Татьяна Устинова.

Хроника гнусных времен

(страница 6 из 26)

скачать книгу бесплатно

Кто-то из окна смотрел на Кирилла. Он видел только силуэт, раздробленный пыльным стеклом. Силуэт был неподвижен и темен, как сфинкс.

Кто живет в этом доме? Почему смотрит так пристально? Почему сидит за пыльным стеклом, когда на улице жара и светит солнце?

Неуловимое движение, тень – и силуэт исчез. Привидение там, что ли, бродит?

Кирилл закинул на плечо лямку рюкзака, задрал на лоб очки, вошел в калитку и тихо прикрыл ее за собой. Муся в кустах пела себе под нос: «Лодочка вдоль берега медленно плывет».

– Значит, мужчина жизни – это вы, – произнес совсем рядом насмешливый женский голос, и Кирилл резко обернулся. Он не любил, когда его заставали врасплох, – а Настя вас так долго скрывала! Чем это вы так оскорбили мою мамашу? Она сказала, что вы хам.

Света, понял Кирилл. Двоюродная сестра, дочь яхтообразной Нины Павловны.

Ноги от коренных зубов, груди под тонкой футболкой вызывающе аппетитны, кожа безупречно свежа и в меру смугла, ногти на ногах и руках выкрашены в один цвет – приятный и непошлый, джинсовые шорты обрезаны так, что соблазнительно блестит в конце полоска незагорелой кожи.

Всемилостивый святой Петр, подумал Кирилл Костромин.

– Что это вас так проняло? – спросила Света, внимательно на него глядя. – Или вы желаете изменений в программе?

– Ка… ких изменений? – пробормотал он, запнувшись.

Торжество явственно обозначилось на красивом загорелом лице.

– А любых. Я женщина свободная и раскрепощенная. А вы?

– Кирилл, вас Настя ждет у крыльца, – проговорила рядом давешняя Муся, – может быть, кофе сварить? До ужина еще далеко, мы не готовили. Свет, а вас Нина Павловна звала.

Кириллу стало смешно.

– Не переживайте, – сказал он Мусе и опустил на глаза очки, – все будет нормально.

– Насчет изменений в программе вы подумайте как следует, – проговорила ему в спину невозможная Света.

– Я подумаю, – пообещал Кирилл.

Насти не было у крыльца, должно быть, бдительная Муся все придумала, и, сбросив легкий рюкзак на нижнюю ступеньку, он посмотрел по сторонам.

За домом визжала газонокосилка – интересно, кто там косит, родственник Сергей или специальный садовник? Как это называется, чтобы было красиво и необидно? Помощник по саду, наверное.

На террасе звенели чашки – кто-то уже сварил кофе и собирался пить. Старая сирень грела на солнце плотные темно-зеленые листья, стояла неподвижно, словно не дыша.

Кирилл посмотрел в глубину сада, пытаясь определить, где кончается одна усадьба и начинается другая, та, в которой обитают привидения, но не определил.

Привидения привидениями, но трава у калитки была примята вполне материально.

Приятно прохрустел гравий у него за спиной, и он спросил:

– На соседнем участке кто живет?

– Понятия не имею, – ответила Настя, – когда-то бабушка и дед дружили с соседями, меня тогда на свете не было, только фотографии остались, а потом… не знаю. Кажется, их дети куда-то уехали, то ли в Канаду, то ли в Израиль, а дом продали.

Бабушка говорила, что там почти никогда никого не бывает.

– А собака?

– Какая собака?

– На том участке есть собака?

– Я не знаю, Кирилл, – ответила она удивленно, – а что такое с этой собакой?

– Ты никогда не видела там собаку?

– Нет.

– Странно, – сказал он и улыбнулся ей, – будка есть, а собаки нет.

– Может, они только собираются купить собаку.

– Тебе теперь попадет от тетушки? – спросил он. – Я вел себя плохо?

– Все это ерунда, – ответила она бодро, – разберемся. Пойдем, вещи отнесем.

