Тит Ливий.

Война с Ганнибалом

(страница 24 из 26)

скачать книгу бесплатно

   Сципион был вынужден снять осаду. Осень кончалась, и он занялся устройством зимних квартир. На высоком мысу, протянувшемся с юга на север, разбили лагерь легионы. Северную оконечность мыса заняли моряки, вытащив на сушу свои суда. Южнее пехотного лагеря расположилась конница, а еще южнее, через перешеек, отделявший мыс от материка, провели вал и ров. Навезли громадное количество хлеба и прочих съестных припасов из Италии, Сицилии и Сардинии, доставили и одежду для солдат – двенадцать тысяч туник и тысячу двести тог.
   В том году успешно боролся против Ганнибала в Брут-тии консул Публий Семпроний Тудитан совместно с бывшим консулом Публием Крассом.
   Консулами на следующий год были избраны Гней Сер-вилий Цепибн и Гай Сервилий Гемин.




   Стоя на зимних квартирах, Сципион попытался завязать переговор» с Сифаком. Царь принял посланцев Сципиона и даже сказал, что готов вернуться к союзу с Римом, но только если обе враждующие стороны очистят чужие владения: пусть Сципион покинет Африку – в тот же день карфагеняне отзовут Ганнибала из Италии. Нелепое это условие римский командующий, разумеется, пропустил мимо ушей, но переговоров не прервал – чтобы оставить открытым для себя вход во вражеские лагери.


   Зимний лагерь карфагенян был почти сплошь деревянный, а нумидийцы зимовали в шалашах, сплетенных из тростника и разбросанных как попало – даже за линией лагерных укреплений. Узнав об этом, Сципион проникнулся надеждою истребить врага огнем. Вот чего ради продолжал он засылать к Сифаку одно посольство за другим, и с каждым из них под видом слуг прибывали самые опытные и самые храбрые легионеры.
   Пока у послов шли беседы с царем, мнимые прислужники разбредались повсюду, высматривая выходы и входы, расположение хижин, размещение караулов, прикидывая расстояние между двумя лагерями – Гасдрубала и Сифака, – соображая, когда лучше нанести удар, ночью или же днем. Всякий раз «прислужники» быцдли иные; таким образом, довольно много римских солдат успели познакомиться с неприятельским расположением.
   Наконец римляне объявляют нумидийцу:
   – Наш император требует у тебя ответа решительного и определенного. Весна уже совсем близко: надо либо заключать мир, либо открывать военные действия.
   Обманутые Долгими переговорами, Сифак и Гасдрубал не сомневались, что Сципион жаждет мира, и потому к прежним своим предложениям добавили новые, еще более несуразные. Это дало Сципиону желанный повод прервать перемирие. Он сообщил царскому послу, что сам всей душою был бы рад замириться, но советники его настаивают, чтобы царь сначала порвал с карфагенянами, и ни на какие уступки не соглашаются.
   Чтобы сбить врага с толку, римляне делают вид, будто возобновляют осаду Утики: в гавань опять входят корабли с осадными машинами на борту, двухтысячный отряд пехоты захватывает холм, возвышающийся над городом.
Но в тот же день, еще до заката солнца, легионы выступили из лагеря и примерно в полночь были у цели. Лелию и Масиниссе Сципион отдает приказ поджечь лагерь Сифака, на себя же берет стоянку Гасдрубала.
   Хижины на краю вспыхнули в один миг, мигом занялись и соседние строения, и скоро в дыму и в пламени был уже весь лагерь. Конечно, ночной пожар вызвал и страх, и сумятицу, но об истинной его причине никто не догадывался, и нумидийцы выскакивали наружу и бросались тушить огонь безоружные – и гибли массою под мечами врагов. Многие сгорели заживо, многие были раздавлены и растоптаны насмерть в тесном проеме лагерных ворот.
   Карфагеняне увидели пожар у соседей, услышали крики и стоны и тоже решили, что это несчастная случайность, и – тоже без оружия – нестройной толпою помчались на помощь. Но за валом и рвом, в темноте, их перехватили люди Сципиона и всех перерезали, не столько даже из ожесточения, сколько из страха, как бы кто не вернулся и не поднял тревогу. Затем через брошенные стражею ворота римляне ворвались в пунийский лагерь, и он запылал так же точно, как нумидийский.
