Татьяна Тронина.

Милая, хорошая

(страница 2 из 24)

скачать книгу бесплатно

Алена ничего не поняла, но тем не менее многозначительно кивнула головой. Поросенок с кашей показался ей немного жирноватым.

– А не хочешь похлебки грибной? Я недавно ездил в один монастырь под Суздаль и там нашел замечательный рецепт, – не унимался Халатов. – Вот все, например, помешались на этих супах-пюре… Французский суп-пюре! – передразнил он дурашливым голосом. – А на Руси, между прочим, издавна существовали протертые похлебки. Их делали на основе бульонов – мясных, грибных, рыбных, овощных… На молоке и хлебном квасе! Я так думаю, что французики у нас рецепт передрали.

В кабинет зашел Николя, поставил на стол большое блюдо.

– Все, иди, мы сами справимся, – прогнал его Халатов. – Попробуй кулебяки, Алена. А что ты думаешь о курниках, а?

Из разрезанной кулебяки повалил пар, и запахло мясом, сладковатым душком запеченного лука.

Алена о курниках ничего не думала, но тем не менее сказала:

– Вообще курицу я люблю…

– Умница! – расцвел Халатов. – Но для твоего сведения, курник – это пирог, пирог из курицы и блинов. Его раньше готовили к свадебному столу и считали символом семейного благополучия. Жалко, что ты уже замужем, а то я к твоей свадьбе велел бы курник приготовить. А делается он очень просто…

Недаром Халатова любили приглашать на телевидение – он со вкусом, подробно стал пересказывать рецепт курника, но Алена слушала его вполуха. Ее задели последние слова Халатова – он думал, что она замужем. Ну да, официально они с Алешей еще не развелись… Она с досадой посмотрела на кусок дымящейся кулебяки, который положил перед ней Халатов. И вообще, какого черта он ее к себе вызвал?!

– …это многослойный пирог, и в нем присутствуют три или даже четыре вида фарша. Но главный, конечно, куриный. Можно также использовать индюшатину, рис с яйцами, грибы… И обязательно в каждый слой добавлять зелень петрушки и укропа!..

Она не пила водки. Она не ела жирной пищи. Она, сколько себя помнила, ненавидела разваренный лук и прилипающую к нёбу петрушку. И она никогда не ела в таких диких количествах, ее желудок был просто не приспособлен к этому!

Тем временем Халатов от курника плавно перешел к десерту. Теперь он рассказывал Алене о том, что такое настоящий русский сбитень и из чего он делается.

– …воду или слабое пиво кипятили с медом, сахаром, патокой, соками, пряностями, причем, заметь, в северных губерниях были распространены крепкие горячие сбитни, а в южных – более слабые, с различными специями…

Снизу, от сцены, уже слышался залихватский визг и топот, почти заглушающий пение цыганских скрипок, – впечатление было такое, что весь зал пошел в пляс.

– Ну разумеется…

– Да ты меня не слушаешь! – строго закричал Халатов. – Ты чего такая кислая, а?

У Алены не было никакого представления о том, как надо разговаривать с работодателями.

– Иван Родионович, вы на меня не обидитесь? – честно спросила она.

– Нет, а что? – заморгал своими блестящими, вишневыми глазами Халатов.

– Я, наверное, не совсем нормальный человек, Иван Родионович, – сказала Алена спокойно.

– Ну? – Он машинально схватил соленый огурец и захрустел им.

– Мне абсолютно наплевать на еду.

То есть абсолютно – это слишком сильное слово… Скажем так – мне почти все равно.

– Как так? – ужаснулся Халатов.

