Тит Ливий.

Война с Ганнибалом

(страница 18 из 26)

скачать книгу бесплатно



   Марцелл выступил с зимних квартир, как только пробились всходы в полях и поднялась на лугах трава, иначе говоря – появился подножный корм для коней. Места в середине Апулии открытые, засады здесь невозможны, и Ганнибал принялся отходить к лесам. Марцелл следовал за ним по пятам, лагерь разбивал рядом с неприятельским и, едва натянув палатки и насыпав вал, выстраивал легионы к бою. Пуниец высылал вперед конницу и легкую пехоту, завязывал короткие стычки, не ит большого сражения отказывался. Однажды Марцелл настиг врага ночью на марше. Завидев римлян, карфагеняне сразу начали разбивать лагерь, но римляне нападали со всех сторон; пришлось оставить работы и сражаться. Битва началась утром и длилась до вечера, тем не менее решительного успеха ни та, ни другая сторона не достигла.
   Назавтра, чуть рассвело, Марцелл снова построил своих в боевую линию. На этот раз и пунийцы были намерены сражаться. Ганнибал произнес длинную речь, напоминал солдатам о Каннах и Тразименском озере, призывал их укротить высокомерие противника.
   – Что ж это, в самом деле! – восклицал он. – Нас теснят день и ночь, не дают покоя в пути, не дают поставить лагерь, не дают оглядеться и отдышаться! Что ни утро, мы видим на небе восходящее солнце, а на земле – римлян в боевом порядке! Проучим же их, как полагается, – вперед они будут тише и спокойнее!
   Карфагенянам надоела и опротивела дерзкая настойчивость римлян, и полководцу нетрудно было их разжечь. С яростью ринулись они в сражение и бились, не остывая, больше двух часов. Правое крыло римлян (его занимали союзники) отступило. Марцелл вывел подкрепления – восемнадцатый легион, но легионеры не спешили занять место отступавших в беспорядке союзников, и замешательство перекинулось и в центр, и на левый фланг; страх победил стыд, и римляне бежали.
   До двух тысяч семисот человек было убито, и шесть боевых знамен достались врагу.
   Вернувшись на стоянку, Урцелл обратился к воинам с такою гневною речью, что она показалась им горше самого поражения.
   – Слава бессмертным богам, – сказал он, – что пуниец гнал вас только до вала и до ворот, – он мог бы гнать вас и до палаток, и вы бы бросили лагерь в том же слепом страхе, в каком бросили свое место в строю! Откуда он, этот страх? Вы что, злбыли, с кем сражаетесь? Вы сражаетесь с врагом, которого бил:* всё прошлое лето, который отступал перед вами все последние дни, которого вы измотали мелкими схватками, которому еще вчера не давали шевельнуться свободно. Что же переменилось за эти сутки? Может быть, вас стало меньше или неприятелей больше? Нет, не в этом дело, переменились вы сами – лишь тела у вас прежние да оружие, а души другие. Иначе разве увидел бы пуниец ваши спины, разве отнял бы у вас знамена?
   Тут поднялся крик, чтобы он простил им этот день, чтобы испытал их снова, когда захочет.
   – Да, – заключил Марцелл, – я вас испытаю, и не когда-нибудь, а завтра, чтобы вы победили и победителями просили прощения у вашего полководца!
   Союзническим когортам, которые потеряли знамена, он велел выдать ячмень вместо пшеницы [80 - Такая перемена в солдатском пайке была обычным наказанием за трусость.], центурионам манипулов, потерпевших тот же позорный урон, приказано было отстегнуть мечи и снять пояса.
На этом сходка закончилась. Воины признавались друг другу, что осрамили их и опозорили по заслугам, и что не было в этот день во всем войске ни одного настоящего мужчины, кроме Марцелла, и что позор надо смыть либо смертью, либо блестящею победой. Назавтра все явились к палатке Марцелла в полной боевой готовности. Командующий сообщил, что в первом ряду поставит зачинщиков бегства и когорты, потерявшие свои знамена. Но сражаться, продолжал он, все должны с одинаковым упорством, чтобы нынешние радостные вести пришли в Рим раньше вчерашних, печальных. Еще он сказал, что надо хорошо поесть, чтобы не обессилеть в битве, если она затянется надолго.
