Татьяна Веденская.

Вся правда

(страница 2 из 20)

скачать книгу бесплатно

– А когда она приехала из Петербурга?

– С месяц назад.

– А когда вы поженились?

– Мы пока только подали заявление. – Это не было правдой и молодой человек отвел глаза, заинтересовавшись рисунком на обоях.

– Понятно… – многозначительно протянул эскулап.

– Так вот, я разложил пакеты на полке, а из-под ее белья выпали листы.

– Эти? – ткнул пальцем в кучку тетрадных листочков в клеточку доктор.

– Ну да. Я машинально поднял и почитал начало. Я был так потрясен, я вообще не понял, о чем они.

– Но вы узнали почерк? Или просто предположили, что это писала она.

– Нет, я точно узнал ее почерк. Все-таки, я ее уже очень давно знаю. Она и раньше любила иногда делать описания чего-то, особенно ей запомнившегося. Только устно, – румянец залил уже практически все его лицо, он мечтательно задумался и уставился в окно. За окном зеленел просторный московский двор. Начало лета наполняло радостью все вокруг, но это лето было отравлено для него. Отравлено этими ее необъяснимыми прогулками. Она могла часами ходить по улицам, не говоря ни слова, не замечая, что он устало семенит рядом. Но потом она останавливалась и говорила:

– Миша, езжай домой. Я хочу побыть одна, – и тогда он ехал в свою квартиру, смотрел на болтающий пустоту телевизор и думал об одном. Каждый раз об одном. Вернется ли?

– Значит, это писала она. А как вы думаете, события не могут быть просто ею придуманы?

– Не знаю, – опустил голову он. Кто может что сказать точно про Алису Новацкую? Тем более, что и раньше он ничего точно в отношении нее сказать не мог.

– Хорошо. Лекс – это реальный человек?

– Да. Это ее муж.

– Муж? – удивленно приподнял лысые брови доктор.

– Бывший.

– А что с ним? Умер?

– Сидит. Его посадили за убийство.

– За это?

– Может быть. Я не знаю. Она не говорит ничего. Не хочет разговаривать на эту тему. Скорее всего – да.

– Ну ладно, поехали дальше.

– А что, это не важно?

– Я понятия не имею, что важно, а что нет. Надо еще очень много чего узнать, чтобы составить полную картину. Пока я могу сказать, что она, очевидно, пережила сильнейший стресс, который не нашел выхода. На стресс наложился страх расправы и физическая боль. Сложно сказать, как именно эти события деформировали ее личность. Но проблемы у нее все же начались раньше. Это событие, может, и усугубило ее неадекватное состояние, но не оно положило начало в изменениях психоповеденческих стандартов и моделей.

– Мне не очень понятно, доктор.

– Во-первых, раз мы видим день Y, значит где-то есть и день Z, и тем более, день X. И вполне возможно, что только в голове, а не на бумаге. Это будет хуже, ведь к себе в голову она не пускает, как я понял.

– Надо поискать? – с надеждой взвился Миша.

– Конечно. Это бы нам очень помогло. И еще, вы не знаете, кто такой Артем?

– Артем?

– Да, она в конце пишет, что все «если», касающиеся некоего Артема, ей вспоминать невыносимо.

То есть, она сама проводит невидимую черту между Алисой и Элис через этого самого Артема. И что именно после него она перестала быть «обычной». Это, должно быть, очень для нее важный человек.

– Нет. Я не знаю. – Он снова уперся в обои и задергался.

– Точно?

– Да.

– Странно. А вы говорили, что знаете ее уже много лет. Вполне вероятно, что это ее первая любовь.

– Да, конечно, все возможно. Но она общалась со мной очень обрывочно. В основном, когда ей совсем не было куда деться. А в какие-то периоды не общалась совсем, сколько я не просил. Был, правда, один случай. Она ушла с одним мужиком, но мне не кажется, что он был ее первым. Скорее всего, это был все же кто-то другой.

