, и в течение нескольких минут вся походная колонна оказалась похороненной под стволами и сучьями.
   Многие были убиты на месте, остальных, потерявших от страха голову, умертвили галлы. В живых осталось всего десять человек. Постумий отбивался отчаянно и пал с оружием в руках. Его голову и доспехи торжественно принесли в самый почитаемый из тамошних храмов. Череп, по галльскому обычаю, оправили в золото, и он служил священным сосудом для возлияний богам, но также и винною чашею на пирах жрецов.
   Не меньшей, чем победа, была и добыча, потому что деревья раздавили и изуродовали только людей и животных, но весь обоз и солдатская поклажа нисколько не пострадали.
   Страх и уныние объяли Рим. Много дней подряд не открывались лавки, на улицах была пусто и тихо, словно ночью. Наконец сенат распорядился, чтобы эдилы обошли город и уничтожили все признаки и следы общественного траура. Консул Тиберий Семпроний обратился к сенаторам с утешительной речью: – Мы пережили и иыпесли Каннскую катастрофу, не дадим же сломить себя меньшему несчастью! Главное – это одолеть пунийцев, войну же с галлами и месть за коварство можно без опасений отложить до более спокойных времен.
   На том и порешили. Распределив далее войска и провинции между полководцами, приняли особое постановление насчет беглецов с поля битвы, при Каннах: Клавдий Марцелл, под командою которого они тогда находились, получил приказ всех переправить в Сицилию, и там им предстояло служить до тех пор, пока в Италии остается хотя бы один чужеземный солдат.




   Борьба двух самых богатых и могущественных на земле народов привлекала внимание всех царей и правителей, в том числе, разумеется, и Филиппа, царя Македонии. С самого начала он радовался этой войне и только никак не мог сообразить, кому из противников желать победы.
   После Каннской битвы, однако же, сомнения его рассеялись, и он отправил послов к Ганнибалу, чтобы заключить союз с Карфагеном.


   Македонские суда тайно пристали к берегу Южной Италии невдалеке от города Кротона. Послы двинулись в Капую, но дорогою наткнулись на римский сторожевой пост, и их отвели к претору Марку Валерию, который командовал войсками в Апулии. Глава посольства Ксенофан смело солгал, что царь Филипп поручил ему заключить союз с римским сенатом и народом.
   Претор очень обрадовался и дал врагам, которых принял за друзей, проводников и охрану. С их помощью македоняне легко добрались до Кампании, а там сумели избавиться от ненужных более провожатых и, разыскав Ганнибала, предложили ему договор с царем на таких условиях: Филипп поможет пунийцам воевать в Италии, а когда вся эта страна вместе с городом Римом будет покорена и перейдет под власть Карфагена, Ганнибал высадится в Греции и, в свою очередь, поможет царю подчинить соседние с Македонией земли и острова.
   Ганнибал принял условия, и Ксенофан с товарищами пустились в обратный путь. Вместе с ними выехали трое посланцев Ганнибала. Все они благополучно сели на корабль, ожидавший их на прежней тайной стоянке близ Кротона, зато, выйдя в открытое море, попались на глаза римскому флоту, который нес караульную службу у берегов Калабрии. Македоняне пытались было спастись бегством, но, убедившись, что от римских быстроходных судов не ускользнуть, сдались. Их доставили к начальнику флота, тот осведомился, кто они, откуда и куда, и Ксенофан снова прибегнул к обману, который уже выручил его однажды: сказал, что они направлялись в Рим, что им пытался помочь претор Марк Валерий, но Кампания вся запружена неприятельскими войсками и они как ни старались миновать вражеские заслоны, но были вынуждены вернуться.