   Из всего вражеского войска спаслось не более двух тысяч пехотинцев и пятисот конников во главе с обоими вождями. Захваченное у неприятеля оружие Сципион посвятил в благодарственную жертву богу огня Вулкану и предал сожжению.
   В Карфагене суфеты (они обладали властью, схожею с консульской в Риме) собрали сенат. Одни сенаторы советовали просить у врага мира, другие – срочно вызвать из Италии Ганнибала, третьи, обнаруживая не пунийский, а, скорее, римский нрав и твердость в бедах, – продолжать борьбу своими средствами и силами. Это последнее мнение, дружно поддержанное партией баркидов, возобладало, и был объявлен новый набор в городе и в ближних селах. Не поддался отчаянию и Сифак: молодая супруга, рыдая, заклинала его не оставлять отца ее и отечество на произвол врага, и слезы Софонибы тронули сердце царя не меньше, чем ее ласка. Он призвал к оружию всю молодежь своего государства, и, когда немного дней спустя Сифак и Гасдрубал вновь соединились, под их командою было около тридцати тысяч воинов.
   Сципион, вернувшийся было к осаде Утики, поспешно двинулся навстречу противнику. Три дня продолжались предварительные, мелкие стычки, на четвертый состоялось сражение. Нумидийские и карфагенские новобранцы оказались беспомощны перед отлично выученным римским войском и были истреблены почти целиком. Сифак и Гасдрубал снова спаслись бегством.
   В Италию, к Ганнибалу, выехали послы сената; теперь уже никто в Карфагене этому не противился.
   А Сципион на другой день после победы отправил Лелия и Масиниссу со всею конницей в погоню за Сифаком. Восточная Нумидия – отеческие владения Масиниссы, из которых изгнал его Сифак, – радостно встретила прежнего государя и его союзников. Сифак укрылся в своих наследственных землях, и было ясно, что спокойствие он сохранит недолго: тесть и супруга наперебой подстрекали его попытать военного счастья снова, напоминая, что силы его царства не только не исчерпаны, но едва затронуты.
   И правда, с новым войском, конным и пешим, устремился он навстречу врагу – для того лишь, чтобы еще раз изведать поражение, на этот раз окончательное и непоправимое: не только войско потерял Сифак, но и собственную свободу. Прямо на поле битвы он был захвачен в плен, чтобы в будущем – много спустя – стать лучшим украшением триумфального шествия Публия Сципиона.


   Масинисса вызвался немедленно скакать к столице Сифака, Цирте, и обещал захватить город врасплох. Лелий отпустил его, и нумидийские конники помчались во весь опор, везя с собою закованного в цепи Сифака. Масинисса через караульных вызывает городских правителей и требует сдать город. Но ни подробный рассказ о. случившемся, ни, уговоры, ни угрозы не действуют, и тогда вперед выводят Сифака в цепях. Жалкое это зрелище мгновенно сломило упорство циртийцев, на стенах поднялся плач и горестные причитания, и ворота отворились. Масинисса поставил у ворот стражу, чтобы никто, воспользовавшись суматохою, не ускользнул, и погнал коня к царскому дворцу.
   Спешившись, он пробежал через двор и на самом пороге дома увидел Софонибу. А та, догадавшись по богатому его платью и оружию, кто перед нею, упала ему в ноги, обняла колени и сказала:
   – Я в полной и безраздельной твоей власти, но, если дозволено пленнице молить о милости, заклинаю тебя царским достоинством, которое еще так недавно принадлежало и мне, заклинаю тебя именем нумидийца, которое ты носишь вместе с Сифаком, не выдавай меня римлянам! Как бы ты ни распорядился моею судьбою, я готова снести и вытерпеть все, потому что это будет приказ моего земляка, рожденного тою же Африкой, что воспитала и меня. А если ты никак не можешь охранить Софонибу от римского произвола и высокомерия, убей ее!