– Не факт, – усомнился эскулап. – Значит, об Артеме она вам не рассказывала?

– Нет. Она никогда ни о чем не рассказывала, что связано с ее жизнью. Вот о других, о жизни, о любви…

– Это очень интересно. Обязательно будем разбираться, раз вы желаете иметь точный психологический портрет супруги.

– Да-да, очень желаю. – Подтвердил Миша.

– Тогда так. На сегодня наше время закончилось. С вас тридцать долларов.

– Конечно, вот, – Миша суетливо выкопал из карманов смятые и замусоленные деньги.

– Положите на стол, – любезно и прохладно улыбнулся психоаналитик.

– Вот. А что мне пока делать?

– Ничего. Наблюдайте, следите. Зафиксируйте для меня ее перемещения, любимые занятия. Попробуйте вызвать на откровенный разговор, но не напирайте. И поищите еще какие-нибудь ее записи. Любые. Особенно то, что касается этого Артема. Ладушки? – давал уже активно понять, что прием окончен, врач. Миша дергано и как-то неуклюже напялил ветровку и вышел. Затем вернулся – забыл барсетку и ключи от машины. И снова, не переставая кивать, пятился по-рачьи к выходу. Он был таким смешным в этой своей нелепой заботе к наркоманке. Но деньги есть деньги. А доктор привык выполнять свою работу хорошо. Всегда.

Часть I. Артем.

Глава 1. Путевка в жизнь.

Словосочетание «родительский авторитет» утратило для меня фактический смысл где-то в районе тринадцати лет. Не могу сказать с уверенностью, что до этого он сильно для меня был важен, но… С тринадцати лет я не считала, что мои родичи могут мне сообщить что-либо, заслуживающее моего прослушивания. Наверное, такое отношение образовалось под воздействием криков окружающих:

– Какая у вас умная девочка!

– Наверное, она далеко пойдет!

– Надо же, такие взрослые рассуждения! Прямо на удивление! – все восхищались, когда я с серьезностью разглагольствовала над своим будущим и смыслом жизни.

– Я хочу стать врачом. Я понимаю, это нелегкий труд, но мне кажется, что очень подходит моей натуре. Мне бы хотелось делать что-то полезное для общества. И для людей. Ведь жизнь будет бессмысленна, если я только и буду думать о деньгах и личном счастье. – Вот такие опусы, бред собачий. Мне удавалось тонко чувствовать настроение окружащих и мастерски под него подделываться. Например, моя мамуля мечтала о дочери-враче. Отсюда и результат. Как в ресторане, поем то, что заказывает щедрая публика. А сейчас для нашего дорогого друга Горы из солнечного Азербайджана звучит эта песня! А поскольку я выдавала эти розовые мечты лет с двенадцати, изменяя иногда только направление моих жизненных устремлений (учителем, юристом, журналистом и далее по списку учебных заведений) в соответствии с потребностями публики, все вокруг твердили мне и родителям, что их детку непременно ждет блестящее будущее. Я не сопротивлялась, но вот только к началу переходного возраста понимание термина «блестящее будущее» у меня радикально изменилось.

– Ты хочешь быть врачом?

– Да-да, точно, – отвечала я, но про себя думала: конечно-конечно. Вот только разбегусь и всех вылечу. На самом деле, я действительно не сомневалась, что меня ждет удивительное будущее, но связывала я его с чем-то неуловимым, как дуновение ветра. Ни понять, ни сформулировать в словах я не могла. Как можно описать радость от бьющего в лицо свежего ветра или мокрого дождя? Что можно прочитать в шорохе листьев. Какие обещания любви и счастья можно передать словами?

– Какая-то она у нас ранняя. Надо быть с ней теперь повнимательнее! Как бы чего не вышло! – закудахтали мои предки, когда увидели, что у меня выросла грудь. Я сама еще ничего не понимала и не знала, но они уже все решили и перестали мне доверять. Переходный возраст, мать его.