   Однако вид и одежда карфагенян вызвали у римлян подозрение, а варварский выговор окончательно их выдал. Тогда отвели в сторону слуг, как следует их припугнули – и тут же нашли письмо Ганнибала к Филиппу, а заодно и договор, заключенный в карфагенском лагере. Пленников и их служителей решили немедленно доставить в Рим или к одному из консулов (вместо погибшего в Галии Луция Постумия был избран Квинт Фабий Максим). —
   Поспешно снаряжают пять лучших кораблей, сажают вражеских послов, всех порознь, так, чтобы они не могли ни переговариваться, ни вообще сообщаться друг с другом, и эта флотилия уходит вокруг всей Италии, из Адриатического моря в Тирренское.
   Против кампанского города Кумы ее остановил другой отряд римских судов – чтобы выяснить, кто плывет, свои или враги. Отряд выполнял распоряжение консула Тиберия Гракха, и, узнав об этом, конвойные тут же причалили и отвели пленных к консулу. Гракх прочитал письма, опечатал их своею печатью и отправил в Рим сушею, а послов велел и дальше везти морем.
   Близость новой войны до крайности озаботила сенаторов, но, справившись с первою тревогой, они разумно рассудили, что следует самим напасть на врага и тем удержать его вдали от Италии.
   Послов сенат решил заключить в тюрьму, а их служителей продать в рабство.
   Приготовления к войне с Филиппом уже начались, когда пленному македонскому судну удалось бежать, и царь узнал, что его послы и ответное письмо Ганнибала – в руках врага. В растерянности он отправляет к пунийцу новое посольство с тем же поручением. Ганнибал вторично соглашается с предложениями Филиппа, но, пока послы привозят новый его ответ, лето оканчивается. Так случайное пленение одного судна если не рассеяло, то хотя бы отодвинуло нависшую над Римом угрозу.


   Теперь мы расскажем, как очутился в Кумах консул Гракх. Он стоял лагерем на морском берегу повыше Кум. Стоянка была спокойная, и командующий много времени отводил учениям, чтобы новобранцы – главным образом добровольцы из рабов – привыкли находить и соблюдать свое место в строю. Но всего зорче следил он за тем, чтобы никого не попрекали его прошлым. Дабы* в воинских рядах не поселился раздор, все должны считать себя ровнею – ветеран и новобранец, свободный и бывший раб; все, кому римский народ доверил свое оружие и свои знамена, достаточно благородны. Это говорил сам консул, это не уставали повторять его помощники – легаты и военные трибуны, – и скоро в войске царило такое единодушие, что никто и не вспоминал, из какого звания вышел его товарищ.
   Между тем капуанцы задумали подчинить себе Кумы, а для этого прежде всего хотели подбить их на измену римлянам. Но граждане Кум держались стойко, и капуанцы – с коварным умыслом – предложили, чтобы на общем кампанском празднестве встретились для переговоров сенаты обоих городов.
   Подозревая недоброе, граждане Кум обратились за советом к Гракху. Консул велел им от приглашения не отказываться, но все, что только можно, свезти с Нолей в городские стены и самим никуда за укрепления не выходить. Накануне назначенного празднества Гракх перенес свой лагерь в Кумы. На другой день собрались кампанцы – примерно в четырех-пяти километрах от Кум, – а подле этого места скрытно расположился высший начальник из Капуи с четырнадцатью тысячами вооруженных людей.
   Празднество было ночное, но все священнодействия заканчивались до полуночи. В десятом часу дня [30 - На наш счет – в четвертом часу.] Гракх велел воинам лечь, чтобы до темноты подкрепиться сном, и когда смерклось, выступил и как рал в полночь ворвался в лагерь капуанцев. Римляне перерезали больше двух тысяч человек, в плен взяли не менее трех тысяч и захватили тридцать четыре воинских знамени.
   Лагерь Ганнибала находился над Капуей, на Тифатском хребте.
   Как только туда дошла весть о резне, пуниец тут же спустился вниз и бросился к Кумам, рассчитывая застать победителей на месте их победы – пьяных и занятых грабежом. Но он ошибся: Гракх уже вернулся в город.
   На другой день, захватив из лагеря на Тифатах все необходимое, Ганнибал осадил Кумы. Гракх не очень-то полагался на свое войско, но считал позором покинуть союзников, умоляющих римский народ о помощи и совершенно беззащитных.