– Кофе пахнет. Или мне теперь не дадут?

– Дадут. Я… мы с тобой живем на втором этаже. Пойдем.

«Мы с тобой» прозвучало многообещающе, но несколько неуверенно.

Кирилл подумал о том, как ей должно быть неловко. Ему тоже было неловко, но сам перед собой он делал вид, что ничего особенного не происходит. Все нормально, все в порядке вещей, ему тридцать два года, это была его инициатива, он контролирует ситуацию, он привык принимать решения.

…При чем тут умение принимать решения? Какое это имеет значение? Он волнуется, как жених в первую брачную ночь, и ничего не может с собой поделать. Он полночи не спал, все думал, как это будет, даже в бассейн пошел не в полседьмого, а около шести, поняв, что лежать больше не может ни минуты.

Он изучал соседний дом, выпендривался перед тетей Ниной, обозревал образцово-показательные груди двоюродной сестрицы и все время думал, что эту ночь он проведет в одной постели с Настей Сотниковой.

Мрачно глядя куда-то в область ее попки, он поднялся следом за ней по темной лестнице с полированными прохладными перилами.

На втором этаже тоже был коридор, вазы с сухими цветами стояли прямо на полу.

– Зачем такая прорва сухих цветов? – вдруг спросил он с раздражением. – Это что, мавзолей?

Настя удивленно взглянула на него и открыла дверь, из которой в полумрак коридора обрушился солнечный свет. От того, что она так спокойна, он разозлился еще больше.

– Проходи.

Комната была большой, квадратной, и в ней отсутствовали сухие цветы. Зато обнаружились веселые лимонные шторы, громадный письменный стол – а на нем компьютер! – старомодный гардероб, стеклянная дверь на балкон и кровать. При виде этой кровати Кирилл Костромин быстро сунул в рот сигарету.

– Пепельницу дать? – насмешливо спросила Настя, как ему показалось, издалека.

У кровати были не ножки, а драконьи лапы, попиравшие старый ворсистый ковер. Чугунное массивное изголовье расползалось немыслимыми изгибами и собиралось в замысловатые узлы. Покрывало было бескрайним, как целина. Венчал все сооружение полог той же ткани, обшитый по краю упругой оборочкой с розовыми помпонами.

Это была не кровать. Это был гимн сексу.

Кирилл отвел глаза.

– Вещи можешь положить в гардероб.

– Какие вещи?

– Свои. У тебя есть что положить в гардероб?

Он соображал с некоторым трудом:

– А… да.

– Ванная в коридоре. Я тебе потом покажу. Сережка, родители, тетя Александра и тетя Нина живут внизу. И еще Соня. Без Сони тетя Александра обойтись не может. Она ей даже ночью чай подает и лекарства. А здесь Света, Владик и… мы.

Мы. Это замечательно.

– Ты здесь ночевала, когда приезжала к бабушке?

– Конечно. Это лучшая комната на втором этаже. Бабушка объявила, что она моя, как только я родилась, и с тех пор никого в нее не пускала. Родители здесь жили, когда я маленькая была. Со мной, естественно. А потом я стала жить одна.

– Ты теперь переедешь в Петергоф? – спросил Кирилл и все-таки закурил.

– Конечно. У меня в городе совершенно ужасная коммуналка, на Владимирском. Ездить далеко, но в коммуналке я больше жить не стану.

Он вытащил из рюкзака идеальную стопку вещей и поместил на свободное место в гардеробе.

– Мне трудно говорить вам «ты», – сказала Настя, поглядев на стопку мужских вещей в своем гардеробе, – очень трудно.

– Привыкнешь.

– Не знаю.

– Привыкнешь, – повторил он, потушил сигарету и неожиданно поцеловал ее в губы.

От его губ пахло табаком и мятой – «Орбит белоснежный», знай наших! – щека, которой Настя коснулась щекой, оказалась чуть влажной и шершавой. Шея была широкой, сильной и загорелой, и грудь в распахнутом вороте льняной рубахи – тоже загорелой и слегка влажной.