– Алиса, будь, пожалуйста, дома в восемь часов. – Строго и холодно выдала мама как-то. Это мне-то, которая уже так привыкла к свободе и доверию. Да я с десяти лет сама решала, во сколько мне приходить домой. Восемь часов – это бред!

– Но почему?

– По кочану! – рявкнул папа. Не мог же он и в самом деле сказать мне, что боится стать дедушкой. Поскольку они так и не объяснили мне своих мотивов, свалив все на общую экологическую обстановку в столице после восьми вечера, мое понимание родительского авторитета сильно пошатнулось. Я перестроила свой график и принялась слушать ветер сразу после школы, а уроки делала по вечерам. Или не делала вообще. А чего напрягаться, если я и не напрягаясь учусь на четверки-пятерки? Если нужный параграф по географии я выучиваю за пять минут до урока?

– Чем ты занимаешься? Где тебя носит?

– Какое тебе дело? Я же являюсь к восьми?

– Я тебя вообще никуда не пущу, если не объяснишь, где ты ходишь и чем занимаешься?

– Да ничем я не занимаюсь!

– Ну конечно. От тебя можно ожидать чего угодно!

– Я просто гуляю.

– Но почему ты не гуляешь с подружками? Почему к тебе никто не заходит?

– Мне с ними скучно. С ними не о чем говорить.

– Да о чем ты хочешь говорить? Что у тебя вообще в голове происходит? – не переставали меня бомбардировать родители. Но они не заслужили звание «Достойных доверия» и я молчала. Наверное, я их этим сильно пугала, так как принято считать, что замалчивают плохое. Но я просто не желала никого пускать внутрь себя. Никого, не только их. Наверное, я его стеснялась. Внутреннего мира своего странного и нелепого. Мои одноклассницы и одноклассники были тайной за семью печатями. Они хотели новый костюм, американские джинсы, новую косметику «Пупа». Хотели всего, что может дать перестройка. Для меня ветер горбачевских перемен был духом свободы. Всем вокруг разрешали все. Все пути вдруг оказались открыты, что меня потрясло после пионерских рамок. Я просто тащилась от собственного права ходить в школу в драных штанах, мешковатых свитерах и ботинках на шнуровке. После отвратительных коричневых платьиц, выпячивающих мою слишком большую для подростка грудь, я хотела носить только самую мешковатую из возможных вариантов одежду. После платьиц и после того, как какой-то незнакомый старшеклассник зажал меня в углу за туалетом и принялся больно и противно хватать за грудь, приговаривая:

– Какая большая девочка. – После этого я несколько дней шарахалась от старшеклассников и старалась не выходить на перемену из класса. Но вот права снять это нелепое платьице у меня не было. Как и права прийти на физкультуру в закрытом спортивном костюме. Нет, положено ходить в черных шортах-трусах с белой футболкой – ходи! Подумаешь, что трясется грудь. А нехрен было такую отращивать. Надо было меньше капусты есть. В общем, из-за моего раннего полового созревания я наслушалась много, будь оно неладно. Так что когда нам сообщили, что школьную форму отменили, я первая приперлась в наряде городского отребья. Уж в нем было невозможно определить, есть ли у меня грудь.

– Алиса, если ты еще хоть раз явишься в школу в таком виде, я поставлю вопрос об исключении тебя из пионеров! – брызгала слюной завуч. Как напугала! На всех углах города шептались о Солженицине с его Гулагом, о преступлениях коммунистов. И даже о самом Сталине, в том смысле, что он-таки не был ангелом на земле.

– Если вам нужно мое заявление о выходе из пионеров, оно ляжет к вам на стол ровно через три минуты! – заявила я и перестала носить в школу сменку. Вид грязных замусоленных мешков с ботами меня давно бесил.