   Карфагеняне подкатили к городу высоченную деревянную башню. Римляне на самой стене возвели другую башню, намного выше. С этой башни защитники Капуи метали камни, колья, дротики и тем удерживали пунийцев на почтительном расстоянии. Когда же осадная башня придвинулась еще ближе, вплотную, ее закидали горящими факелами. Вспыхнул пожар, и, когда толпа карфагенян в испуге ринулась вон из башни, в wot самый миг осажденные сделали вылазку и гнали неприятеля до лагеря. Карфагеняне потеряли тысячу триста человек убитыми и пятьдесят девять пленными. Пленных взяли врасплох на постах у стены – они стояли лениво, небрежно, чувствуя себя в безопасности и менее всего ожидая вражеской вылазки.
   Ганнибал надеялся, что консул, обрадованный успехом, решится на сражение в открытом поле, и назавтра выстроил боевую линию меж своим лагерем и городскою стеной. Но Гракх словно и не заметил его вызова, и, ничего не добившись и не достигнув, Ганнибал вернулся на Тифаты.


   Марцелл по-прежнему стоял в Ноле и в течение лета много раз вторгался в Самний, огнем и мечом опустошая земли двух племен, перешедших на сторону карфагенян. Оба племени одновременно направили Ганнибалу послов, жалуясь на то, что оставлены без всякой защиты. Самнитская молодежь, которая могла бы прогнать врага, служит под знаменами Ганнибала, а Ганнибал смотрит безучастно, как разоряют верных его союзников.
   Ганнибал щедро одарил послов и отпустил их, пообещав отомстить римлянам за эти набеги. Оставив в лагере на Тифатах немногочисленную охрану, он со всем остальным войском выступил к Ноле. Марцелл, который и в иных случаях поступал с чрезвычайною осторожностью, укрылся за городскими укреплениями. Ноланским сенаторам он велел нести постоянный караул на стенах и замечать все, что делается у неприятеля. Полководец Ганнибала, Ганнон, недавно прибывший из Африки с подкреплениями, просил кого-нибудь из сенаторов выйти для переговоров, и двое из них, заручившись разрешением Марцелла, вышли. Карфагенянин обратился к ним через переводчика и начал с того, что до небес превозносил удачу Ганнибала, римский же народ изображал стоящим на краю гибели.
   – Даже если бы вас обороняли оба консула с двумя консульскими армиями, – продолжал Ганнон, – они бы так же не выстояли против Ганнибала, как не выстояли при Каннах. Тем более не спасти Нолу одному претору с горсткой новобранцев. Ганнибал все равно возьмет ваш город, и в первую очередь важно для вас, чтобы Нола была сдана, а не взята силою. Что ожидает город, захваченный врагом, вы знаете, и об этом я умолчу. Скажу лучше другое: выдайте нам Марцелла с его отрядом – и Ганнибал заключит с вами союз на тех условиях, какие вы предложите сами.
   Сенаторы отвечали, что у ноланцев с Римом дружба очень давняя и никогда они в этой дружбе не раскаивались. Не раскаиваются и теперь, и будут верны до конца, и разделят участь своих заступников.
   Ганнибал окружил город сплошным кольцом, чтобы атаковать стену со всех сторон сразу. Но когда кольцо начало сжиматься, Марцелл, выстроив сперва боевую линию по сю сторону ворот, сделал вылазку. Первый его натиск стоил врагу многих убитых и немалого страха, постепенно, однако ж, пунийцы сбежались со всех сторон к месту схватки, силы сравнялись, и пошла отчаянная сеча, которая, быть может, запомнилась бы не меньше, чем самые знаменитые битвы той войны, если бы не хлынул проливной дождь и не развел сражающихся.
   Дождь лил всю ночь и до третьего часа следующего дня [31 - То еcть до начала девятого (утра).], и потому, как ни жаждали обе стороны возобновить и продолжить бой, они вынуждены были ждать.
