Надежда Тэффи.

Горы

(страница 1 из 2)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Надежда Тэффи
|
|  Горы
 -------

   – Зачем же нам ехать в Италию, когда мы преспокойно можем поехать в Испанию?
   Я посмотрела Софье Ивановне прямо в глаза и отвечала спокойно:
   – А зачем нам ехать в Испанию, когда мы преспокойно можем поехать в Швейцарию?
   – А зачем нас понесет в Швейцарию, – подхватила она, – когда мы преспокойно можем поехать на Кавказ?
   Я прекрасно понимала, в чем дело.
   Дело было в том, что Софья Ивановна только что разбила любимую чашку и ей нужно было сорвать на ком-нибудь сердце. Не желая служить ее низменным инстинктам, я решила убить ее сразу своей кротостью.
   – Да, друг мой? Вы хотите ехать на Кавказ?
   Что ж – я очень рада.
   Ей не хотелось на Кавказ. Она чуть не плакала со злости и говорила дрожащим голосом, надеясь вызвать меня на протест:
   – Поедем по Военно-Грузинской дороге. Вы ведь не видели ничего подобного. Мне-то все равно, но вам это, конечно, страшно интересно.
   Я кротко улыбалась, и через три дня мы поехали. От Петербурга до Кавказа – стоит ли описывать наше путешествие? Потеряли один зонтик, одну картонку, два пледа, один кошелек, одну фальшивую косу, одну квитанцию от багажа, три полотенца и восемнадцать рублей деньгами. Словом, доехали благополучно. Во Владикавказе поели на вокзале шашлыку и пошли на базар нанимать коляску до Млет и обратно.
   На базаре оказалась всего одна коляска; на козлах сидел бородатый русский мужик и зевал, крестя рот.
   Софья Ивановна деловито отстранила меня локтем и сказала мужику:
   – До Млет и обратно коляску четверкой, сколько возьмешь?
   – До Мле-ет? – он презрительно улыбнулся. – Цена известная – тридцать пять рублей.
   – Нечего, нечего! Больше сорока не дам! Я дернула Софью Ивановну за рукав. Она оглянулась сердито.
   – Оставьте, пожалуйста. Вы вечно везде переплачиваете! Меня предупреждали, чтобы я больше сорока не давала.
   Но ямщик стоял на своем.
   – Ищите другого. Может, какой дурак и повезет дешевле, а я не могу. Как я цену с вас не ломил, а по-божески сказал, что тридцать пять, так нужно тоже и совесть иметь.
   – А я больше сорока не дам!
   Не знаю, чем бы дело кончилось, если бы я не вмешалась. Вероятно, они никогда бы не сговорились. Но мне очень понравился ямщик; он так подходил к нашей компании, что было жаль его упускать.
   Я схватила Софью Ивановну за руку и громко закричала:
   – Ради Бога, молчите! Он уже согласен.
Ямщик, голубчик! Барыня согласна! Подавай скорей лошадей к вокзалу.
   Но тут снова вышла история. Ямщик сказал, что должен нам дать задаток, а то мы его надуем и возьмем другого. А Софья Ивановна обиделась и выразила уверенность, что надует-то именно он и поедет с другими, и поэтому он должен взять с нас задаток. Я с трудом помирила их, взяв с каждого в свою пользу, пока что, по три рубля.
   После долгих сборов, ссор и разговоров мы наконец выехали, остро ненавидя друг друга, ямщика и всю четвертку лошадей.


   – Феерично! Феерично! – кудахтает Софья Ивановна. – Скалы, а наверху – вершины! Нет, вы себе представить не можете, какая это красота!
   – Чего же мне представлять, – говорю я, – раз я все это вижу собственными глазами.
   . – Ах, вы не понимаете, это феерично. Я много видала красивого, ездила морем. Это было тоже феерично, но даже на море нет ничего подобного!
   – Чего нет, гор-то?
   – Ах, ничего нет. И потом на море я бываю больна – у меня делается мертвая зыбь… Ямщик! Ямщик, что это за гора?
   – Пронеси Господи, – мрачно раздается с козел.