– Мы перестанем пускать тебя в школу! – пугали меня. Но пускать не перестали. И вообще как-то через пару месяцев попривыкли и оставили меня в покое. Училась я хорошо, не скандалила. Только по истории отечества заимела себе трояк, так как имела наглость выдавать в эфир новый взгляд на эту самую историю.

– Что ты можешь знать об истории! Ты глупая невоспитанная хамка! – проорал мне в ухо старый сморщенный коммунист-историк после моего заявления о репрессиях. Я обозлилась и на следующий урок приволокла доклад на тему «Страшные последствия октябрьского переворота».

– Не сметь порочить Великую Октябрьскую Социалистическую Революцию! – озверел учитель. Наверное, то что я делала, было жестоко. Но я была так молода, мне так нравилось все новое, что окружило меня со всех сторон.

– Поставьте мне три и избавьте себя от необходимости видеть мое хамское лицо. – Предложила я ему. Он согласился на свою голову, так как вслед за мной на его устаревшие уроки перестал ходить весь класс. Получился страшный скандал, в котором закономерно обвинили меня.

– Да наплевать, – отмахнулась я от записей в дневнике. Мнение родителей относительно происходящего в школе интересовало меня меньше всего. Больше всего мне нравилось гулять. Не просто шляться по окрестностям родного района, выискивая компании и, замирая от страха, докуривать бычки. Я хотела слушать, о чем мне расскажет старая Москва, что я почувствую, заглядывая в окна особнячков в центре города. Я могла часами смотреть, как падает снег на дворик какого-то непереводимого посольства неподалеку от Плющихи. Я рассказывала себе сказки о мире и любви, тысячи сказок о тысяче миров. Тысяча мужчин любила меня. Сотни преград я переступала, сотни побед… Каждый день я разыгрывала новый спектакль. Я жила в этих особняках, я писала картины, глядя на Арбатский вернисаж. Я влюблялась и влюблялись в меня.

– Алиса, почему ты постоянно получаешь такие жуткие замечания? – расстраивалась моя мама. Она как-то привыкла, что учеба дочери течет сама собой, не напрягая никого вокруг.

– Они ко мне придираются.

– Еще бы, если ты позволяешь себе ходить в школу в таком виде.

– В каком?

– Как побирушка с помойки.

– Сама ты с помойки. Не трогай меня. Оставь меня в покое! – Вообще, в то время слова «отстаньте от меня» я адресовала всем. Лучше всего мне было абсолютно одной. В кармане проездной, в рюкзачке хлеб и бутылка с холодным чаем и полная свобода передвижения. Я выбирала на карте метро станцию – каждый день разную, и ехала туда. Зачем?

– Где ты сегодня была?

– На Измайловской.

– Почему там?

– Там красиво. Все новое. – Именно это и было самым захватывающим. Бродить по неизвестным улицам, смотреть на новые дома, заглядывать в окна. Всматриваться в лица людей. Где-то там среди них также ходит ОН. Ходит и смотрит, нет ли в толпе меня.

– Сколько можно мечтать? Алиса, у меня есть знакомая, она может организовать тебе выбор профессии с помощью ЭВМ. – Это что-то новое. Мама обеспокоилась моим будущим.

– А зачем мне это.

– Ты что, так хорошо уверена, кем хочешь стать? Только не говори, что врачом. Ты совершенно ничего не желаешь делать.

– А что надо делать, по-твоему?

– Ходить на курсы, хорошо учиться, интересоваться.

– Я интересуюсь.

– Да чем?

– Всем, – разве она может понять, что у меня другие, гораздо более важные дела? Они все – разве они могут хоть что-то про меня понимать?

– А что, ты считаешь, что тебе все выложат на блюдечке?

– Почему нет?

– Но только не мы с отцом. Пока ты живешь на наши деньги, ты обязана нас слушаться.

– Да ничего я вам не обязана, – возмущалась я. Как я могу жить, думая только о том, что я всем кому-то обязана.

– Да как ты смеешь, противная девка! – переходила на ультразвук мамаша. Они с отцом теряли связь друг с другом по мере потери связи со мной. Оказалось, что ничего общего, кроме меня, у них нет. Еще был брат, но он уже не мог ничем поспособствовать трещащему по швам родительскому браку. Мой зловредный братец оттарабанивал срок во флоте, отчего я немало радовалась. Я же не желала иметь близких сношений с родителями. Так между ними поселились скандалы.

– Это ты виновата, что она выросла такой!

– Да девочка просто страдает из-за твоего отцовского невнимания.

– Ага, а ты как мать ей много внимания уделяешь.

– Ну уж не оскорбляю, как ты. – Дальше они переходили на личности друг друга и потом неделями разговаривали через меня.

– Скажи матери, что в воскресенье придет сантехник.

– Передай отцу, что нужно заплатить за электричество.

– Спроси у матери, будет ли в этом доме ужин. – Или так:

– Ты вся в мать, такая же свинья. Ты посмотри, что у тебя в комнате делается. Ты когда последний раз пыль протирала? В прошлом году? Пока не наведешь здесь идеальный порядок, никуда не пойдешь.

– Ты вся в отца! Как ты смеешь мне хамить! Быстро убери за собой посуду! Только жрать все способны, а помыть тарелку – никто! – Крики, крики, крики.

– Почему ты задержалась?

– Уже девять часов!

– Шляешься!

– Почему ты вся в грязи! – конечно, все это не усугубляло моей жажды родительского внимания. Скорее наоборот, я уже подумывала, что без них моя жизнь была бы куда проще.

– Ты живешь на мои деньги и будешь делать то, что я скажу. – Это был аргумент, странным образом возымевший прямо противоположный от желаемого результат. Был август, мое желание находиться дома сводилось к минимуму. Я забрала из школы документы и устроилась на работу. Перестройка давала удивительные возможности людям, не желающим ничего кроме денег. Количество рабочих мест, не требующих даже подобия квалификации множилось с каждым днем. Я искала работу, дающую максимум свободного времени. Мне не нужны были миллионы. Вполне хватило зарплаты продавца в коммерческом ларьке. Работала я сутками через трое, а в остальные дни я получила возможность под завывания родителей о погубленной судьбе молча приходить и уходить из дома, когда я только захочу. И также молча готовить ужин и нести его (стандартная сковорода с жареной картошкой и луком) к себе в комнату, где, задвинув щеколду на двери, я забывала о присутствии в моей жизни этих неадекватных неандертальцев.

– Ты же осталась без диплома, глупенькая. Тебе же оставался всего один год.

– А меньше меня надо было попрекать! – рыкала я и уходила к себе. Или даже в себя, что будет вернее. Я на самом деле совсем не думала о каком-то там аттестате. Что за глупость, когда вокруг такой большой и удивительный мир, полный чудес и сюрпризов. И столько всего в нем непознанного. Например, сигареты. Когда-то в пионерском лагере я пробовала курить, но это кончилось только позорным кашлем. Впоследствии я немало сил и времени потратила на то, чтобы научиться курить правильно, по взрослому. То есть, глубоко затягиваясь и выпуская дым ровной густой струей прямо из недр себя. К пятнадцати годам я не только умела курить как заправский матрос, но и даже огребла какую-никакую привычку, вследствие чего колбасилась по утрам без сигарет и без возможности выкурить спокойно дома эту утреннюю сигарету с кофе, как я это делала в магазине после смены.

– Деточка, это же ужасная привычка – курение.

– Да что в ней ужасного?

– Ты же будешь выглядеть как старуха!

– Не буду, – уверенно бубнила я. Это она выглядит как старуха, а я выгляжу как…

– Ты просто вульгарна! Как проститутка смотришься с сигаретой.

– А папа как смотрится с сигаретой?

– Он – мужчина. Ему это не так важно. И потом – тебе рожать! – вот смысл слова рожать я не понимала вообще. То есть, смысл слов – любовь, секс я понимала, но как младший ребенок в семье, который видел грудных детей только на картинке, не связывала одно с другим. И перспектива выглядеть как проститутка меня совсем не пугала. Может, хоть так на меня кто-нибудь обратит внимание. Я прогуляла по улицам Москвы уже почти два года, а со мной так никто и не познакомился. Я не знала, красива я или нет, привлекательна или не очень. Парни моего возраста интересовались исключительно журналами с голыми бабами и Жанкой Смагиной – местной голубоглазой красавицей с пухлыми губками. Я для них не была объектом мечтаний. По крайней мере, на тот момент, когда так безвременно покинула стены родного учебного заведения. Да и не очень-то хотелось. Я конечно, считала себя влюбленной в одного неизвестного красивого старшеклассника, но после ухода из школы как-то подозрительно быстро его забыла. Так, просто сердечная разминка, как я теперь понимаю. А сердце мое трепетало, мир вокруг казался просто сияющим, хотелось настоящей, большой любви с Шекспировскими страстями. Так что каждое даже самое малюсенькое знакомство я тестировала на предмет его потенциальной любви. А вдруг это ОН? Откуда такая тяга поскорее сгореть в огне страсти, я не знаю. Наверное, это гормональное.

– О чем ты думаешь, когда я с тобой разговариваю? Ты вся провоняла сигаретами. Позор!

– Мама, я взрослый человек и сама буду решать, что мне делать.

– Ах ты дрянь, да как у тебя только язык не отсохнет, – да уж, на эпитеты мать не скупилась. А после того, как она, случайно застав меня дома с сигаретой (а кто ее просил приходить с работы на пол дня раньше?), попыталась в порыве чувств побить меня веником, я поняла, что мой трудовой порыв вовсе не избавил меня он проблем с родителями. Я как получала по скандалу в сутки, так и получаю. Ситуация тупиковая. Но однажды она усложнилась тем, что из армии приплыл мой драгоценный братец, Константин Новацкий. Я и до его трехлетнего плавания в рядах Советской Армии его не жаловала из-за его патологического презрения к моей персоне, а тут и вовсе впала в шок, когда в нашем молчаливо-скандальном доме поселился взрослый грубый мужик, осматривающий меня, как пришедший в негодность товар.

– Ты что, Алиска, думаешь, что ты с сигаретой кому-нибудь будешь нужна?

– Да девчонка типа тебя должна целыми днями делать прически и гладить юбки.

– Зачем? – упиралась я.

– Затем, чтобы выйти замуж.

– Зачем?

– Вот ты дуреха. А как же иначе. Ты в принципе, девка неплохая, ноги, грудь на месте. И может даже, кто тебя и захочет взять, если ты постараешься. Но пока ты красишься и куришь, шанса нет. Ты похожа на вокзальную шлюху. И штаны эти грязные выкинь. – После таких разговоров мне становилось совсем плохо дома. Если бы у меня был хоть минимальный шанс уехать, я бы конечно, уехала. Но ехать было некуда и я свела свое пребывание в квартире к минимуму. Слава Богу, у меня была своя комната. Если я приходила к двенадцати и уходила в семь-восемь утра, то могла никого вообще не встретить. Так я и передвигалась. Прислушаюсь, нет ли кого-то в коридоре, и только тогда иду на кухню. Быстро наплюхаю себе еды и бегом в комнату. Все сигареты, и утренние и дневные я выкуривала вне квартиры. На лестнице, в другом подъезде, на другой улице… И на всякий случай зажевывала конфетами. Может быть, если бы домашние спокойнее отнеслись к моему курению, я бы не была вынуждена тратить столько времени на конспирацию. Может быть, тогда я больше бывала вы дома. А может быть и нет.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Поделиться ссылкой на выделенное