Тит Ливий.

Война с Ганнибалом

(страница 21 из 26)

скачать книгу бесплатно



   С Ганнибалом в тот год бороться не пришлось вовсе. Рана, которую нанесли в Умбрии ему и его государству, была еще слишком свежа, и он не хотел ничего, кроме покоя, а римляне не осмеливались нарушать его покой – таким невероятным могуществом, такою силою по-прежнему обладал в их глазах этот полководец, хотя все вокруг него уже рушилось и обращалось в ничто. Я бы даже сказал, что в несчастьях он еще удивительнее, еще величественнее, чем в счастливые для себя времена. Тринадцатый год вел он войну с переменным успехом, и так далеко от дома, с войском, не из сограждан составленным, а смешанным и наспех сколоченным из всевозможного сброда, из людей различных племен, не схожих друг с другом ничем – ни языком, ни нравами, ни законами, ни наружностью, ни одеждою, ни оружием, ни священными обрядами, ни самими богами, наконец! И, однако же, он всех сплотил и связал какою-то нерасторжимою связью, так что не было ни раздоров среди воинов, ни мятежа или хотя бы недовольства против главнокомандующего… А ведь во враждебной земле часто не хватало и денег на жалованье, и продовольствия, и как раз по этой причине то и дело вспыхивали отвратительные столкновения меж солдатами и начальниками в Первую Пуническую войну.
   Так разве не чудо, что в его лагере не случилось никаких волнений и после того, как погиб Гасдрубал – последняя надежда пунийцев на победу – и Ганнибал забился в Бруттий, оставив торжествующему неприятелю всю Италию? Вдобавок маленький Бруттий не мог бы прокормить такую большую армию, даже если бы возделывался весь, и самым прилежным образом, между тем землепашество захирело, потому что молодежь была занята службою в Ганнибаловом войске и все племя бруттиев успело приобрести порочную привычку наемников – средства к жизни искать в насилиях и грабежах. А из Африки помощи не было: все заботы Карфагена обратились на Испанию.


   В Испании дела обстояли отчасти совершенно так же, как в Италии, отчасти же совершенно по-иному. И здесь карфагеняне были разгромлены, и здесь они потеряли вождя и отступили в дальний угол страны. Но природа самой страны и нрав ее обитателей служили неиссякаемым источником новых и новых войн, так что лишь двести лет спустя после Второй Пунической войны окончательно покорилась Испания римскому оружию и римской власти. Вот и тогда Гасдрубал, сын Гисгона, вместе с Магоном произвел набор в глухих и окраинных областях, и под его знаменами собралось до пятидесяти тысяч пехоты и четыре с половиною тысячи конницы. Войско это расположилось на равнине у реки Бетис с намерением не уклоняться от боя, если римляне его предложат.
   Слух об этих приготовлениях достигнул и Тарракона. Сципион понимал, что с одними римскими легионами он не сможет противостоять столь многочисленному противнику и что необходимы вспомогательные отряды испанцев – хотя бы для виду, или, скорее, именно для виду: полагаться и рассчитывать на варваров всерьез ни в коем случае нельзя – они способны изменить в любой момент, что как раз и сгубило его отца и дядю.
И он посылает Силана за всадниками и пехотинцами, которых один из союзных царей обещал призвать в течение зимы, а сам направляется к югу, к городу Кастулону. Там он дождался Силана – тот привел с собою три тысячи пехоты и пятьсот конников – и выступил на запад. Всего под командою Сципиона находилось сорок пять тысяч воинов.
   Завидев противника, римляне начали разбивать лагерь. Конница Магона и Масиниссы тут же напала на них и, вероятно, привела бы в смятение и расстройство, если бы не отряд всадников, предусмотрительно спрятанный Сципионом позади ближнего холма. Всадники внезапно налетели на карфагенян и погнали передовых – тех, кто уже избивал солдат, возводивших вал. Но им на помощь подошла пехота, в сомкнутом строю, под знаменами, и завязалась битва, более упорная и более долгая. Лишь когда Сципион распорядился прекратить работы и взяться за оружие и вперед двинулись когорты легкой пехоты, а за ними густая колонна легионеров, когда свежие воины сшиблись с утомленными, лишь тогда пунийцы и нумидийцы дружно показали тыл. Сперва они отходили спокойно, держа строй и ряды, но римляне наседали все горячее, и враг обратился в беспорядочное бегство, уже не думая ни о чем, кроме того, как бы добраться до лагеря самым коротким путем.