   На третий после этого день Ганнибал послал часть своих сил разорять земли ноланцев. Марцелл тотчас вывел и выстроил войско к бою, и Ганнибал принял вызов. Вооружились и ноланцы. Марцелл благодарил их за усердие, но в сражение не пустил, поручив лишь выносить раненых с поля боя.
   Воины бились без устали, а полководцы поспевали повсюду, ободряя своих людей.
   – Мы победили позавчера – победим и сегодня! – кричал Марцелл. – К тому же в битве не все – многие грабят лоля. Да и те, кто в строю, – уже не прежние пунийцы: они размякли от кампанской роскоши, от вина и разгула! Нет (больше той крепости, той силы, которая помогла им одолеть Пиренеи и Альпы, – они едва держат меч в руке, едва сами Держатся на ногах!
   Так поносил пунийцев Марцелл, но не менее резко укорял их Ганнибал:
   – Я вижу те же мечи, копья и знамена, что при Требии, Тразименском озере и Каннах, но где прежние мои воины? Где тот, кто стащил с коня консула Гая Фламиния и отсек ему голову? Где тот, кто убил консула Павла? Какая беда с вами стряслась – клинки притупились или онемели руки? Раньше вы били врага, оставаясь в меньшинстве, – теперь вас больше, чем их, так где же ваша сила? Вы говорили мне: «Мы завоюем Рим – только веди нас вперед!» Завоюйте хотя бы Нолу, нагрузитесь добычею – и я поведу вас или пойду следом за вами куда пожелаете.
   Но ни укоры, ни посулы не помогали. По всей длине боевой линии римляне теснили карфагенян и наконец загнали их в лагерь. Солдаты хотели тут же взять лагерь штурмом, но Марцелл приказал отступить. В этот день было убито пять тысяч и захвачено в плен шестьсот человек. Римляне потеряли меньше тысячи.
   Ноланцы ликовали, и не только знать, а даже простой народ, который всегда сочувствовал пунийцам.
   Вскоре после битвы к римлянам перебежали двести семьдесят два нумидийских и испанских конника – то ли они за что-то обиделись на Ганнибала, то ли сочли, что у римлян служить привольнее и выгоднее. Так или иначе, до конца войны эти конники много раз доказывали свою храбрость и верность и после войны получили в награду земли: нумидийцы – в Африке, испанцы – в Испании.


   Ганнибал ушел на зимние квартиры в Аиулию, и консул Квинт Фабий Максим поспешил этим воспользоваться, чтобы наказать капуанцев. Он опустошал и разорял Кампанию до тех пор, пока не вынудил капуанцев выйти за городские ворота и разбить лагерь, хотя они очень мало надеялись на себя и предпочитали бы отсидеться за крепкими стенами Капуи.
   Конница у кампанцев сильнее и искуснее пехоты, и одним из лучших конников в лагере был Церрин Вибеллий, по прозвищу Сыромятный Ремень. Еще не так давно он состоял в римском войске и постоянно соперничал в ловкости и славе с римлянином Клавдием Азёллом. Теперь, когда Капуя и Рим сделались врагами, он захотел разыскать всегдашнего своего соперника. Как-то раз он долго скакал впереди караульных постов, вглядываясь в неприятельские турмы. Римляне заметили его и примолкли, ожидая. Сыромятный Ремень крикнул:
   – Где тут среди вас Клавдий Азелл? Мы, бывало, часто спорили с ним, кто храбрее, – почему бы теперь не решим, старый спор железом?
   Азелла разыскали в лагере и передали ему яти слона. Немедля ни минуты, он помчался к консулу, спросил его разрешения на поединок и сразу же вскочил на коня. И римляне, и кампанцы выбежали посмотреть на редкое зрелище, а кампанские воины к тому же и горожан успели известить, так что толпа собралась и на городской стене.
   Сперва звучали грозные и хвастливые речи, потом, оба противника взяли копья наперевес и пришпорили коней, а потом долго кружились, то съезжаясь, то разъезжаясь снова и ловко увертывало от ударов. Наконец кампанец сказал:
   – Пока мы на гладком поле, состязаться будут кони, а не всадники. Давай спустимся вон на ту дорогу в ложбине. Там такая теснота, что от рукопашной уже никак не уйдешь.