И все это, чужое, незнакомо пахнущее, странное, двигалось рядом с ней, дышало и не давало трезво оценить ситуацию.

Господи, неужели она целуется с человеком, который спросил у нее на стоянке: «Когда в последний раз вы выключали фары?» – и с величественной холодностью вынул из багажника сверкающие «крокодилы»?!

Произошло какое-то движение, Настя открыла глаза и поняла, что он снял с нее очки. Ей нужно было немедленно сказать ему, чтобы он перестал, что она не может говорить ему «ты», а уж целоваться тем более не может, она даже губы сложила, чтобы все это сказать, но как-то так получилось, что они опять целовались. Очень быстро она позабыла, что хотела ему сказать, обняла руками за шею и вздохнула легонько. Кожа вдруг стала болезненно чувствительной, как будто она слишком долго сидела на солнце. Она провела голой ногой по его ноге и замычала от удовольствия, чувствуя джинсовую шершавость. Он подхватил ее под попку, поднял, прижал к себе, не отрываясь, только теперь она была выше, держала в ладони его затылок и трогала подушечками пальцев густые светлые волосы у него на затылке.

Он откинул голову и посмотрел на нее. Глаза у него были очень внимательные. Насте моментально стало стыдно.

– Ну что? – спросил он. – Теперь легче?

– Что легче? – Господи, хоть бы очки надеть, закрыться от него!

– Легче называть меня на «ты»?

– Не знаю.

– Все дело в твоей кровати, – сказал он серьезно, посмотрел на ее шею, повернул голову, словно примериваясь, и поцеловал, – в присутствии такой кровати думать ни о чем невозможно.

Настя моментально оскорбилась. Только что она мечтала, чтобы он отпустил ее и она могла бы спокойно подумать. Теперь, когда он готов был ее отпустить, ей стало обидно.

– А я думала, что все дело во мне, – пробормотала она и, взявшись за его руки, попыталась расцепить их, – я, наверное, ошибалась. Пусти меня, Кирилл.

Он встряхнул ее, как мешок с мукой, и не отпустил.

– Как ты думаешь, если мы запрем дверь и выйдем отсюда завтра утром, это будет очень неприлично? Или сойдет?

Красный цвет полыхнул и затопил ее.

– Ты что? – прошипела она. – С ума сошел?

– Конечно, сошел, – сказал он уверенно, – разве нормальный человек может вместо Дублина поехать в Петергоф искать убийцу бабушки? Разве нормальный человек станет…

– Перестань, – попросила она, – я не могу тебя слушать.

– Я сам себя не могу слушать, – признался он.

– Я тебя боюсь, – сказала Настя. Ей хотелось потрогать его волосы, и она осторожно потрогала.

– Я тебя тоже боюсь. – Он разжал руки, и она съехала по нему на пол.

Откинув легкую штору, он по-хозяйски открыл дверь и вышел на маленький круглый балкончик. Прямо перед ним была макушка голубой елки, и Кирилл осторожно подержался за нее рукой.

Нужно успокоиться. Ему тридцать два года, и он контролирует ситуацию.

Ничего не получалось.

– Когда приедут твои родители и… тетя Александра?

– К вечеру.

Он посмотрел на свою ладонь. На ней остался липкий след. Он понюхал – ладонь пахла смолой.

Он шагнул в комнату и прикрыл за собой дверь.

– Ты мне потом покажешь фен? Ты мне просто скажи, где он лежит, и я посмотрю. Хорошо?

– Хорошо. Ты знаешь, – сказала она решительно, – мне кажется, я зря все это сочинила. А, Кирилл? Ну не может такого быть! Мы все любим друг друга, и бабушку все тоже очень любили, по-разному, но любили, даже Муся.

– Почему – даже?

– Ну, Муся же не родственница. И работает недавно.

– У тебя она тоже будет работать?

– Конечно. Я не смогу следить за таким доминой как следует. Может, она не три раза в неделю станет приходить, как к бабушке, а раз или два.