   Когда Ганнибалу доложили, что римляне опять строятся в боевой порядок, он воскликнул:
   – Этот человек не способен мириться с судьбою, какая бы она ни была, несчастная или счастливая, все равно! Если он в выигрыше, то бешено наседает побежденному на плечи, если в проигрыше – старается схватить победителя за горло!
   С обеих сторон сражались намного более ожесточенно, чем накануне. На левом крыле у римлян были когорты, опозоренные вчерашней потерею, на правом – восемнадцатый легион; флангами командовали легаты Марцелла, себе же он выбрал центр, чтобы лучше видеть все происходящее собственными глазами и вовремя ободрить или пристыдить солдат. Положение долго оставалось неопределенным, и Ганнибал распорядился выпустить вперед слонов. В первую минуту римляне растерялись и дрогнули; те, кто был ближе к слонам, повернули вспять и, заражая своим испугом соседей, расстроили боевую линию.
   Бегство разлилось бы гораздо шире, если бы не военный трибун Гай Децим Флав. Он схватил знамя первого манипула копейщиков, и весь манипул ринулся следом. Примчавшись к тому месту, где сгрудились слоны, Децим приказывает метать в них копья и дротики. Никто не промахнулся, потому что расстояние было ничтожное, а цель необъятно большая. Раненые животные тут же бросились назад, увлекая за собою и невредимых. Теперь уже не один манипул, но каждый воин, который оказывался вровень с бегущими слонами, метал в них копье.
   Взбесившиеся от боли животные стали топтать своих и погубили куда больше людей, чем перед этим у римлян, потому что вожак, который сидит у слона на спине и направляет его шаги, – погонщик куда менее искусный, чем страх, засевший у зверя в сердце. Римская пехота уже без труда довершила то, что начали слоны.
   На бегущего неприятеля Марцелл бросает конницу, и она гонит пунийцев вплоть до самого лагеря. А в довершение всех бед случилось так, что два раненых слона повалились как раз в воротах, и беглецам пришлось перебираться через ров и через вал. Тут-то их и погибло всего больше. Враги потеряли до восьми тысяч воинов и пятерых слонов. Впрочем, и римляне заплатили за победу кровью: в легионах пало тысяча семьсот бойцов, у союзников – тысяча триста.
   В ту же ночь Ганнибал снялся с лагеря. Марцелл не мог его преследовать из-за множества раненых.


   Квинт Фабий Максим подступил к Таренту и расположился у самого входа в гавань, напротив крепости. На римские военные корабли, которые здесь стояли, оберегая крепость с моря, он нагрузил осадные машины и снасти, а также катапульты, баллисты и метательные снаряды всех видов. К морскому штурму были изготовлены и грузовые суда: одним предстояло везти к стенам машины и лестницы, другим – принять на борт воинов, которые бы издали обстреливали защитников города.
   Но не эти труды привели Фабия к желанному успеху, а, скорее, ничтожная случайность, сама по себе едва заслуживающая упоминания. В пунийском гарнизоне, который караулил Тарент, был отряд бруттиев. Начальник отряда влюбился в одну женщину, тарентинку, а ее брат служил в войске у Фабия. В каком-то из писем сестра похвасталась ему любовью богатого и знатного чужеземца, и брат подумал: нельзя ли с помощью сестры воздействовать на влюбленного так, чтобы это было полезно римлянам? Своими мыслями он поделился с консулом, и тот велел ему проникнуть в Тарент под видом перебежчика. Он сумел сдружиться с бруттием, узнал его нрав и сперва осторожно, обиняками, а потом и напрямик предложил ему изменить пунийцам. Бруттий согласился. Обо всем договорившись и условившись, воин Фабия выбрался ночью из города и сообщил консулу, как он выполнил его поручение и как надо действовать.