   – Ах, опять «Пронеси Господи», это он уже пятый раз говорит… Быть не может, чтобы все скалы так назывались… Ямщик! Ямщик! Что это за ручей?
   – Терек.
   – Ах! Терек! «Плещет мутный вал»! Ямщик! Ямщик! Где мутный вал? А это что за гора?
   – Пронеси Господи.
   – Опять! Да тут хоть и не молись, все равно пронесет, – гладкое место.
   Ямщик презрительно подергивает плечом. Он человек русский и с глубоким презрением относится к Кавказу. Глядя на скалы, крутит головой с таким видом, точно хочет сказать: «И нагородили же зря всякой всячины. Затейники! Делать, мол, вам нечего».
   Ужасно уж он был некстати в этой обстановке. Такому мужику нужно ходить по гладкому месту, пахать да боронить. А тут едет бедняга, внизу пропасть, сверху камень висит, справа – «Пронеси Господи», слева – «Пронеси Господи», сзади – «Пронеси Господи». Тьфу!
   Настроение у него, по-видимому, невеселое, да и страх порой пробирает, но из чувства собственного достоинства он старательно прячет его «под маской наружного холода».
   Вот мы и в Дарьяльском ущелье.
   Воздушный железный мостик, легкий и звонкий, перекинут с одного берега на другой. Терек весь кипит и бурлит и сердито бросает нам в лицо холодную белую пену. Мостик дрожит. Голова кружится. Вода глухо ревет. Сотни огромных водяных колес крутятся и вертятся, точно торопятся выполнить какой-то спешный и важный заказ. Эдакая бестолочь!
   Чувство удовольствия, тайного торжества и победы сладко пробегает по нервам: мы на другом берегу. Я смотрю, улыбаясь, как бесятся злые волны, и думаю:
   – Злись себе сколько влезет – а я все-таки переехала!
   – Чертов мост! – заявляет ямщик таким тоном, что моя спутница даже обижается:
   – Il se permet trop! [1 - Он себе слишком много позволяет! (фр.)]
   Мимо нас, тяжело громыхая, пронеслась огромная карета, запряженная четверкой лошадей. На козлах благодушно улыбающийся кучер и облаченный в черкесский костюм, весело дудящий в рожок кондуктор.
   Из необычайно маленьких окошечек кареты торчала чья-то рука и совершенно стиснутый локтем этой руки большой сизый нос. С другой стороны не то козырек фуражки, не то чье-то оторванное ухо. На запятках, покрытые, словно ковром из солдатского сукна, густым слоем пыли, копошились какие-то живые существа. Вернее, полуживые. Лица их были плотно прижаты к кузову кареты, спины подпирались чемоданами. Чуть-чуть двигались только какие-то странные седые отростки, похожие на человеческие руки. В общем, существа эти напоминали жуков, приколотых булавкою к пробке.
   – Почтовый обнимусь, – пояснил ямщик, когда карета скорби промчалась мимо, обдав нас густым и тяжелым облаком пыли.
   Много интересного узнала я об этом странном сооружении. Более всего удивил меня новый и оригинальный принцип его: чем дороже платит пассажир, тем хуже ему ехать. Лучше всего чувствуют себя кучер и кондуктор. Они дышат свежим воздухом, любуются природой, трубят в рожок и вдобавок получают жалованье.
   Пассажир второго класса, заплативший за проезд, помещается на запятках. Но он может иногда пошевелить вбок рукою, может свободно вылететь на крутом повороте и, приложив некоторое старание, может также увидеть клочок неба над своей головой, когда отчаяние охватит его душу и он захочет ободрить себя молитвой.
   Пассажиру первого класса – самого дорогого – приходится хуже всех. Он ничего не видит, ничего не слышит, совершенно лишен воздуха и, как Иона во чреве китовом, ждет сладостного момента, когда «обнимусь» изрыгнет его на какой-нибудь станции.
   Я потом видела этих несчастных на остановках. Они качались на ногах, испуганно щурились от света и все дышали, дышали, дышали… Они напоминали мне подводный корабль «Наутилус» Жюля Верна, который выплывал раз в месяц на поверхность моря и, причалив к «туземным» островам, запасался свежим воздухом.