– Откуда у твоей бабушки были деньги? Дед ведь давно умер, правильно?

– Правильно. Его посадили в сорок девятом, выпустили в пятьдесят четвертом, и, по-моему, в пятьдесят шестом он умер.

– Она работала?

– Она работала, как все интеллигентные женщины при обеспеченных мужьях. Научным сотрудником в Русском музее. – Настя улыбнулась. – Она любила свою работу. Диссертацию защитила, статьи писала. Одна ее статья даже включена во французский путеводитель по Санкт-Петербургу. Она очень гордилась.

– На домработницу и машину никак не хватит, – сказал Кирилл задумчиво.

– Наверное, что-то осталось от деда. – Настя умоляюще посмотрела на него, как будто просила немедленно согласиться, что деньги остались от деда, и ее драгоценная бабушка просто тратила их.

– Насть, – спросил он нетерпеливо, – что это были за деньги, если их хватило на сорок пять лет? Нет, больше! Вряд ли он из тюрьмы вернулся на свою должность, правильно?

Она молча смотрела на него.

– Значит, с сорок девятого года она жила одна. Вернее, с детьми. И все сохранила.

– Что?

– Дом, книги, картины, драгоценности. Это ведь все осталось. На что она жила?

– Я не знаю. Мы никогда об этом не думали. Я помню, что, когда родители предлагали ей денег, она говорила, что ей хватает. Ну, и они перестали предлагать.

– А дед кем был?

– До войны главным инженером Волховстроя. В войну возводил какие-то переправы и понтоны. А после войны здесь, в Питере, электростанцию строил. Потом его посадили, и он, конечно, больше не работал.

Кирилл все нюхал ладонь, пахнущую молодым лесом.

Иногда его оставляли у бабушки до осени. У него болели уши, и школу он пропускал. Потом он стал придумывать про уши, и его все равно оставляли, потому что родителям было недосуг проверять. Братьев и сестер забирали, и они оставались с бабушкой вдвоем.

Бабушка с утра уходила на ферму и в огород, а он был один, совсем один в ее большом неухоженном доме! Господи, какое это было счастье! Он мог читать, мог петь, мог слоняться просто так, и никто не делал ему замечаний, что он болтается без дела, а в их семье «каждый имеет свой ряд обязанностей». Этот «ряд обязанностей», сказанный поучительным отцовским тоном, снился ему в отвратительных снах.

Он читал толстую растрепанную книгу с редкими картинками, почти ничего не понимал, но все равно читал, потому что мог читать в любое время, а не в «час, отведенный для чтения». Потом оказалось, что это пьесы Островского, изданные в девятьсот четвертом году.

Приходила бабушка, приносила какое-нибудь лакомство – свежий белый калач или горстку ирисок с налипшими на них крошками и шелухой от семечек, и они пили чай, долго, со вкусом, и одинаково отдувались, и никуда не торопились, и молчали, потому что за лето до смерти уставали от разговоров. Потом он играл на щелястом холодном полу, катал грузовик, который бабушка одалживала у соседки, чьи внуки к тому времени давно уехали в город, дудел в деревянную дудку, пугая худого желтоглазого кота, укладывал в коробку пластмассового зайца с оторванной лапой. Заяц был совсем старенький, но он любил его, хотя братья и оторвали ему лапу, играя им в футбол.

И еще бабушка брала его в лес. Летом она не ходила в лес – ей не уйти было от дома, стирки, готовки на такую ораву детей, а осенью ходила и его брала с собой.

В лесу было просторно и тихо, слышно, как лист, падая, цепляется за ветки. Все было желтым и красным, и пахло остро и сладко – так, как сейчас от его ладони. Молодым лесом, близкими холодами, умирающими листьями, подмороженной травой. В траве стояли крепкие, как огурчики, холодные и плотные грибы. Корзинка тяжелела, и обратно ее всегда несла бабушка.