   Не успел Сыромятный Ремень договорить, как Азелл Поскакал вниз. Кампанец испугался – он, видно, не думал, что римлянин примет его слова всерьез, – и закричал ему вслед:
   – Ты что же, с лошадью – да в яму?
   Это стало пословицею у крестьян: так говорят, когда хотят предупредить неразумный поступок.
   Азелл долго скакал пустою дорогой и вернулся к своим, проклиная трусость врага. В лагере его встретили объятиями и поздравлениями с победой.


   В том же году умер сиракузский царь Гиерон, и положение римлян в Сицилии резко переменилось. Царство перешло к внуку Гиерона, Гиерониму, еще совсем мальчику и вдобавок безнадежно испорченному дурными друзьями, и потому неспособному правильно распорядиться не только ничем не ограниченною властью, но даже самим собою.
   Гиерон предвидел, что в руках внука Сиракузское государство легко может погибнуть, но лучшего наследника у него не было, и уже незадолго до смерти он решил даровать Сиракузам свободу. Этому, однако же, изо всех сил воспротивились его дочери, которые рассчитывали, что Гиероним будет правителем только по имени, а на деле полноправными хозяевами в городе станут они и их мужья – Адранодор и Зоипп.
   Нелегко было девяностолетнему старику спорить с любимыми дочерьми, не покидавшими его ни днем, ни ночью. Кончилось тем, что он назначил внуку пятнадцать опекунов и до последней минуты умолял их хранить верность союзу с римским народом, тому союзу, который сам Гиерон соблюдал нерушимо целых пятьдесят лет.
   Адранодор сумел быстро устранить всех прочих опекунов под тем предлогом, что Гиероним уже достаточно взрослый и вообще не нуждается в опеке, и остался при юноше единственным советником.
   В правление Гиерона царь никакими знаками отличия, возносившими его над прочими сиракузянами, не обладал. Гиероним с первых же дней облачился в пурпурное одеяние, голову украсил золотой короной и появлялся на людях в сопровождении вооруженных телохранителей. Видели даже, как он выезжает из дворца на колеснице, заложенной четверкою белых коней [32 - Это считалось почестью, подобающей не людям, но богам.].
   И сиракузяне все чаще вспоминали умершего Гиерона и вздыхали все тяжелее.
   Нрав нового правителя обнаруживал себя не только во внешнем его обличий, но и в том, как презрительно и грубо он со всеми обходился, как надменно выслушивал просьбы, как редко допускал к себе не только чужих, но даже опекунов, в неслыханной его распущенности и жестокости. Очень скоро такой овладел всеми страх, что иные из опекунов, опасаясь мучительной казни, покончили с собой, иные бежали.
   Доступ к царю сохранили только трое – Адранодор, Зоипп и некий Трасон. Адранодор и Зоипп держали сторону Карфагена, Трасон стоял за дружбу с Римом, и они часто ссорились между собой, а Гиеронима их споры и столкновения только развлекали.
   Но случилось так, что друг и сверстник царя узнал о заговоре, который составился против Гиеронима. Известен был только один из заговорщиков, его арестовали и начали пытать, чтобы он выдал соучастников. Человек этот отличался и мужеством, и преданностью товарищам и почому, когда муки сделались нестерпимы, решил солгать и вместо виновных назвал людей, совершенно к заговору не причастных, и Первого – Трасона. Гиероним поверил и немедленно казнил Трасона.
   Таким образом, единственная дружеская связь между Сиракузами и Римом распалась, и уже никто не помешал друзьям карфагенян отрядить посольство к Ганнибалу. Пуниец не замедлил прислать ответное посольство, и союз был заключен. Двое послов, к большому удовольствию Ганнибала, остались при Гиерониме. Они родились в Карфагене, но происходили от грека, сиракузского изгнанника. Звали их Гиппократ и Эпикид.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Поделиться ссылкой на выделенное