– Я еду воспринимаю только как средство насыщения, ну и как источник кое-каких витаминов. Поем немного того, что считается не слишком вредным, – и все, больше мне ничего не надо, – серьезно призналась она. – Да вы не пугайтесь так, Иван Родионович, – гамбургерами на бегу я тоже не перекусываю…

– Все равно, тяжелый случай! – Глаза у Халатова заблестели еще ярче, словно на них набежали слезы. – Она не любит есть! Не чувствует оттенков вкуса, даже аромата… – Он открыл крышку у одного из судков на столе и белой мягкой ладонью помахал в сторону Алены, словно подгоняя к ее носу запах готового блюда. – …Аромата семужки, запеченной с овощами?!

– Да чувствую я! – пожала плечами Алена. – Пахнет вкусно. Ну и что?

Халатов на некоторое время потерял дар речи.

Он был милый большой ребенок (относительный ребенок, конечно, поскольку вел ресторанные дела очень умело и рекламировал свое заведение тоже хорошо), и надо было Ивану Родионовичу всего ничего – чтобы ему немножко подыграли. Но лицемерить Алене не хотелось – и вовсе не потому, что была она такой уж правдивой особой… Просто ей было уже действительно все равно.

– И давно это с тобой? – наконец смог он осторожно произнести.

– Не знаю, – снова пожала она плечами. – Не обращала внимания. Хотя, может быть, и недавно…

– Так это депрессия! Типичная депрессия! – закричал Халатов. – Господи, как же я сразу-то не понял тебя, наша Снежная Королева… Сейчас же зима, декабрь, солнца почти нет – конечно, откуда ему взяться, аппетиту-то?..

– Да нет у меня никакой депрессии! – засмеялась она. – Наоборот, я в последнее время чувствую себя такой спокойной… Я ничего не хочу. Тем и довольна, между прочим…

– Очень плохо… – расстроенно покачал головой Иван Родионович. – Когда человек спокоен и ничего ему не надо – это хуже всякой тоски, потому что тоска, по крайней мере, говорит о его неудовлетворенности. А ты же, мое бедное дитя, потеряла главное – радость жизни. Лед на сердце – не лучшая защита.

Он, конечно, немного рисовался, этот любимец публики.

– Возможно, – легко согласилась Алена. Спорить ей было лень. – Надеюсь, на моей работе это не отражается?..

Халатов вытер салфеткой губы.

– Да, о работе… – моментально сменил он тон на более официальный. – Я ведь, душа моя, позвал тебя с тем, чтобы похвалить. Ко мне тут знающие люди подходили и говорили, что пианистка ты превосходная. Просто высший класс.

– Спасибо.

– Эти-то… – Он презрительно глянул вниз, на сцену. – Эти только для ног. Еще вот что…

Халатов полез куда-то под стол, зашуршал. Потом достал журнал, развернул его перед Аленой.

– Вот, читай… Я, между прочим, эту статью не оплачивал, это кто-то от себя.

Алена быстро пробежала глазами по строчкам: «…виртуозная игра…», «…филигранная техника…», «…мастерство импровизации…», «…блестящая игра с публикой…», «…проведете незабываемый вечер…» «…в сочетании с превосходной кухней…».

– Зачем ты с большой сцены ушла, а? – строго спросил Халатов.

– Надоело, вот и ушла.

– Ты ведь еще и умная. Я, в общем, в музыке не особенно разбираюсь, но зато другое понимаю – ты не только для себя играешь, а еще для людей. Тут ведь так и написано, про игру-то с публикой… Чтобы они, значит, не только слушали, а еще есть-пить не забывали! – довольно произнес Халатов. – Вот в чем твое главное достоинство…

Алена молчала, глядя на остывающую перед ней кулебяку.

– Я, конечно, не из тех, кто людям в душу лезет, но ты мне скажи – у тебя что-то случилось? Я ведь помочь могу, если что…

– Ничего не случилось, – скучным голосом сказала Алена. – Наверное, вы правы – я просто потеряла радость жизни. А играю хорошо потому, что учили меня хорошо, а мастерство, как известно, не пропьешь… Хотя я и непьющая.

* * *

Был второй час ночи.