   Эта битва римлянам намного прибавила мужества, а карфагенянам робости, тем не менее и в дальнейшем несколько дней подряд стычки конников и легкой пехоты следовали беспрерывно. Наконец Гасдрубал решил, что и сила врага, и его слабости испытаны достаточно надежно, и выстроил своих в боевую линию. Выстроились в боевую линию и римляне. Оба войска, однако же, простояли у своих лагерей почти до заката, так и не начав сражения, а потом вернулись за вал. То же повторилось назавтра, и еще раз, и еще. Гасдрубал первым выводил солдат в поле и первым подавал сигнал к отступлению; воины стояли молча и неподвижно, но к вечеру были чуть живы от усталости и напряженного ожидания.
   Средину строя с одной стороны занимали римляне, с противоположной – пунийцы и африканцы, крылья же с обеих сторон составляли союзники, то есть испанцы. Перед флангами пунийцы разместили слонов с башнями на спинах; издали каждый из них напоминал небольшую крепость. В обоих лагерях с уверенностью говорили, что такой порядок сохранится и в сражении: римляне пойдут против пунийцев, испанцы – против испанцев. Эту обоюдную уверенность подметил и решил воспользоваться ею Сципион.
   Он назначил день битвы и накануне вечером объявил по лагерю приказ подняться до свету и до свету позавтракать и накормить лошадей. Едва забрезжилось, Сципион бросил всю конницу и легкую пехоту на караульные посты врага, а сам немедленно двинулся следом во главе тяжеловооруженных, и, ко всеобщему изумлению, римские легионеры шагали на флангах, а испанским союзникам было указано место в центре.
   Гасдрубала разбудил боевой клич всадников. Он выбежал из палатки, увидел вражескую конницу подле самого вала, а вдали – знамена легионов, и тут же выслал вперед свою конницу и принялся выводить и строить пехоту. Никаких перемен в обычном построении он не сделал.
   Конное сражение проходило вяло: то римляне, то карфагеняне отступали под прикрытие своей пехоты, потом снова скакали навстречу врагу. Когда же расстояние между линиями тяжелой пехоты сократилось метров до семисот, Сципион приказал своим расступиться, и вся римская конница вместе с легковооруженными ушла в тыл и стала позади флангов, в, резерве. Испанцы получают распоряжение наступать с умышленною медлительностью, а оба крыла – правым командовал Сципион, левым Марк Силан и Луций Марций, – поспешно растягиваясь на ходу, устремляются навстречу противнику, чтобы первые стычки завязались именно на флангах, а центр оставался бы пока в бездействии. В середине римского строя образовалась впадина.
   Итак фланги столкнулись, меж тем как отборные силы пунийцев еще не сблизились с неприятелем на расстояние полета дротика. Помочь своим они не могли, боясь обнажить центр, хотя-то, что творилось на флангах, внушало им тревогу, почти отчаяние. Римская конница и легкая пехота, выйдя из резерва, окружили испанцев и уже били им в спину, а с фронта атаковали легионеры. Оба карфагенских крыла оказались под угрозой полного истребления; угроза была тем более явственной и неотвратимой, что испанцы и балеарцы оборонялись против римлян и латинян, новобранцы – против ветеранов.
   Перевалило за полдень, и воины Гасдрубала, вскочившие спросонья, не успевшие ни выспаться, ни позавтракать, ослабели. С самого начала Сципион нарочно затягивал время, и, еще не сойдясь с неприятелем вплотную, карфагеняне изнемогли под палящим зноем, под тяжестью оружия, изнемогли от жажды и от голода; они едва стояли на ногах, опираясь на щиты. А тут вдобавок испуганные слоны с флангов кинулись к центру, и пунийцы, сломленные духом и обессилевшие, отступили. Правда, отступали они в порядке, словно бы по приказу полководца, но отступление быстро превратилось в паническое бегство, которого не остановили ни призывы Гасдрубала и знаменосцев, ни гряда холмов – на редкость выгодная и сильная позиция. Беглецы забились в свой лагерь, даже не думая о сопротивлении, и, вероятно, римляне с разбега, не задерживаясь, перемахнули бы и ров, и вал, но собралась гроза, солнце, которое недаром пекло так отчаянно, закрылось тяжелыми тучами, и хлынул обломный дождь, проливень, так что победители едва добрались до своих палаток.