Иногда ему удавалось пробыть у нее месяц. Это было самым большим счастьем в его жизни. Она укладывала его спать под теплым боком громадной, как слон, печки, крестила, шептала что-то вроде «бедолажный ты мой, бедолажный», и утро начиналось прекрасно – осенним солнцем, лежащим на полу, горячим молоком, пластмассовым зайцем, бабушкиными бодрыми тяжелыми шагами.

Потом она умерла.

И черт побери, он так и не купил ей синюю чашку, как у Клавдии Степановны!..

В его ладони оказались тонкие теплые пальцы, и он вдруг сильно сжал их.

– Ты что-то задумался, Кирилл.

– Да, – сказал он, – я задумался. Ты смотрела какие-нибудь бумаги?

– Бумаги в кабинете. – Она вытащила пальцы, как будто ей стало неприятно. – Я тебе потом покажу.

– Ты все оставила на месте? – поразился он.

– А что? – спросила она воинственно. – Я должна все спрятать? От тети Нины с Сережкой? От мамы с папой?

– От того, кто убил твою бабушку, – сказал он жестко.

– Кирилл, этого не может быть.

– Тогда поехали в Дублин, – предложил он, – мы еще успеем. Самолет завтра утром. Визу я тебе сделаю за час.

Она отошла в угол и стала смотреть в окно.

– Я забрала ее дневник, – проговорила она из угла, – он в столе. Ты можешь его посмотреть, там нет ничего особенного. Она всегда вела дневник, считала, что это признак дисциплины ума. Ничего такого она в нем не писала – что сделала за день, с кем встречалась, что купила. Тоненькие тетрадочки, по тетрадочке на каждый месяц. В Новый год она их торжественно сжигала в камине, чтобы начать все сначала.

– Ну? – спросил он.

– Дней за восемь до… до того, как она умерла, она записала: «Меня очень беспокоят Настя, Сережа и Людочка».

Кирилл помолчал.

– Настя – это ты, Сережа твой брат и сын тети Нины, а Людочка кто?

Настя печально покачала головой:

– Я не знаю. У нас нет никакой Людочки и никогда не было.

– А какие-нибудь подруги?

– Не знаю, Кирилл. На работе у нее была подруга Эсфирь Модестовна. Они созванивались каждый день. А больше я никого не знаю.

– Почему ты ее беспокоила?

– Из-за Киры. Он бабушке очень не нравился. Она нас с ним однажды увидела на Невском. Вызвала меня к себе, закатила скандал, сказала, чтобы я и думать не смела о нем. Я слушала, кивала, потом разозлилась, мы сильно поссорились. Она даже говорила, что лишит меня наследства.

– А ты?

– А я – ну и пожалуйста. Я сказала: ты проживешь еще сто лет, и мне твое наследство все равно не достанется. Ну, она засмеялась и сказала, что я просто глупая девочка. А мне тридцать скоро!..

– Про брата ты тоже ничего не знаешь?

– Сережу она тоже очень любила. Он был вторым в списке. Он часто приезжал, и ночевал, и даже деньги у нее брал на какие-то книжки. Он арабист.

– Кто?!

– Арабист, – повторила Настя и улыбнулась, как будто Кирилл был умственно отсталый, – специалист по арабскому языку и странам Ближнего Востока.

– Он дипломат?

– Он ученый. Читает манускрипты, делает всякие научные переводы. Книжку написал «Арабская скоропись». Правда, это не совсем книжка, а такая маленькая брошюрка, но все равно…

Кирилл не мог себе представить никакой более бессмысленной работы, чем изучение арабской скорописи. Ладно бы он ее изучал, чтобы торговать саудовской нефтью, но изучать ее просто ради интереса и потом еще написать про это брошюру казалось ему дикостью.

Впрочем, его дед был деревенский плотник, а вовсе не главный инженер Волховстроя. Может, в этом все и дело?

И арабист так беспокоил бабулю, что она записала это в дневнике.

– У него тоже был неудачный роман?

Настя посмотрела как-то странно:

– Я тебя с ним познакомлю, и ты сам решишь. Я про его романы ничего не знаю.