   Глядя на эту женщину редкостной красоты, слушая ее мольбы, ощущая влагу ее слез на своих руках и коленях, Масинисса почувствовал не только сострадание – любовь проникла в его душу, и пленница пленила победителя. Он пообещал исполнить ее просьбу и вошел во дворец. Там, забыв обо всем на свете, он сел и задумался, ища способа сдержать свое слово, и любовь подсказала ему план отчаянный и бесстыдный. В тот же самый день он справляет свадьбу с Софонибою, чтобы поставить и Лелия, и самого Сципиона перед необходимостью обращаться с нею как с супругою не врага, но союзника римского народа.
   Лелий, прибывший в Цирту назавтра, разгневался до такой степени, что сперва хотел без промедления отправить Софонибу в лагерь к Сципиону, но потом, несколько смягчившись, согласился донести обо всем главк командующему, чтобы тот сам решил, чью участь должна разделить пленная царица – Сифака или же Масиниссы.
   А Сифака и других именитых пленных действительно доставили к Сципиону без всяких отлагательств, и весь лагерь высыпал на дорогу, словно приветствуя триумфальное шествие. Каждый как мог превозносил Сифака, славу его рода, мощь его державы, тем самым возвеличивая одержанную над ним победу. Пленника ввели в палатку полководца, и Сципион был тронут внезапным состраданием, вспоминая недавнее величие этого человека и дружбу, которая их связывала. Смущение римлянина не укрылось от нумидийца и придало ему духа. Сципион спросил, как мог он изменить их договору и какою целью при этом задавался, и Сифак смело отвечал:
   – Я поступил как последний безумец, но безумие овладело мною не тогда, когда я поднял оружие против Рима, а гораздо раньше: безумие вступило под мою кровлю вместе с карфагенянкою, которую я взял в жены. От свадебных факелов пошло то пламя, что испепелило рассудок и силу Сифака. Эта женщина оплела меня и ослепила и до тех пор хлопотала без устали, пока не обратила мой меч против друга и гостеприимца. Теперь для меня все кончено, все погибло, и лишь одно остается утешение – что та же чума, то же бешенство проникло в дом и в сердце человека, которого я ненавижу больше всех на свете. Масинисса и не мудрее, и не тверже Сифака, а по молодости лет – намного неосторожнее, и он скорее моего расплатится за любовь к Софонибе.
   Эти едкие и хитрые слова внушила Сифаку не ненависть, а ревность, но Сципиону они запали глубоко в душу, и, прочитав письмо Лелия с обвинениями против Масиниссы, он разделил гнев своего легата. Тем не менее, когда Лелий и Масинисса, приведя к покорности всю Западную Нумидию, явились к нему в лагерь, он принял обоих одинаково благосклонно и хвалил на военном совете одинаково горячо. Когда же совет был распущен, он просил Масиниссу остаться и с глазу на глаз сказал ему так:
   – Мне кажется, Масинисса, ты потому искал встречи со мною в Испании, а после настойчиво звал меня в Африку, что различил в Сципионе многие добрые качества. Знаешь, каким из них я горжусь всего больше? Самообладанием. И я хочу, Масинисса, чтобы оно прибавилось и к твоим достоинствам. Поверь мне, не столько страшны нашему с тобою возрасту вражеские мечи и дротики, сколько жажда удовольствий, и кто обуздает ее и усмирит, тот одержит победу намного более славную, чем наша победа над Сифаком. Я не стану говорить ничего, что заставило бы тебя покраснеть, лучше рассуди сам: Сифак побежден и захвачен в плен удачею римского народа, а стало быть, и он, и его супруга, и престол, и земли, и города, и люди, которые в этих городах обитают, – одним словом, все, что принадлежало Сифаку, сделалось добычею римского народа. А это значит, что царя с царицею я должен доставить в Рим, ибо никто, кроме римского сената и народа, определить их будущее не вправе. Смири же себя, Масинисса, чтобы единственной ошибкою, единственным проступком не помрачить блеска бесчисленных подвигов и заслуг.