– Ну что? – спросил Николя, тщетно пытаясь поймать попутку. – Чего он тебя вызывал?

– Так… – пожала плечами Алена. – Просто любит Халатов порисоваться. Сегодня, видимо, у него зрителей не было.

– А…

Они с Николя жили примерно в одном районе и, если получалось, возвращались всегда вместе. Алена – из соображений безопасности, Николя – из экономии, поскольку они скидывались на такси пополам.

– Холодно! – поежилась она. – Господи, куда все машины подевались, а?.. Перестань, ты всех водителей распугаешь!

Николя – высокий, тонконогий, с черными длинными волосами до плеч – принялся подпрыгивать у тротуара, выделывая ногами коленца.

– Сама говоришь – холодно… Слушай, Алена, а сколько тебе лет? – обернувшись, вдруг спросил он с интересом.

– Тридцать четыре, – равнодушно ответила она.

– Ого… – присвистнул он.

– А ты думал?

– Я думал – меньше. Мне – двадцать три. Это что же, выходит, ты меня почти на десять лет старше?

– Выходит, так…

Черный асфальт блестел в свете фонарей, небо было затянуто багровыми облаками – страшными, тяжелыми, неподвижными. Алена вспомнила, что скоро Новый год, и не ощутила по этому поводу никакого энтузиазма. Прошлый Новый год она провела на редкость бездарно – съездила к родителям, получила от них нагоняй за то, что ушла из Большой Музыки, потом тридцать первого вернулась в Москву и отправилась в гости к Симе (Люба тогда не пришла, она провела праздник в каком-то другом месте, и судя по всему, весело – даже забыла позвонить подружкам, чего с ней раньше не бывало). Выпили с Симой три бутылки шампанского на двоих, но никакого опьянения не почувствовали, лишь на следующий день была изжога.

А перед тем, осенью, она ушла от Алеши… Ну и ладно.

Мимо промчалось еще несколько машин, но ни одна из них не остановилась.

– Надо было такси заранее заказать… – раздраженно произнес Николя. – До чего паршивая работа!

– Или машину купить. А что? Не такие уж это большие деньги… – усмехнулась Алена. – Вон, у моей подруги Серафимы – «Ока».

– Что? – широко раскрыл тот глаза. – «Ока»?! Ой, не смеши! На таких машинах только инвалиды ездят!

– А тебе «БМВ» подавай? Ты пижон, Жданько.

– Я не пижон, – дернул тот плечом. – У меня совсем другие взгляды на все это. Я считаю, что если человек не может купить приличную машину, то пусть лучше он вообще ничего не покупает. Это касается всего… Нет настоящих друзей – не дружи с кем попало, нет нормальной, красивой девушки – живи один, а не с каким-то уродливым чучелом. Я максималист.

Алена посмотрела на Николя: бледное, тонкое лицо, огромные темные глаза, широкие брови, чуть приподнятые к вискам, – они напоминали размах крыльев какой-то хищной птицы. У ее спутника была отталкивающая, жестокая красота. «В самом деле, как же я не замечала – у него нет ни девушки, ни друзей!..» – догадалась Алена.

– А твоя работа? – осторожно спросила она. – Она тебя устраивает?

– Нет, что ты, – снисходительно, краешком губ улыбнулся тот. – Я ненавижу эту работу.

– Так зачем же работаешь?

– Потому что выхода нет.

– А учиться? Ты мог бы пойти в институт, потом сделать карьеру – если ты такой честолюбивый…

– Чтобы почувствовать некоторое удовлетворение годам к сорока-пятидесяти? Нет уж, спасибо… Десяток-другой лет унижаться, чтобы потом иметь возможность унижать кого-то, кто моложе тебя? Нет, нет, это все не то… Я хочу все и сразу, как ни банально это звучит.

– Все и сразу? Но откуда? – насмешливо спросила она.

– Оттуда, – сердито ответил Николя. – Вот ты не знаешь, а у меня тетка есть, очень богатая…

– А, поняла – ты ждешь наследства!

– Не вижу ничего смешного в этом, – сурово произнес Николя. – У нее квартира пятикомнатная на Тверской, дача на Николиной Горе, антиквариата как в музее, деньжищ на счете… А я, между прочим, единственный наследник.

– Да-а…

– А тетка старая, ей шестьдесят восемь, и у нее диабет. Она мне по завещанию все уже отписала. Вот я и жду…

Алена представила себя на месте Николя, и ей стало не по себе. Она принципиально не хотела, чтобы умирал кто-то из ее родственников.

– А потом что ты будешь делать? Ну, когда получишь наследство…

– Потом я брошу работу. Стану рантье.

– Так это же скучно!

Николя взял ее за подбородок.

– Какой ты, в сущности, еще ребенок, Алена, – произнес он с сожалением. – А на десять лет старше… Разве тебе не успели надоесть люди?

– Немного. – Она отвернула голову. «Нет, это не люди, это я сама себе надоела!» – тут же решила она.

– Вот, ты понимаешь. Они меня раздражают. Раздражают так, что мне иногда даже дышать становится трудно. – Он без всякого перехода неожиданно взял ее руку, прижал к своим губам. – Пальцы пианистки…

Алене стало немного жутковато – и не потому, что ощутила вдруг разницу в годах, разделявшую их с Николя. Она словно увидела его насквозь – юного и жестокого, полного беспощадной ненависти ко всему белому свету… Или она ошибалась, снова доверившись своему воображению, – а на самом деле стоял перед ней обычный мальчик, полный юношеского максимализма?..

– У меня самые обычные пальцы, – сурово произнесла она. – И вообще, это миф, что у музыканта должны быть какие-то особенные руки!

– А разве нет?

– Не обязательно, хотя среди широкой публики распространено мнение, что рука пианиста должна иметь тонкие «нервные» пальцы вроде шопеновских… А вот у Антона Рубинштейна была широкая, компактная, мясистая кисть, с почти равными по длине пальцами. Одни знатоки говорят, что у пианиста руки должны быть с длинными плечевыми костями, другие считают такие руки неуклюжими и предпочитают короткие – как более ловкие. Некоторые любят «гибкие» суставы, другие, наоборот, боятся их, а прогибающиеся ногтевые суставы и особенно прогибающийся основной сустав большого пальца считают вообще противопоказанием к пианистской деятельности!

– Надо же… – усмехнулся Николя.

– Но это все ерунда! А главное знаешь что? Главное – это какими свойствами обладает нервно-мышечный аппарат руки – ну, ее иннервация. То есть единство между этим и этим… – Она сначала постучала себя по голове, а потом пошевелила пальцами.

Николя засмеялся почти ласково – наверное, его умилила ее горячность. Он хотел ее поцеловать – за мгновение до того, как Алена почувствовала это движение, она отшатнулась.

– Разве ты считаешь меня достойной себя? – насмешливо спросила она.

Николя вспыхнул:

– Вот уж не думал, что ты такая зануда! – сквозь зубы произнес он. И в этот момент возле них затормозила машина. – Ладно, поехали…

* * *

…Она проснулась поздно, после двенадцати, и сразу выглянула в окно – там, при ясном зимнем свете, на молочном льду катались фигуристы. Под утро выпал снег – и все, даже горизонт, было белым, и деревья стояли засыпанные снегом. Картинка была столь красивой, что казалась почти нереальной, словно нарисованной.

От вчерашнего разговора с Николя остался какой-то осадок, и Алена тут же дала себе слово, что больше никогда не станет с ним возвращаться после работы. Уж лучше одной, чем рядом с этим юнцом, который вечно носит в своей душе кипящий ад. Николя стал неприятен Алене именно поэтому, а вовсе не из-за того, что вздумал вчера флиртовать с ней.

А потом она подумала о том мужчине в парке и искренне пожалела о том, что он был в парке вчера, а не сегодня. «Сегодня так красиво…» Мужчина больше чем один раз за выходные не появлялся. Значит, сегодня его точно не будет…

Она села за свой «Шредер» и пробежала пальцами по клавишам. Звуки – легкие, негромкие, воздушные – словно возникли из воздуха и снова растворились в нем.

«Гм, руки… Ну да, мне с самого детства говорили, что у меня хорошие руки и настоящая фортепианная хватка!»

В семье у Алены никто не занимался музыкой. Ей было восемь, когда родился младший брат Костя и родители, очень занятые тогда, отдали ее в музыкальную школу – чтобы не болталась под ногами.

Но неожиданно учителя нашли у нее способности. Очень скоро она играла виртуозные пьесы с большой легкостью и достаточно близко к авторскому замыслу. «Конечно, не по глубине содержания, а с позиции техники! – гордо утверждала ее учительница, старенькая Нинель Айрапетовна. – Но у девочки все впереди!»

Алена училась с энтузиазмом, не из-под палки – ей на самом деле нравилась музыка, хотя она не всегда понимала, что в ней к чему. Например, она решительно не понимала медленные вещи – и почему они медленные. Исполняя их, она всегда ждала быстрой части, которая ее захватывала, – Алена любила неудержимый темперамент, ажиотаж, азарт!

Позже, когда уже поступила в Московскую консерваторию к известному педагогу, профессору, тот тоже нередко пилил ее: «Все очень хорошо, все очень темпераментно, но где же образы, где сама музыка?»

Алена принялась добросовестно искать эту самую «музыку».

В смысле техники она была действительно сильна, ей давалось то, что не всегда оказывалось под силу ее сокурсникам – и двойные ноты, и сексты, и терции…

У нее выработалось определенное отношение к инструменту, она совершенно по-особенному извлекала звук, знала, какими средствами можно добиться того или иного звучания, и вообще была «большим молодцом» (выражение профессора, ее учителя, который в конце концов добился от нее того, чего хотел).

Она стала выступать с концертами и первое время была вне себя от радости, когда разучивала произведения того или иного автора, – словно горизонт открывался перед ней. Особенно Алена любила Моцарта. Когда играла его, то чувствовала каждую ноту, дышала этой музыкой, прозрачной и веселой. Это была настоящая творческая радость – Алена чувствовала, что она проникает в самые «тайники» автора и совершенно ясно понимает, что он думал, ощущал, хотел выразить своей музыкой…

Перед концертами она, как и все, кому приходилось выступать на публике, волновалась. Переживала на репетициях из-за того, что свет на сцене неправильно поставлен, что акустика в зале недостаточно хороша и у рояля куча недостатков.

Но потом, в день выступления, все проходило. Казалось, даже рояль начинал звучать по-другому, когда рядом слышалось дыхание зала. Нервы подтягивались, руки становились другими, все ощущения были обострены до предела. Между игрой на репетиции в пустом зале и игрой на публике была колоссальная разница – наверное, такая же, какая бывает между нормальным человеком и человеком, которому сделали инъекцию сильного наркотика. Совершенно другое физическое состояние – Алена переставала чувствовать свое тело, его вес, уже не могла ни чихнуть, ни кашлянуть. Если до того она бывала простужена, то во время выступления у нее сам собой проходил насморк, исчезала головная боль – все. Чувствовалось лишь одно – реакция публики.

Зазвонил телефон, и Алена вздрогнула, отходя от этих воспоминаний.

– Привет, сестрица Аленушка! – раздался в трубке знакомый голос. Костя, легок на помине…

– Привет. Как у тебя дела? – обрадовалась она. – Слушай, ты давно звонил родителям? Я тут недавно разговаривала с мамой, и она…

– Потом, потом! – нетерпеливо перебил ее Костя. – Мне сейчас не до лирики… Я по делу.

– Что-то случилось?

– Ничего не случилось, я просто денег у тебя хотел занять. Сколько можешь дать?

– Ну, не знаю… – неуверенно ответила она. – А сколько надо?

– Сколько не жалко! – захохотал он. – Понимаешь, мы с друзьями домик один хотим снять в Подмосковье, чтобы, значит, новогоднюю ночь там провести, а это бешеных бабок стоит. Мы, короче, решили скинуться, тысяч по пятнадцать…

– По сколько? – с ужасом переспросила Алена.

– А ты думала! – возмутился тот. – Между прочим, Новый год – удовольствие не из дешевых! Если б мы его решили справлять в каком-нибудь там доме отдыха, то пришлось бы сбрасываться по паре штук баксов!

– Шутишь… – уныло пробормотала она.

– Эх ты, отсталость! Это самая дорогая ночь в году! Так дашь взаймы или нет? – уже более сурово спросил Костя.

– Дам, – холодно ответила Алена. – А куда мне деваться? Только я, честно говоря, надеялась хоть этот Новый год встретить вместе.

– Слушай, все эти семейные праздники – такая тоска! – завопил Костя. – Кстати, я познакомился с потрясающей девушкой.

– Как зовут? – тоном старшей сестры спросила Алена.

– Маша, – с гордостью произнес Костя. – Машенька…

– А фамилия? – упрямо продолжила допрос Алена.

– Маша Погодина… – Его голос плавился от нежности. – Ей двадцать один год, она учится на юрфаке. Машенька блондинка, глазищи – во! – а ноги такие, что… – Тут Костя замолчал, видимо, растеряв все слова от восхищения.

– Блондинка на юрфаке? – хмыкнула Алена. – Это круто! Помнишь, даже фильм такой когда-то был – «Блондинка в законе», с этой… с Риз Уизерспун?..

– Не смешно! – заорал брат. – Все эти пошлые анекдоты про блондинок… Машенька – чудо, я вот специально вас познакомлю! И вообще, мне сейчас некогда, я на следующей неделе к тебе за деньгами заеду…

Алена улыбнулась и положила трубку на рычаг.

Брат Костя был в своем репертуаре – ему, как всегда, не хватало денег, и он только что познакомился с очередной «потрясающей девушкой». Костя – редкостный разгильдяй. Он с трудом окончил институт, а теперь работал менеджером в какой-то фирме, которых были тысячи в Москве. Он любил жизнь и потому никогда не страдал от излишнего честолюбия.

Алена снова села за рояль и с чувством принялась играть до-мажорную сонату Гайдна. Громко и вдохновенно – наверное, будь рядом старенькая Нинель Айрапетовна и консерваторский профессор, они непременно пожурили бы Алену за излишний пафос. Это все влияние ресторана…

Едва она доиграла сонату, как в потолок принялись громко стучать.

– О господи… – пробормотала Алена.

Стучал Семен Владимирович Кашин, старик-сосед, семидесяти шести лет, в прошлом переводчик с французского, а ныне – страстный кактусовод.

Он единственный предъявлял претензии к Алене – поскольку она жила на втором этаже, а на первом находился мебельный магазин. Из мебельного, кстати, еще никто ни разу не приходил к Алене с жалобами на громкую музыку…

Первое время, когда она только тут появилась, Алена испытывала муки совести. Не играть она не могла и потому каждый раз, услышав стук в потолок, поднималась к Семену Владимировичу и пускалась в долгие извинения.

Семен Владимирович внимательно ее выслушивал, извинения принимал, а потом вел показывать коллекцию кактусов. После кактусов он чуть ли не силой заставлял пить с собой чай, рассказывая опять же о кактусах или о своем недоброжелателе – некоем Кирилле Глебовиче Лигайо, тоже переводчике, совершенно Алене неизвестном.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Поделиться ссылкой на выделенное