– Он голубой? – осведомился Кирилл.

– Сам ты голубой, – ответила Настя.


Синие чашки на белой скатерти, лохматые цветы в пузатой вазе, солнце на плиточном чистом полу, запах кофе и черной смородины – фильм продолжался как ни в чем не бывало.

– Что-то вы так задержались? – спросила тетя Нина, глядя только на Настю.

– Мам, они вообще могли до утра не показываться, – сестра Света выпустила из совершенных губ совершенное колечко дыма и сняла совершенные ноги с плетеного кресла, – и их бы все отлично поняли. Садитесь, голубки. Свободные места в разных концах зала. Вы как? Переживете?

– Кофе, – Муся, на этот раз без банданы, протянула Кириллу чашку. На блюдце лежала невесомая серебряная ложечка. – Сливки? Молоко?

– Нет, спасибо, – отказался он и в кресло не сел, пристроился на широкие деревянные перила за спиной у Насти. Ему не хотелось целую неделю выдерживать Светин прицельный огонь, а для этого нужно было сразу расставить все точки над i.

Он почти навязался Анастасии Сотниковой именно потому, что до смерти боялся таких, как ее сестрица. Груди он уже оценил, ноги видел, больше она его не интересовала.

Подумав про груди, он моментально вспомнил, как Настя прижималась к нему, когда они целовались, и сидеть стало неудобно. Он поерзал на перилах, чуть не свалив свою чашку, и тут увидел на крыльце бледного очкарика в подвернутых джинсах.

– Привет, – сказал очкарик, – вы Настюхин Кирилл?

Пришлось все-таки соскочить с перил, чтобы пожать очкарику холодную вялую руку.

– Кирилл Костромин.

– Сергей Петруничев, очень приятно. Настюха, как твоя машина? Влад тебе ее сделал?

– Сделал, Сереж. Все нормально, бегает.

– Эту машину давно пора выбросить на помойку, – заявила Нина Павловна с террасы, – я скажу Диме, чтобы он отдал тебе мамину «Волгу». Все равно она сгниет в гараже. Или Дима собирается на ней ездить?

Дима, надо понимать, – Настин отец и тетин брат.

– Я не знаю, теть Нин. А на «Волге» я все равно ездить не буду. Это не машина, а моторная лодка на колесах. В прошлом году…

– Все равно она новее, чем твой рыдван. Я не понимаю, почему родители тебе разрешают на нем ездить. Хотя, конечно, твоим родителям дела ни до чего нет.

– Тетя Нина!

– Но это же правда, – сказала гоночная яхта с некоторым удивлением, – им некогда, они у нас деловые очень. Ну, с Юлей все ясно, а вот мой брат меня удивляет всю жизнь. Никогда не думала, что твоей матери удастся так его изменить. Молодым он был совсем другой.

– Мам, успокойся, – попросил бледный арабист и умоляюще посмотрел на Кирилла, – что с тобой?

– Да ничего, – сказала Света, вновь пристраивая ноги на пустующее кресло, Кирилл был совершенно уверен, что ноги были пристроены на его счет, – просто это была идиотская идея – собираться тут и устраивать семейный отдых на лужайке. Конечно, раз Настеньке надо, Настенька никому вздохнуть не даст, все по-своему сделает. Так что теперь все должны терпеть и улыбаться.

– Свет, я никого не заставляла, – проговорила Настя довольно миролюбиво, – я всех попросила приехать, только и всего.

– Ну да, – согласилась Света, – попросила! Да если бы мы не приехали, ты бы целый год в истерике билась, а мы бы все были свиньями. Настенька у нас кремень. Скала. Вся в бабулю, – это было сказано специально для Кирилла.

– Я сегодня с утра косил траву, – объявил Сергей тоном толстовского героя и по-толстовски же мечтательно вздохнул, – это такая красота. Чувствуешь себя чудесно, солнце светит, травой пахнет, над головой…

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Поделиться ссылкой на выделенное