   Слушая Сципиона, Масинисса не только краснел, но и утирал слезы. Он объявил, что никогда не выйдет из повиновения римскому главнокомандующему, но просил его подумать о клятве, которую он, Масинисса, столь опрометчиво дал Софонибе. Сципион, однако же, промолчал, и нумидиец покинул его шатер в расстройстве и смятении. Он закрылся у себя в палатке, и многие слышали, как он долго стонал в голос. Наконец он кликнул верного раба, у которого на случай непредвиденной беды хранился яд, велел ему подмешать отраву в вино и отнести Софонибе.
   – И скажи ей, – примолвил он, – что Масинисса изо всех сил, как и следовало верному супругу, старался сдержать свое главное и первое обещание, но безуспешно. Он обезоружен и связан теми, кто сильнее его, и все же второе свое обещание он исполнит – живою Софониба римлянам не достанется. Пусть вспомнит она о своем отце – великом полководце, о своем отечестве, о двух царях, которым была женою, и пусть умрет свободной:
   Раб в точности передал Софонибе слова своего господина, а она в ответ:
   – Я принимаю это свадебное подношение с благодарностью, раз уже ничем иным порадовать свою супругу Масинисса не может. Только пусть и он помнит, что сегодня мне легче было бы умирать, если бы не этот новый брак, заключённый на краю могилы.
   И, не задрожав, не изменившись в лице, она взяла чашу с ядом и выпила до дна.
   Узнав о случившемся, Сципион забеспокоился, как бы Масинисса в припадке горя не причинил непоправимого зла себе или другим. Он тут же пригласил к себе нумидийца и утешал его и, вместе, мягко, осторожно корил. На следующий день, чтобы отвлечь Масиниссу от тяжких мыслей, Сципион собрал сходку и перед всем войском впервые назвал нумидийца царем, надел ему на голову золотой венец, подарил золотой кубок, кресло, в каком сидят римские консулы и преторы, скипетр слоновой кости, тогу и тунику триумфатора, расшитые золотом и пурпуром.
   – Нет у нас, – сказал он, – почестей славнее и прекраснее, нежели почести триумфа, и Масинисса – единственный среди чужеземцев, кого римский народ считает достойным этих почестей.
   И Масинисса успокоился, и воспрянул духом, и укрепился в самой дорогой для него надежде – соединить всю Нумидию под своею властью.
   Сципион придвинул лагерь совсем близко к Карфагену, и совет старейшин, уже не слушая более баркидов, отрядил посольство к римскому командующему. Послы, по обычаю своей земли, простерлись перед Сципионом ниц и смиренно, униженно просили мира. Сципион выставил такие требования: вернуть пленных и перебежчиков; вывести войска из Италии и Римской Галлии (куда еще за два года до того переправился с Балеарских островов Магон); отказаться от всех притязаний на Испанию, Сицилию и Сардинию; выдать весь боевой флот, кроме двадцати кораблей; засыпать в римские житницы пятьсот тысяч модиев пшеницы и триста тысяч модиев ячменя; выплатить римскому войску двойное жалованье.
   Карфагеняне решили, что важнее всего выиграть время и дождаться из Италии Ганнибала. Поэтому они согласились беспрекословно и, по желанию Сципиона, отправили послов в Рим, к сенату. Другое посольство, тайное, выехало к Магону с приказом как можно скорее возвращаться в Африку.
   Послы нашли Магона на берегу моря, невдалеке от Генуи. Он был тяжело ранен в недавнем сражении, которое проиграл с громадным для себя уроном. Магон повиновался приказу сената, посадил остатки войска на корабли и пустился в плавание.
   Но не успели пунийцы миновать Сардинию, как их начальник умер от раны [94 - Это был тот самый Магон, брат Ганнибала, который после Каннской победы ездил в Карфаген просить подкреплений, но сенат отправил его в Испанию, на помощь Гасдрубалу, где он и оставался около десяти лет.].


   Примерно в те же дни прибыли послы и к Ганнибалу. Он слушал их, скрежеща зубами, едва не плача, и, когда они договорили, воскликнул:
   – Так, прекрасно! Прежде меня тянули назад исподволь, оставляя без подкреплений, без денег, теперь отзывают открыто! Не римский народ победил Ганнибала, а карфагенский сенат своей ревнивою завистью. И бесславный конец Италийской войны не столько радости принесет Публию Сципиону, сколько Ганнону, который и самого Карфагена не пощадил, лишь бы разрушить до основания дом Гамилькара Барки!