   Когда настал назначенный бруттием срок, Фабий в первую стражу ночи подал знак римлянам в крепости, а сам двинулся в обход всей гавани и засел у восточной стены Тарента. После этого загремели трубы разом и в крепости, и у входа в гавань, и на кораблях со стороны открытого моря. Шум и тревога были умышленные и ложные, потому что настоящая опасность грозила совсем не оттуда, но та-рентинец Демократ, командовавший обороной восточной стены, решил, что медлить нельзя: вокруг него все спокойно, а из других кварталов доносится такой крик, какой бывает лишь тогда, когда неприятель ворвется в осажденный город, а это значит, что начался штурм и, быть может, римский консул уже в Таренте! Коротко говоря, Демократ поспешно повел своих людей к крепости, откуда летели особенно громкие и страшные крики.
   Фабий ждал молча и неподвижно. Он слышал, как начальники у врага поднимают солдат и приказывают брать оружие, слышал топот ног и звяканье железа. Когда же все звуки стихли, он понял, что обман удался и караульные ушли. Тут консул велит нести лестницы к месту, которое заранее указал бруттий (эту часть стены охранял отряд его соплеменников). Римляне легко взбираются наверх – бруттий сами им помогали, – спускаются в город и первым делом выламывают ближайшие ворота, через которые входят все остальные воины Фабия. Теперь подняли крик и они, но весь гарнизон собрался у крепости и у гавани, и, не встретив нигде сопротивления, они достигли рыночной площади; только здесь завязался первый бой.
   Впрочем, он же был и последним. Ни мужеством, ни оружием, ни военною выучкой, ни силою тарентинцы не могли равняться с римлянами. Едва метнув копья и даже не обнажив мечей, они бежали и рассеялись по знакомым улицам, попрятались у себя или у друзей. Двое предводителей, Никон и Демократ, погибли, храбро сопротивляясь. Филемен, который первый задумал сдать Тарент Ганнибалу, ускакал; немного спустя нашли его лошадь без седока, а тело Филемена так и не нашли; вероятно, он утопился в колодце.
   Начальника карфагенского гарнизона связывали с Фабием узы старинного, наследственного гостеприимства. Вспомнив о них, карфагенянин искал консула, безоружный, но по пути был убит каким-то солдатом. И вообще убивали всех подряд – карфагенян и тарентинцев, без разбору. Погибли и многие бруттии – то ли по ошибке, то ли по давней ненависти к ним римлян, то ли потому, наконец, что победители, желая быть обязанными своею победою лишь собственной отваге, а не чужой измене, избавлялись от неприятных свидетелей.
   Насытившись резнею, принялись грабить город. Говорят, что рабов захватили тридцать тысяч, серебра в чеканной монете и в различных изделиях – без веса и меры, золота – больше тысячи килограммов, статуй и картин – почти столько же, сколько в Сиракузах. Со статуями, однако же, Фабий распорядился более великодушно, чем Марцелл в Сиракузах. Когда прислужник, составлявший опись добычи, спросил консула, как поступить с исполинскими изваяниями небожителей – все они почему-то были изображены в воинских доспехах, – Фабий ответил:
   – Разгневанных богов оставим тарентинцам.
   Стену, которую пунийцы возвели перед крепостью, Фабий приказал разрушить до основания.
   Узнав, что римляне осаждают Тарент, Ганнибал поспешил на выручку, но дорогою получил известие, что все уже кончено.
   – И у римлян есть свой Ганнибал, – сказал он тогда. – Как мы взяли Тарент, так его и потеряли – через хитрость и измену.
   Чтобы никто не подумал, будто он убегает от Фабия, Ганнибал разбил лагерь в семи или восьми километрах от города и простоял несколько дней, а затем отошел к Мета-понту. Из Метапонта он отправил двух тамошних граждан к Фабию с письмом якобы от имени первых людей города, которые вызывались сдать Метапонт вместе с карфагенским караульным отрядом, если консул простит им все прежнее [81 - То есть измену Риму и переход на сторону карфагенян.]. Фабий не заподозрил обмана и в ответном письме назначил день, в который прибудет с войском к Метапонту. Письмо это, конечно, попало прямо в руки к пунийцу. Заранее предвкушая, как он поймает в ловушку самого Фабия – осторожного из осторожных! – Ганнибал устроил засаду невдалеке от Метапонта. Но Фабий перед выступлением из Тарента гадал по священным курам, и птицы дважды подряд отказались от корма. Тогда принесли жертву богам, и жрец, рассмотрев внутренности, объявил, что консул должен остерегаться вражеского коварства и засады.