   Рекомендую путешествие в омнибусе для особ, ненавидящих природу и не желающих бросить на нее ни одного, даже равнодушного, даже негодующего взгляда. (Бери билет второго класса.)
   Рекомендую путешествие в омнибусе также для особ, которые органически не выносят свободы движений и свежего воздуха. (Бери билет первого класса.)
   Если вы едете на вольных, в обыкновенной коляске, то как ни отворачивайтесь, как ни прячьтесь, а все равно что-нибудь да увидите. Ненароком – а увидите. В почтовом же омнибусе вы гарантированы вполне от всяких, раздражающих взор ваш, картин. Локоть соседа, нос визави, спинка кареты, собственная ладонь, если вам повезет и удастся поднять руку, – этим исчерпаются все зрительные впечатления, какими подарит вас Военно-Грузинская дорога.


   – Замок царицы Тамары, – тычет ямщик кнутом куда-то в пространство.
   – Ах! Какая красота, – всколыхнулась моя спутница, – феерично! Буквально феерично! И как все хорошо сохранилось… Четыре башни… Окошечки такие чистенькие… «Ценою жизни ночь мою!…» Ах, Тамара, Тамара!
   – Это вы, между прочим, из Клеопатры, а не из Тамары, – замечаю я.
   – Ах, это безразлично… Раз их maniéres de si conduire [2 - Манеры вести себя (фр.).] так похожи… Дивный замок! Скажи, ты помнишь ли еще свою царицу? – И она запела тоненьким фальшивым голоском:
   Не плачь, дитя, не плачь напрасно.
   Твоя слеза совсем напрасно
   Куда не надо упадет!…
   – Феерично! Феерично!
   – Да вы, барыня, совсем не туда смотрите, – удивляется ямщик. – Это вон с четырьмя башнями казацкий пост; недавно выстроен. А замок там, на горе. Ишь – камушки торчат.
   Мы сконфуженно смолкаем.
   От замка царицы Тамары осталась одна дыра с каемочкой. Мы объезжаем скалу и, повернув головы, долго смотрим на развалины.
   Прескверное было жилище.
   – У моей скотницы более комфортабельная изба, – замечает моя спутница.
   И потом, покойнице было очень неудобно сталкивать с этой скалы своих поклонников – здесь недостаточно круто, и приходилось несколько сажен бежать сзади и подталкивать их в спину. Утопить их тоже было трудненько. Терек слишком далеко, и если им и удавалось скатиться вниз, то для того, чтобы утонуть, нужно было порядочное пространство отмахать пешком. Или, может быть, Тамара сама волокла их по камням. Работа не легкая.
   Моя спутница даже вздохнула по этому поводу:
   – Tout n'est pas rose dans le métier! [3 - У каждой розы есть свое ремесло! (фр.)]
   И потом, обратившись к ямщику, полюбопытствовала:
   – Скажи, любезный, что же она, действительно… женщина была?…
   Дорога снова круто поворачивает, и снова тоненький, хрупкий мостик робко перекидывается через поток.
   Он весь звенит и дрожит, словно от страха, словно хочет сказать нам: «Уж не знаю, доведу ли я вас до того берега…»
   – Ямщик, – спрашивает моя спутница, – а где же будем ночевать?
   – Да уж нужно до Казбека добраться, а завтра рано утром выедем и к обеду в Млетах будем.

 //-- * * * --// 

   Млеты – конечный пункт нашего путешествия. Далее, как нам говорили, горы уже не так красивы и после Дарьяльского ущелья представляют мало интересного. Из Млет мы вернемся тою же дорогой во Владикавказ.
   – А хорошие ли там комнаты для ночлега? – спрашиваю я.
   – Еще б те нет! На каждой станции три отделения: одно для дам, одно для мужчин и одно для генералов.