   Впрочем, он уже давно предчувствовал, к чему клонится дело, и держал корабли наготове. Большую часть войска, стоявшую караульными отрядами по городам Бруттия и ни к чему не пригодную, он распустил и лишь лучших, отборных солдат взял с собою в Африку. Число их могло быть и более значительным, но многие воины италийского происхождения отказывались ехать за море и в поисках убежища сошлись в святилище Юноны на мысе Лацйнии – и все до последнего были гнусно перебиты пунийцами в самом храме богини.
   Рассказывают, что редко какой изгнанник так страдал, расставаясь с родиною, как Ганнибал – покидая неприятельскую землю. Снова и снова оглядывался он на берег Италии и проклинал богов, и людей, и себя самого за то, что не повел на Рим войско, залитое кровью Каннской победы, за то, что, уложив при Тразименском озере и при Каннах до ста тысяч врагов, полтора десятка лет бесплодно и трусливо топтался меж Казилином, Кумами и Нолой.
   Рим уже знал, что Италия свободна от врагов, и уже благодарил за это небожителей многодневными молебствиями и жертвоприношениями? когда прибыли карфагенские послы. В сенате они говорили то же самое, что перед Сципионом: виною всему Ганнибал, который и начал, и продолжал войну самовольно, а сенат и народ карфагенский, если рассудить по справедливости, нерушимо хранят прежний договор, заключенный сорок лет назад. К этому договору и надо теперь вернуться, закончили карфагеняне. Старые сенаторы стали было расспрашивать их о разных подробностях, связанных с условиями договора, но послы возразили, что они ничего не помнят, да и не могут помнить – по молодости лет (и верно, все почти были люди моложе сорока). Тут с разных сторон полетели крики, что это обычное пу-нийское коварство, и, когда послов вывели из курии, сенаторы дружно присоединились к мнению Марка Валерия, в прошлом дважды консула: считать карфагенских посланцев не послами, а соглядатаями, немедленно выслать их вон из Италии и написать Сципиону, чтобы он продолжал войну.
   Карфагеняне удалились в сопровождении, а вернее – под конвоем Лелия, который был тогда в Риме, и вместе с Лели-ем приплыли в Африку и попали в римский лагерь. Вскрыв письмо, которое привез Лелий, Сципион объявил, что постановлением сената перемирие прекращено и борьба возобновляется. Но лето было уже на исходе, и военные действия пришлось отложить до следующей весны.
   Из событий того года надо отметить кончину Квинта Фабия Максима. Умер он в глубокой старости. Прозвище «Максима», что означает «Величайший», досталось ему от отца и деда, но он оправдал его, и более чем оправдал, своими подвигами и славой. Многие задаются вопросом, был ли он медлителен от природы или же открыл наилучший в тогдашних обстоятельствах способ ведения войны. Точного ответа нет, зато одно мы знаем вполне точно: своею медлительностью этот человек – один! – спас и воскресил наше государство.




   Новые консулы, Марк Сервилий Гемин и Тиберий Клавдий Нерон, оба желали получить в управление провинцию Африку. Но сенат постановил обратиться с запросом к народу, чтобы народ сам решил, кому руководить войною в Африке. И Народное собрание проголосовало единодушно: Публию Корнелию Сципиону – подтвердив тем самым прошлогоднее еще определение сената, который продлил Сципиону власть до конца войны. Однако же и консулам сенат не препятствовал бросить жребий, и Африка выпала Тиберию Клавдию. Он получил пятьдесят боевых судов о пяти рядах весел и разрешение переправиться за море в случае необходимости. Второму консулу дана была в управление Этрурия.


   Все кругом Карфагена было полно римских солдат и римского оружия, и Ганнибал повел свое войско к Заме, которая находится в пяти днях пути от Карфагена. Оттуда он выслал к вражескому лагерю лазутчиков. Караульные перехватили их и привели к Сципиону. Командующий вызвал военных трибунов и распорядился провести пунийцев по лагерю – пусть глядят, отбросив страх и опасения! Затем, осведомившись, довольны ли они, все ли высмотрели, что хотели, он дал им провожатых и отпустил к Ганнибалу. Их доклад поразил пунийца – не отдельные его подробности, вроде того, например, что лазутчики собственными глазами видели, как прибыл Масинисса с десятитысячным отрядом, но уверенность римлян в своем превосходстве, их дерзкое пренебрежение к неприятелю. И он посылает к Сципиону гонца с просьбою о встрече – по собственному ли почину или по желанию карфагенских властей, сказать не могу.
   Сципион принял предложение. Римляне расположились в шести километрах от карфагенян. Между обоими лагерями выбрали совершенно гладкое место, – чтобы исключить возможность засады, – оба полководца появились одновременно и, оставив вооруженный конвой на противоположных концах поля, сошлись ровно посередине, каждый в сопровождении единственного переводчика. Сошлись два величайших полководца не своего только времени, но всех времен и всех народов, какие известны человеческой памяти. Они долго молчали – чувство взаимного восхищения сковало язык обоим, – потом Ганнибал заговорил. Речь его была долгой и откровенной. Он перечислял свои победы и победы врага, сожалел о прошлых ошибках, дивился злой насмешливости судьбы, заставившей его просить пощады и мира у сына того самого консула, который первым из римлян пытался преградить ему путь в первый год войны. Он призывал к благоразумию, но выражал сомнение, способен ли быть благоразумным тот, кому с юных лет беспрерывно и неизменно сопутствует удача.
   – Но удача переменчива, – продолжал пуниец, – и лучший тому пример я сам. Давно ли мои знамена стояли между рекой Аниеном и стенами вашей столицы, а теперь я осиротел, лишившись двух братьев, осиротело и мое государство, лишившись двух храбрейших полководцев, Карфаген почти в осаде, а я пытаюсь отвести от него опасность, которою только что сам грозил Риму! Лучше мир, чем надежда на победу, потому что мир – в твоих руках, победа же – в руках богов. Возможно, в этот миг ты с гордостью вспоминаешь о своих силах, но не забывай и о силе судьбы, и о превратностях боя. С обеих сторон будут только мечи и человеческие тела, и кто поручится сегодня за успех завтрашнего сражения? Берегись, как бы в один час не потерять и всего приобретенного раньше, и всех упований на будущее. Конечно, условия мира назначает победитель, но я заранее объявляю, что мы уступаем вам все земли, из-за которых началась эта война: Испанию, Сицилию, Сардинию, все острова между берегами Африки и Италии. Я хорошо знаю, что вы не доверяете пунийскому слову, в особенности после недавних мирных предложений, которые были далеки от искренности. Но теперь мира просит Ганнибал. Имя это да будет вам порукою: никто из карфагенян не захочет отступиться от соглашения, которое заключит Ганнибал, так же точно, как никто не хотел отступиться от войны, которую Ганнибал затеял и развязал, – никто, до той самой поры, пока от нас не отвернулись боги.
   Сципион отвечал коротко, сурово и решительно:
   – Я отлично сознаю и никогда не упускаю из виду ни человеческую слабость, ни могущество судьбы и ни в коем случае не отвергнул бы просьбы о мире, если бы ты надумал покинуть Италию добровольно, прежде чем римляне переправились в Африку. Но я насильно, чуть не за руку, вытащил тебя из Бруттия и потому никакими обязательствами перед тобою не связан. Тем не менее я был готов вести мирные переговоры и согласился встретиться с тобою. И что же? Оказывается, из прежних условий, которые ваш сенат уже принял, ты исключаешь едва ли не половину, ты милостиво предоставляешь нам то, что уже и так в нашей власти. Стало быть, мир для вас непереносим – так будем же воевать!
   Возвратившись к своим, Ганнибал и Сципион приказали готовиться к последней битве, которая определит победителя не на день и не на год, но до скончания времен. Наградою за победу будет не Африка и не Италия, а весь мир.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Поделиться ссылкой на выделенное