   В назначенный день Фабий не явился. Те же гонцы пришли к нему снова и просили не мешкать. Они были схвачены и под страхом пытки во всем признались.


   Публий Сципион в Испании всю зиму употребил на то, чтобы завязать добрые отношения с варварскими племенами. Он безвозмездно возвращал им пленных и заложников, не скупился на подарки. Весною его старания принесли первые плоды. В римский лагерь приехал известный вождь Эдескон – и не только потому, что его жена и дети были среди заложников, захваченных в Новом Карфагене, но и повинуясь общему движению умов, которое всю Испанию отдалило от карфагенян и сближало с римлянами.
   По той же причине и Мандоний с Индибилисом, вожди Илергетов, покинули лагерь Гасдрубала Барки и увели всех своих соплеменников. Гасдрубал видел, что его силы тают с такою же быстротой, с какою растут силы неприятеля, и хотел сразиться как можно скорее. Того же самого хотел и Сципион: хотя приток новых союзников внушал ему все большую в себе уверенность, он по-прежнему опасался встречи со всеми тремя карфагенскими полководцами сразу и надеялся разбить их поодиночке. А на случай неожиданного и неблагоприятного оборота событий он увеличил свое войско вот каким образом. Флот пунийцев ушел от испанского берега, и, стало быть, у римлян тоже не было нужды в судах. Сципион поставил корабли в Тарраконскои гавани, а моряков зачислил в пехоту, вооружив их тем оружием, которое было захвачено на складах в Новом Карфагене.
   В начале весны Сципион выступил из Тарракона (к этому времени Гай Лелий, без которого он не хотел начинать кампанию, успел вернуться из Рима). По пути к югу, на земле какого-то из союзных племен, его встретили Индибилис и Мандоний. Индибилис говорил за обоих и совсем не на варварский лад. Он не хвастался изменою пунийцам, а, скорее, пытался оправдаться, ссылаясь на обстоятельства. – Прежние союзники ненавидят перебежчика, – говорил он, – иначе и быть не может, однако ж и новые глядят на него с подозрением, я это хорошо понимаю. Но за всю нашу верность карфагеняне платили нам, илергетам, высокомерием, необузданною алчностью и всевозможными обидами. Так что и прежде мы были с ними лишь телом, а душою – с теми, кто чтит право и справедливость. Мы просим тебя об одном – чтобы наш переход на твою сторону ты не поставил нам ни в укор, ни в заслугу. Скоро ты узнаешь нас на деле и тогда оценишь по достоинству.
   Римский командующий отвечал, что так именно он и поступит. Потом вождям илергетов привели их жен и детей, и они обнялись и плакали от радости. На другой день новый союз был скреплен взаимными клятвами, и испанцы отбыли за своим войском.
   Лагерь Гасдрубала находился невдалеке от города Бекулы. Впереди были расставлены конные сторожевые посты. Римляне еще не выбрали места для стоянки, а их легкая пехота уже напала на карфагенских конников, загнала врага в лагерь и только что сама не ворвалась следом. Эта первая схватка ясно показала, каково расположение духа и решимость каждой из сторон. Ночью Гасдрубал поднялся на холм с ровною, плоской макушкой и Крутыми, обрывистыми склонами; позади холма текла река. Ближе к подошве был просторный и тоже ровный, но слегка покатый уступ, тоже круто обрывавшийся вниз.
   Утром римляне построились в боевой порядок перед своим лагерем, а Гасдрубал выслал с вершины на уступ нумидийскую конницу и отряд балеар-ских и африканских пехотинцев. Сципион, объезжая ряды, говорил, что неприятель заранее отказался от надежды победить в открытом поле и полагается не на мужество и не на оружие, а лишь на силу позиции. Но стены Нового Карфагена были выше, и все-таки римский воин на них взобрался! Пусть враги заняли вершины – тем труднее будет им бежать, скатываясь с кручи. Впрочем, и эта дорога к бегству будет для них закрыта! Одна когорта заняла выход из речной долины, другая перерезала тропу, которая пролегает по склону холма и ведет из города в поле.
   С теми воинами, что накануне сбили и рассеяли вражеских всадников, Сципион двинулся против легкой пехоты, на уступе. Балеарцы и африканцы засыпали их дротиками, копьями, стрелами, а римляне отвечали градом камней, разбросанных повсюду и очень удобных по размеру и весу; камни метали не только воины, но и целая толпа обозных рабов, которая шла с ними вместе. Упорство римлян и опыт, приобретенный в штурме городских и крепостных стен, одолели все трудности. Едва только первые выбрались на уступ и почувствовали под ногою ровную почву, они обратили врагов в бегство: те были привычны лишь к дальнему бою, рукопашной же схватки выдержать не могли. Положив немалое число неприятелей на месте, римляне оттеснили остальных ко второй линии обороны – к макушке холма. Приказав продолжать атаку, Сципион спустился, разделил воинов, которые в ожидании стояли у подножия, и половину дал Лелию, чтобы он обошел холм справа и отыскал подъем, сравнительно удобный, а сам со второю половиною сделал небольшой обход влево и ударил Гасдрубалу во фланг.
   Пунийцы смешались, не зная, как повернуть ряды, чтобы одновременно отразить и натиск с фронта, и удар Сципиона. В разгар замешательства подоспел Лелий. Карфагеняне метнулись назад, чтобы обезопасить тыл, и, мгновенно этим воспользовавшись, поднялись на вершину те, кто атаковал, в лоб: пока противник держал строй, они были бессильны одолеть кручу, тем более что по краю ее, перед знаменами, стояли слоны. Теперь пунийцы уже не сопротивлялись, и битва превратилась в побоище. Погибших было не меньше восьми тысяч.
   Гасдрубал еще до начала сражения вынес из лагеря казну и увел часть слонов. Собравши всех, кто спасся бегством, он отступил к реке Тагу, прошел какое-то расстояние вдоль нее, потом повернул к Пиренеям.
   Вражеский лагерь Сципион отдал на разграбление солдатам. В плен попали десять тысяч пехотинцев и две тысячи конников. Испанцев Сципион отпустил по домам без выкупа, африканцев велел продать в рабство. Толпа испанцев окружила римского командующего и единодушно провозгласила его царем. Сципион через глашатая потребовал тишины и, когда все умолкли, сказал:
   – Самое дорогое для меня звание – это звание императора, которое дали мне мои воины. Царский же титул, в иных краях почетный, римлянам непереносим и ненавистен. Если вы находите во мне царственный дух и если это достоинство считаете в человеке первым и наивысшим, то оставайтесь при своем суждении, но только – молча: вслух слово «царь» не произносите.
   И даже варвары сумели понять величие этого человека.
   Потом Сципион раздал подарки испанским вождям. Индибилиса он просил взять из добычи три сотни лошадей по собственному выбору.
   Среди пленных африканцев, которых квестор, исполняя приказание главнокомандующего, продавал в рабство, был подросток необычайно красивой наружности. Он сказал квестору, что происходит из царского рода, и его отвели к Сципиону. Сципион осведомился, кто он, откуда и как очутился в воинском лагере. Мальчик объяснил, что он нумидиец и что имя его – Массива. Он сирота и воспитывался у деда, нумидийского царя Галы. В Испанию он попал вместе с дядею, Масиниссой, который привел на помощь карфагенянам нумидийских конников. Дядя строго настрого запретил ему выходить из палатки во время битвы, и он никогда в бою не был. В день сражения на холме он тайно, без ведома Масиниссы, раздобыл оружие, коня и поскакал навстречу неприятелю вместе с другими всадниками. Но конь с поткнулся, сбросил его, и он попал в плен.
   Сципион распорядился тщательно оберегать молодого нумидийца и продолжал заниматься делами. Когда же с делами было покончено, он позвал Массиву к себе в палатку и спросил, хочет ли он вернуться к Масиниссе. Мальчик заплакал от счастья и сказал, что очень хочет. Сципион дал ему золотое кольцо, тунику с широкою пурпурною полосой [82 - И то и другое – знаки достоинства сенаторского сословия в Риме.], испанский плащ, золотую застежку и коня в богатом уборе и приказал десятку конников провожать подростка до тех пор, покуда он сам их не отпустит.
   Преследовать Гасдрубала Сципион не стал, предполагая, что тот может соединиться с Магоном и другим Гасдруба-лом. Так оно и случилось. Карфагенские командующие держали совет, как продолжать войну. Все признали, что Сципиону удалось привлечь на свою сторону Испанию и что единственный способ прекратить измены среди испанских солдат – это увести их либо в самые отдаленные от римлян области полуострова, либо, еще лучше, за Пиренеи. А стало быть, Гасдрубал Барка должен идти в Италию, на подмогу к Ганнибалу, не только потому, что центр всей войны там, и не потому только, что такова воля сената в Карфагене, но и потому, что иначе его армия распадется и развалится сама собой. Решено было также, что Магон передаст свое войско Гасдрубалу, сыну Гисгона, и с большою суммою денег переправится на Балеарские острова вербовать наемников, а. Гасдрубал, сын Гисгона, уйдет в глубь Лузитании, чтобы избегнуть всякого соприкосновения с римлянами. Маси ниссе с тремя тысячами отборной конницы поручили оказывать помощь союзникам и разорять города и земли тех народов, что поддерживают римлян.


   В Риме слава Сципиона затмила успехи всех прочих полководцев, даже Фабия Максима, отнявшего у Ганнибала Тарент. Что же касается Марцелла, то о нем молва была и вовсе дурная. После второго удачного сражения с Ганнибалом он расположился с войском в Венусии, на краю Апулии, и провел там все лето. Народный трибун Гай Публиций Бйбул, давний и непримиримый враг Марцелла, при всяком удобном случае восстанавливал против него народ, обвиняя Марцелла в преступном, умышленном бездействии и требуя отрешить его от командования. Марцелл приехал в Рим, чтобы ответить на обвинения Бибула. Одновременно прибыл в столицу консул Квинт Фульвий, потому что уже настал срок консульских выборов.
   На разбирательство дела собралось несметное множество людей из всех сословий. Гай Бибул нападал не только на Марцелла, но вообще на знать. По вине знатных, восклицал он, из-за их коварства и медлительности Ганнибал уже десятый год в Италии. Власть Марцеллу всякий раз продлевают и продлевают – и вот результат: войско его было разгромлено дважды и все лето просидело в Венусии, под крышей! Марцелл возражал немногословно – он просто перечислил свои подвиги, – но речь его произвела такое впечатление, что Бибул остался в полном одиночестве. А на другой день были консульские выборы, и римляне избрали Марцелла консулом – в пятый раз. Товарищем его по должности сделался Тит Квинтий Криспин.




   Еще в конце минувшего года явились послы из Тарента просить мира и разрешения вновь жить свободно, по собственным законам. Сенат ответил им, что их просьба будет рассмотрена позже, в присутствии Квинта Фабия Максима, покорителя Тарента. Вернувшись в Рим, Фабий выступил самым горячим защитником тех самых недавних врагов, которых вернул к покорности силою оружия. Но многие сенаторы были настроены непреклонно и говорили, что вина тарентинцев нисколько не меньше, чем жителей Капуи, а значит, и наказания они заслуживают одинакового. Решение было принято такое: поставить в Таренте караульный отряд, из города никого не выпускать и все дело рассмотреть еще раз – впоследствии, когда в Италии будет более спокойно.
   Одновременно обсуждался образ действий Марка Ливия, начальника тарентской крепости. Одни настаивали на том, что Тарент был предан пунийцам из-за его беспечности и малодушия, другие – на том, что лишь благодаря Ливию удалось римлянам вернуть Тарент, ибо пять лет он без устали оборонял крепость. Однако большинство сенаторов считало, что подобными вопросами заниматься должны цензоры, а не сенат. Присоединяясь к их мнению, Фабий Максим язвительно заметил:
   – Впрочем, друзья Ливия правы: Тарент действительно возвращен его заслугами и трудами. Потому что, не потеряй Ливии Тарента, этот город вообще не пришлось бы возвращать.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Поделиться ссылкой на выделенное