   – У вас на Кавказе, голубчик, генералы, верно, третьим полом считаются? -
   Ямщик не отвечает. Мимо нас с грохотом, треском и трубным звуком проносится «карета скорби». Долго потом через клубы пыли чудятся нам какие-то сдавленные стоны, мольбы и насмешливый хохот. Меня охватывает такое настроение, будто мы увидели проклятого «летучего голландца», и раздавшиеся затем слова ямщика «гроза будет» кажутся мне прямым последствием зловещей встречи.
   Начинает темнеть. Лиловые тучи медленно опускаются на широкие каменные плечи утесов и, тихо покачиваясь, прильнули к ним.
   На станцию «Казбек» мы приехали поздно ночью, продрогшие и промокшие под проливным дождем. Мы действительно нашли хорошие комнаты, удобные постели и порядочный ресторан.
   В столовой уже было несколько путешественников, таких же мокрых и голодных, как мы. Около нас поместился господин с самым туземным носом и таковым же костюмом.
   – Дайте мне что-нибудь, шашлык и что-нибудь, форель, – гордо приказывал он и повторял свое приказание такое бесконечное число раз, что я поняла, что это делалось не без умысла. Он, очевидно, рассчитывал произвести на нас впечатление. И кто знает! Может быть, уже не одно женское сердце погублено и разбито этой властной фразой.
   – Я сказал: что-нибудь, шашлык!
   – Ne le regardez pas [4 - Не смотрите на него (фр.).], – тревожно шепчет мне моя спутница. – Не забывайте, что мы на Военно-Грузинской дороге.
   – А что?
   – А то, что он познакомится с вами, а потом зарежет и ограбит. И очень просто!
   – Так вы думаете, что здешние разбойники такого деликатного воспитания, что не станут резать даму, которой не представлены?
   – Что-нибудь, форель я велел! – и нас обжигает пламенный взгляд.
   – Mais détournez-vous! [5 - Да отвернитесь же! (фр.)] Ах, Боже мой! Если бы не цыпленок, я бы ушла, – мечется на своем месте моя спутница.
   – Велим подать в номер, если вы так боитесь, – решила я.
   Мы встали и пошли вдоль коридора, отыскивая занятую нами комнату.
   Темно. Фонарь, повешенный у входной двери, слабо мерцает вдали. Никого нет, спросить не у кого. Вдруг чьи-то шаги…
   – Извэнитэ, милостивая государыня… Голос знакомый. Мы оборачиваемся.
   – Ай! C'est lui [6 - Это он! (фр.)], – вопит моя спутница. – Голубчик! У меня ничего нет! Денег нет… Я несовершеннолетняя!… Я послала все дочерям… в Москву… по телефону!… Ах, qu'est-ce que je raconte [7 - Что я несу! (фр.)]!…
   – Извэните, милостивая государыня, – спокойно продолжал незнакомец, обращаясь ко мне. – Вы не мармазель Баринская из Киева?
   «Эге! – подумала я. – Понимаю твою военно-грузинскую хитрость. Просто познакомиться хочешь… Ладно же!»
   – Совершенно верно. Я мармазель Баринская из Киева.
   Несколько мгновений испуганного молчания. Затем удивленно-радостный возглас:
   – Нэ правду, врошь! Она брунетка!…
   Подошел слуга со свечой и провел нас в нашу комнату. Восточный незнакомец так и остался с раскрытым ртом и расставленными руками. Я не уверена, что он не стоит там до сих пор…
   По распоряжению ямщика нас разбудили в пять часов утра. Алые лучи только что проснувшегося солнца весело и дерзко били в окошко.
   – Скажите вашему ямщику, что я ему не раба! Когда захочу, тогда и встану! – хриплым, сиплым голосом ворчала моя спутница.
   – Софья Ивановна! – робко убеждаю я, – ведь мы ничего не увидим, если мы выедем поздно.
   Молчание. Затем легкий храп. Проходит полчаса.
   – Ямщик скучает, – раздается тягучий голос за дверью. – Лошади поданы.
   Делать нечего. Софья Ивановна медленно принимается за одевание с видом приговоренного к казни преступника, совершающего свой последний туалет.