   Ночной мрак и шум ливня приглашали карфагенян отдохнуть, и отдых был необходим их израненным, изломанным усталостью телам. Но страх не давал покоя и не позволял сомкнуть глаз. Всю ночь воины таскали из соседних долин камни и надстраивали вал. Измена союзников лишила смысла все их приготовления. Первым перебежал к римлянам царек турдетанов с большим отрядом своих соплеменников, тут же следом сдались две крепости с гарнизонами, и, боясь распространения этой заразы, такой прилипчивой и соблазнительной, Гасдрубал на другую ночь потихоньку снялся с лагеря.
   Сципион выслал вдогонку конницу и выступил сам со всею пехотой. Римляне двигались так быстро, что настигли бы врага, идя по его следам, но проводники уговорили Сципиона захватить пунийцев на переправе через Бетис, и он кратчайшей дорогою вышел к реке. Узнав через лазутчиков, что броды на Бетисе заняты неприятелем, Гасдрубал повернул прямо на юг, к Океану. Теперь его солдаты не столько шли, сколько бежали и сумели намного опередить римские легионы. Зато конница и легкая пехота римлян не отставали ни на шаг и беспрерывно тревожили противника, налетая то с флангов, то с тыла. Карфагеняне вынуждены были вступить с ними в сражение, а тем временем подоспели легионеры, и битва мигом превратилась в побоище. Пунийцы, африканцы, испанцы валились, как скот под ножом мясника; спасся только сам Гасдрубал с шестью тысячами воинов, из которых большая половина растеряла в бегстве щиты и мечи.
   Карфагеняне укрепились как могли на вершине высокого и крутого холма и легко отразили несколько вражеских атак, но одно дело отразить приступ, а другое терпеть осаду – на голой земле, без еды и без крова. Назавтра же началось дезертирство, перебежчиков становилось все больше, и наконец Гасдрубал отправил верного человека в Гадес за судами и, бросив войско на произвол судьбы, добрался до моря: по счастью, берег был недалеко.
   Получив известие, что карфагенский главнокомандующий уплыл в Гадес, Сципион оставил Силана с десятью тысячами пехоты и тысячею конников продолжать осаду, сам же вернулся в Тарракон. Масинисса нашел способ тайно встретиться с Силаном и через него просил римский народ о дружбе. Третий карфагенский полководец, Магон, присоединился к Гасдрубалу в Гадесе. Оставшись без единого вождя, войско большею частью сдалось в плен; немногие испанцы выскользнули из кольца вражеских караулов и рассеялись по своим городам и деревням.
   Так под верховным начальствованием Публия Сципиона карфагеняне были изгнаны из Испании на тринадцатом году войны.


   Сципион снова отправил брата, Луция, с именитыми пленниками в Рим. Все прославляли покорителя Испании, все веселились и ликовали, и лишь главный виновник торжества считал, что торжествовать еще рано, что покоренная Испания – только слабый и нечеткий образ будущей победы. Коротко говоря, взгляд его устремлялся к Африке и к великому Карфагену. Начинать, по его расчету, следовало с приобретения союзников, и первым, к кому он обратился, был нумидиец Сифак – тот самый, с которым когда-то заключили дружбу его отец и дядя. Сципион решил возобновить старый союз.
   Хотя к этому времени Сифак уже давно примирился с карфагенянами и получил обратно свои владения, Сципион хорошо знал цену варварской верности и без колебаний послал к нумидийцу Гая Лелия с богатыми дарами. Сифак обрадовался и дарам, и посольству – еще бы! Ведь римляне побеждали в Италии и победили в Испании, пунийцы же терпели неудачу за неудачей! – и дал понять, что охотно примет предложение Сципиона. Но он желал встретиться с римским главнокомандующим лицом к лицу, выставляя это непременным условием будущего договора, и Лелий поплыл назад, в Испанию, ничего толком не достигнув.
   Для того, кто намеревался высадиться в Африке, Сифак был союзником поистине незаменимым: богатейший среди царей этой земли, знакомый с военным искусством и военными хитростями карфагенян, он правил над теми областями Нумидии и Мавритании, которые Отделены от Испании лишь узким проливом. И Сципион решается на риск, поскольку другого пути нет: он поручает Луцию Марцию Тарракон, Марку Силану – Новый Карфаген и на двух кораблях выходит в море. На море стояла тишь, и от самого Нового Карфагена шли на веслах, лишь изредка ловя парусами слабый ветерок. Уже на пороге гавани, где их ждал Сифак, римляне заметили семь боевых карфагенских кораблей. То были суда изгнанного из Испании Гасдрубала: лишь за несколько часов до того они причалили и бросили якорь. Заметили врага и карфагеняне и ни минуты не сомневались, что это враг и что его можно перехватить и потопить. Поднялся Крик, суматоха, матросы кинулись к якорным канатам, солдаты – к оружию. Но как раз в этот миг ветер с моря задул свежее, паруса наполнились, и римляне подлетели к берегу прежде, чем пунийцы успели поднять якоря, а затевать схватку в царской гавани Гасдрубал не отважился. Итак, первым явился к Сифаку Гасдрубал, а тут же вслед – Сципион с Лелием.
   Нумидиец был вне себя от гордости: в один и тот же день полководцы двух самых богатых и самых могущественных в мире народов прибыли просить его дружбы и поддержки.
   И римлянам, и карфагенянам он объявил, что они – его дорогие гости, и уж коль скоро случай свел их под одною кровлей, пусть попробуют уладить свои раздоры, обиды и неудовольствия. В ответ Сципион сказал:
   – У Публия Сципиона никаких раздоров с Гасдрубалом не было и нет. А вести переговоры с врагом Римского государства римский командующий не вправе без особого разрешения и приказа сената.
   Сифак настаивал, чтобы Сципион возлег с карфагенянином за один пиршественный стол – иначе, дескать, пойдет слух, будто нумидийский царь обидел одного из своих гостей и нарушил закон гостеприимства, – и Сципион согласился. Враги обедали вместе и не только возлежали за одним столом, но и на одном ложе: так было угодно царю. И столь велико было обаяние Сципиона, его ум, его врожденное умение обходиться со всяким человеком так, как того требуют обстоятельства, что он пленил не только варвара-нумидийца, но и заклятого недруга – Гасдрубала. Пуниец не мог и не хотел скрыть своего восхищения, а вместе с тем и печальной уверенности, что Сифак и его царство для Карфагена потеряны.
   – Не о том надо нам теперь раздумывать, как случилось, что мы утратили Испанию, – сказал он откровенно, – а о том, как сохранить за собою Африку. Уж, конечно, не ради любви к путешествиям и красотам природы оставил римский полководец (и какой полководец!) только что покоренную провинцию, переправился во враждебную землю, доверился царю, которого совсем не знает! Ясно, какую надежду скрывает он в сердце – овладеть Африкою! Да, Сципион, ты давно уже лелеешь и вынашиваешь эту мысль, и не только лелеешь: ты прямо говорил, что не так будет воевать Сципион в Африке, как Ганнибал в Италии. Видишь, мы хорошо осведомлены обо всем, что ты говоришь.
   Когда Гасдрубал уехал, нумидиец и римлянин заключили меж собою союз. Потом Сципион пустился в обратный путь и, несмотря на то, что в открытом море его захватила буря, на четвертый день плавания был в Новом Карфагене.


   Испания отдыхала от войны, но не все ее города радовались покою и наслаждались им: иные как бы притихли, затаились в тревоге, сознавая свою вину перед победителями и страшась возмездия. Среди них самыми значительными и самыми виновными были Кастулон и Иллитургий. Кастулон хранил верность римлянам, пока им сопутствовало счастье, а после гибели братьев Сципионов переметнулся к пунийцам. Иллитургийцы запятнали себя не только изменою, но и кровью: они перебили или выдали на расправу карфагенянам воинов Гнея Сципиона, которые спаслись от вражеских мечей и искали защиты и убежища в их городе. Наказать изменников раньше было бы, конечно, справедливо, но несогласно с интересами государства. Зато теперь им предстояло ответить за все сразу.
   Сципион вызвал из Тарракона в Новый Карфаген Луция Марция и поручил ему осадить Кастулон, сам же выступил к Иллитургию и через пять дневных переходов остановился у стен этого города. Ворота были закрыты наглухо, и все изготовлено к обороне. С этого и начал Сципион краткую речь перед воинами.
   – Смотрите, – сказал он, – они сами замкнули ворота, не дожидаясь, пока мы объявим войну, и, значит, сами признали, какой заслуживают участи. С ними мы будем биться куда злее и беспощаднее, чем с карфагенянами, потому что должны покарать вероломство, жестокость, насилие. Настал срок отомстить и за зверски убитых товарищей, и за себя самих – да, не удивляйтесь, за себя самих! Ведь если бы нам довелось бежать и бегство занесло нас в Иллитургий, мы сделались бы жертвою того же коварства. Пусть запомнят все народы и на все времена: как бы ни был унижен судьбою римский гражданин, обида, нанесенная ему, безнаказанной не останется!
   Сразу после этого младшие начальники раздают по манипулам штурмовые лестницы, и войско, разделившись на две части – одною командует Сципион, другою Лелий, – идет на приступ с двух сторон одновременно.
   А горожан никто не ободрял, никто не призывал защищаться до последней капли крови: собственный страх и нечистая совесть были для каждого наилучшим советчиком. Они вспоминали и друг другу напоминали, что враг ищет не победы а расправы над ними. Но раз так, раз впереди смерть, и только смерть, важно одно: умрешь ли ты в бою, где Марс одинаково благосклонен ко всем без разбора и нередко повергает победителя к ногам побежденного, или испустишь дух после – среди развалин и пожарищ, на глазах у жены и детей (которых римлянин обратит в рабов), под розгами, в цепях, испытав все муки, все унижения! И потому на стенах можно было видеть не только мужчин, но и женщин, и малых ребят: не щадя сил, забывая о слабости своих лет и своего пола, они подносили защитникам города камни, колья, дротики и другие метательные снаряды. У каждого перед глазами стояла жестокая и позорная казнь, ожидающая тех, кто останется в живых, и каждый старался превзойти другого в храбрости и презрении к опасности. Атаки штурмующих следовали одна за другой и одна за другою были отбиты; покорители всей Испании позорно споткнулись на пороге города Иллитургия.
   Сципион испугался, как бы бесплодные эти попытки не отняли у воинов отваги и веры в себя.
   – Трусы! – закричал он. – Я сам покажу вам, как надо сражаться. Эй, у кого там лестница? Несите ее к стене! Раз солдаты забыли свой долг, первым на стену взойдет император!
   И он в самом деле ринулся вперед, но тут со всех сторон поднялся неистовый крик, легионеры оттеснили Сципиона, и не меньше десятка лестниц сразу замелькало над их головами. Так же бесстрашно и отчаянно действовал и Гай Лелий. И вот уже сила горожан сломлена, они бегут, и римляне врываются в Иллитургий.
   Среди смятения и замешательства пала и городская цитадель; она была захвачена с той стороны, которая казалась неприступной. Африканцы-перебежчики, служившие у римлян, обратили внимание на то, что самая высокая часть города не прикрыта ни укреплениями, ни караулом: видимо, иллитургийцы не сомневались, что отвесная скала сама отпугнет всякого, кто бы к ней ни приблизился. Но африканцы, легкие и проворные от природы, не знали себе равных в искусстве лазания по горам. Цепляясь за едва приметные выступы и впадины, они поползли вверх, а где камень был гладким и совершенно отвесным, вбивали железные клинья, устраивая какое-то подобие лестницы. Первые подавали руку тем, кто взбирался следом, те подпирали передних, подставляя им под ноги собственные плечи, и все благополучно достигли вершины и очутились в цитадели.
   Теперь весь Иллитургий был во власти неприятеля, пылавшего ненавистью и жаждой мести. Никто не хотел брать пленных, никто не думал о добыче, хотя все двери были отворены настежь. Убивали всех подряд – вооруженных и безоружных, мужчин и женщин, не щадили даже детей, даже младенцев в колыбелях. Перебив всех до последнего, подожгли дома, а что не смог уничтожить пожар, разрушили и разметали кирками. Римляне желали стереть с лица земли самые следы Иллитургия, чтобы память о вражеском гнезде исчезла навеки.
   Потом Сципион повел войска к Кастулону, который обороняли не только испанцы, но и пунийцы, уцелевшие после разгрома при реке Бетис. Сюда уже донесся слух о гибели и уничтожении Иллитургия, и все было полно ужаса и отчаяния. Всякий думал лишь о себе и собственном спасении и потому подозревал товарища в предательстве. Молчаливые подозрения быстро превратились в открытый раздор между карфагенянами и испанцами. Предводитель испанцев вошел в тайные переговоры с римлянами и впустил их в город. Эта победа не отмечена такою жестокостью и таким кровопролитием, как предыдущая: и сама вина кастулонцев была меньше, и добровольная их сдача смягчила гнев победителей.
   Сципион вернулся в Новый Карфаген, чтобы исполнить обеты богам и присутствовать на гладиаторских состязаниях, которые он приготовил в честь павших шесть лет назад отца и дяди. Обычно на арене цирка сходятся выученные в особых школах рабы или же люди хотя и свободные, но торгующие своею кровью и жизнью. На этих играх все бились добровольно и без всякого вознаграждения. Одних бойцов прислали испанские вожди и царьки – чтобы похвастаться перед римлянами мужеством и доблестью своего племени, другие вызвались сами – чтобы доставить приятное Сципиону, третьих дух состязания и соперничества побуждал бросать вызов знакомым и незнакомым или с готовностью его принимать. А нашлись и такие, что были связаны давнею и упорною враждой и не могли или же не хотели решить свой спор иначе, чем в поединке. В их числе на арену вышли двоюродные братья Корбис и Орсуа: оба притязали на главенство в своем городе. Корбис был старше годами, но его отец умер давно, и правление перенял отец Орсуи, который тоже скончался, завещав власть своему сыну. Сципион уговаривал братьев обратиться к третейскому суду, пытался утишить и умерить их взаимное озлобление, но оба в один голос заявили, что из всех бессмертных и смертных они выбирают в судьи только Марса, бога брани, и лишь его решению подчинятся.
   Корбис полагался на свою опытность, Орсуа – на свою молодость, и оба предпочитали умереть в бою, чем смириться и подчиниться. Неисцелимые безумцы, они доставили римлянам замечательное зрелище и не менее замечательное свидетельство, какая великая беда для людей – жажда власти. Старший умением и хитростью легко одолел грубую силу младшего.


   Тем временем Луций Марций, легат Сципиона, перешел реку Бетис и занял без боя два богатых города, которые всегда принадлежали карфагенянам, и потому ни обвинение в измене, ни кара за нее им не грозили. В таком же точно положении находился и город Астапа, но его обитатели питали ничем не объяснимую, бессмысленную и лютую ненависть к Риму. Не было у них мощных укреплений, на которые они могли бы рассчитывать в случае осады, не было надежды и на природу самой местности – город стоял на открытой отовсюду равнине, – и, однако же, повинуясь врожденной склонности и страсти к разбою, они делали набеги на земли союзников римского народа, нападали на одиночных воинов, обозных служителей, купцов. А однажды они разграбили целый торговый караван, который проходил через их владения, и при этом перебили всех торговцев и всю охрану.
   Когда Марций приблизился к Астапе, испанцы задумали гнусное преступление против себя самих и своих близких. Они сносят на площадь все ценное, что было у них в домах и в храмах богов, поверх этой груды сажают жен и детей, а вокруг наваливают дрова и хворост. Затем правитель города отбирает пятьдесят молодых воинов и дает им такой наказ:


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Поделиться ссылкой на выделенное