   Мы выходим на крыльцо. Странная неожиданная картина представляется нам: все покрыто молочно-белым туманом, покрыто до такой степени, что нам кажется, будто мы не на Кавказе, а где-нибудь в степях Екатеринославской губернии. Ни одной горы не видно. Все гладко и чисто.
   – Вот так пейзаж! – ворчит моя спутница. – Стоило ехать!
   – Как жаль, – вторю я. – И Казбека не увидим.
   – Благодарите Бога, что хоть Терек-то видите.
   Я стараюсь как-нибудь примириться с разочарованием.
   – Не правда ли, какое чудное широкое шоссе! – говорю я.
   – Ну уж, нашли тоже! Вот, говорят, китайская стена. Вот что я называю шириной: двенадцать колесниц разъехаться не могут!
   Я не отвечаю, и мы обе едем молча.
   Туман начал алеть и таять. Робко, стыдливо, словно сдернувшие чадру восточные красавицы, проглянули силуэты гор. Показались местами розово-серебристые вершины.
   – Сегодня ночью в горах снег выпал, – говорит ямщик.
   Солнце поднимается выше, посылает лучи горячее… Вот они, горы! И не такие, как вчера: они стали легкие, воздушные, чистые в девственно белых покрывалах, словно надетых для утренней молитвы.
   – Какой обман зрения, – рассуждает моя спутница. – Смотришь на гору – кажется, совсем близко, а подъедешь, видишь, что и в самом деле близко…
   – Ужасно, ужасно, – машинально отвечаю я. Посреди дороги нас ждет сюрприз. Наш сердитый
   спутник – Терек – внезапно поворачивает и, глухо ворча, уходит от нас направо в ущелье. А через несколько времени нас встречает другая речка, тоже бурная, но уже и как-то веселее.
   – Это ихняя Рагва-река, – поясняет ямщик с непередаваемым презрением.
   Мы поднимаемся все выше и выше. Скоро достигнем самого высокого пункта Военно-Грузинской дороги – Крестового перевала. Здесь часто бывают обвалы. На самых опасных местах устроены туннели, предохраняющие от падающих камней, а зимой – от сползающих сверху снеговых глыб.
   Вот дорога внезапно делается вдвое уже. Слева над пропастью вбиты сваи и положены доски. Сверху навис огромный расколовшийся камень. Сбоку у дороги прибит флаг.
   Ямщик остановил лошадей и стал благодушествовать, сгоняя мух с лошадиных хвостов.
   – Что это за место, голубчик? – спрашиваю я. – Зачем здесь доска?
   – А тут недавно скала сверху упала, – отвечает он, ласково улыбаясь. – Да вон полшаши отколотило. Все туда вниз полетело.
   Мы начинаем чувствовать себя скверно.
   – А флаг здесь зачем?
   – А просто для обозначения опасного места. Чтоб, значит, проезжали скорей, что ли.
   – Так зачем же ты остановился, несчастный!
   – А мы и всегда так. Чтоб лошади передохнули. Потому здесь, значит, ровно полдороги будет.
   Моя спутница произносит скороговоркой несколько удивительных слов, заключающих в себе одновременно и краткое определение умственных способностей нашего возницы, и какие-то загадочные обещания по его адресу.
   Он как будто только этого и ждал и, с большим интересом выслушав ее, дернул вожжи и погнал лошадей.


   Вот и Крестовый перевал. Справа – отвесная скала, слева – пропасть. На дне ее весело серебрится и вьется измятою лентой «ихняя» Арагва. Мы поднялись так высоко, что до нас даже не долетает шум. Кое-где по склонам мелькают маленькие селения. Видно, как ползают по горам крошки люди, собирая траву для своих стад.
   Немножко ниже нас, над обрывом проносится стая птиц и, смешно поджав крылья, ныряет и кувыркается в воздухе. Им просторно, свободно, они высоко над землей. Мы еще выше их, но на земле. Нам тесно, и мы лепимся около отвесной стены.
   – Обидно за человека, – соглашается со мною моя спутница. – И несправедливо со стороны природы отдавать птице такой преферанс.
   Скоро приедем во Млеты. Начинают попадаться навстречу местные жители в телегах самой невероятной конструкции: две плетеные стенки, очень высокие, поставлены на колеса параллельно друг другу. Пролезть между этими стенками может только очень отощавший человек, и то боком. Влезают туда, вероятно, подставляя лестницы, а для того, чтобы попасть на землю, приходится, должно быть, переворачивать затейливый экипаж вверх колесами и вытряхивать пассажиров.
   – Ямщик! – говорит Софья Ивановна, – как ты те горы называл, что около Владикавказа?
   – Данаурские, а потом Дарьяльские, а это вон Крестовый перевал.
   – Гм!… А которые считаются самые красивые? Ямщик на минуту задумывается.
   – Нет, тут лучше. Там и лошадей попоить негде.
   – Да он ровно ничего не понимает! – удивляется, обращаясь ко мне, Софья Ивановна.
   – Вы уж слишком к нему требовательны, – заступаюсь я. – Вы хотите, чтобы он был и географом, и историком, и эстетом, и даже светским causeur'oм [8 - Собеседником (фр.).].
   За Крестовым перевалом мы снова спускаемся. Вся придорожная сторона горы испещрена увековеченными на ней фамилиями туристов. Многие надписи сделаны положительно с опасностью для жизни. Вон над самой пропастью выведено аршинными буквами «Папо», затем два добросовестно выписанных переносных знака и внизу «фъ». Затем мелькают разные «Манечки», «Шурочки», «Пети», реклама велосипедной фирмы и вдруг умиливший мою душу корявый, с лихими выкрутасами «Пыфнутьев с симейством».
   Милый, милый Пыфнутьев! Ты хороший семьянин и, верно, добрый человек. Как жаль, что твое сердце тоже грызет маленькая мышка честолюбия. И в угоду ей пришлось тебе лезть на скалу и, пока «симейство» твое пищало в коляске от восторга и страха, размалевывать мелом выкрутасы ради бессмертия имени своего…
   А теперь, где-нибудь в далеком Кологриве, распивая чаи с мармеладами, вспоминаешь о Военно-Грузинской дороге и пугаешь величием подвига своего какого-нибудь доверчивого бакалейщика.
   «Да, мила голова, не легко было писать-то. Скалы-то треща-ат… Облака-то вокруг головы фрр… фрр… прямо в уши лезут… Как жив остался – не знаю!…»
   В Млетах мы едим «что-нибудь, шашлык» и выходим погулять, пока отдыхают лошади. Млеты – селение большое, на самом берегу Арагвы. К воде, впрочем, подойти очень трудно; нужно пройти большое пространство, заваленное острыми камнями, крупными и мелкими, которые вертятся под ногами, ломают каблуки и заставляют приплясывать от боли, врезываясь в башмаки.
   Черномазые, грязные ребятишки сидят между каменьями и пекут свои круглые, как картошки, головенки на солнце. Я пробую завести сношения с туземцами и подхожу к тоненькой девочке с кудрями, напоминающими шерсть коричневой козы.
   – Скажи, милая, как лучше пройти к реке? Девочка молчит.
   – К Арагве… к Арагве – понимаешь? – делаю я выразительные жесты. Девочка все молчит и смотрит на меня с тихим ужасом, как святой Севастьян на своих палачей…
   Тогда я стараюсь припомнить грузинские слова, но так как ни одного никогда не слышала, то старания мои ни к чему не ведут. Вспомнила только две грузинские фамилии.
   – Девочка, девочка, Бибилошвили, Амарели, Ара-гва?
   Слова подействовали. Девочка вскрикнула: «Кахейтис!» – и, подобрав рубашонку, стремительно пустилась бежать.
   «Не беда, – думаю я. – Все-таки теперь одним словом больше знаю».
   – Эй, мальчик! Бибилошвили, Амарели, Кахейтис, Арагва.
   Я старалась говорить так, чтобы мои слова звучали, как будто я спрашиваю: «Как ближе пройти к Арагве?»
   Но мальчишка не понял меня и убежал прочь, а другой, поменьше, закрыл лицо руками и горько заплакал.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное