Татьяна Степанова.

Драконы ночи

(страница 6 из 28)

скачать книгу бесплатно

Половец выключил мотор. Лодка покачивалась на воде. Тишина оглушала. Справа был заросший ольхой и камышами затон. Половец вытащил весла и направился туда.

Снасти так и остались лежать на дне лодки. Он даже не взглянул на них. Вытащил из кармана водку. Открыл, глотнул из горла. Потом глотнул еще и еще раз. По телу растеклось приятное тепло. В голове зашумело. Половец сидел, сгорбившись, на корме. Река тихо плескала в борт, словно нашептывая что-то. Над лесом рдел закат. В кустах пищала какая-то птаха. Скоро она улетит в теплые края и, может быть, окочурится в пути. А может, и вернется назад, совьет новое гнездо, выведет птенцов. Птаха-невеличка, безмозглая веселая потаскушка…

Половец снова глотнул из бутылки. И вспомнил ту, другую потаскушку из аптеки. То, что она шлюха, у него не было никакого сомнения. Все они потаскухи, все они шлюхи, бабы-подлюки, и все похожи одна на другую – и здесь, и там, и в Америке, и на Марсе, и в аду.

В аду, наверное, особенно. Перед глазами всплыли загорелой медузой ее груди. Те, что она так явно, так вызывающе демонстрировала ему там, в аптеке, в вырезе своей кофты. Как звать-то ее? Кажется, Анжела? Он попросил у нее таблетки от изжоги, а она дала их так, словно удивилась, что он так мало у нее попросил. Мог бы и большего попросить у этой сытой холеной бабы. Мог бы, и она намекала – взглядом, улыбкой своей – призывной, сучьей своей улыбкой, растягивающей накрашенные вишневым блеском губы. Мог бы, мог бы, мог бы все, да вот отчего-то не попросил. Ушел. Вернулся сюда, в этот лес.

Может быть, потому, что город, где они встретились, этот самый Двуреченск, не нравился ему? И дело, по которому он сюда приехал на краденом джипе с фальшивыми номерами, не нравилось ему?

Но ведь он уже обделывал такие дела. Причем настолько мастерски, что до сих пор к нему насчет этих дел ни у кого не было никаких вопросов. Никто ничего не сумел доказать, даже на подозрении его не держали. А все потому, что он знал, КАК ДЕЛАЮТСЯ ТАКИЕ ДЕЛА. Как ликвидируются улики и как заметаются все следы.

Но отчего же это дело – здесь, в Двуреченске, – вызывало в нем, как бы поточнее это сказать, оторопь, мандраж? Он ведь никогда не был трусом.

Половец снова выпил. Анжела из аптеки сразу обрела еще более весомые, зримые плотские очертания. Груди у нее твердые и соски, наверное, коричневого цвета. А может, розовые. Ухватиться есть за что – погладить, размять в ладонях, как упругое тесто. А что, может, стоит вернуться в город, попытать счастья вечерком? Пригласить ее для начала в ресторан – в этот здешний «Валдайский колокольчик», будь он неладен. Ну а потом уже все остальное по полной программе, смотря по обстоятельствам. Мужик-то у нее есть, интересно? Муж, хахаль? Вроде баба здоровая, не урод – должен быть. Может, алкаш какой-нибудь? Они все тут небось двуреченские алкаши…

Половец допил водку и запустил тару далеко-о-о-о! Насколько сил хватило. Бу-ултых! Вот так, порядок, все тип-топ. В голове шумело.

И он прилег, вытянулся на дне лодки. Когда еще придется вот так лежать, зенки уставив в небо? Слушать эту долбаную тишину. Ждать…

Вода плеснула в борт. И раздался еще какой-то звук – Половец не понял, рыба, что ли, жирует на вечерней зорьке? Он скосил глаза – вроде что-то промелькнуло, он засек какое-то движение. Да ладно, кто может шмыгать, подкрадываться со спины? Ведь он же на воде. В лодке и далеко от берега.

Лодка покачивалась, как колыбель. Половец сложил руки на груди. Сыро, зябко, но хорошо, покойно, не суетно… Кобура впилась в бок, и он передвинул ее на грудь. Нащупал под курткой пистолет. Глаза слипались. Было такое ощущение, словно по векам скользила легкая кисть, смежая, склеивая ресницы…

Вода журчала у самого уха. Когда еще придется вот так лежать, расслабившись по полной, не вспоминая то, что сделано, не думая о том, что предстоит.

Лодка-колыбель качалась, кисточка невидимая ласкала. Где-то далеко кто-то наигрывал незатейливый мотивчик на губной гармошке, а может, это птицы пересвистывались в прибрежных кустах? Загорелые груди с коричневыми сосками, источавшие материнское молоко, пучились в небе как грозовые облака. Манили, обещали, возбуждали безмерно. А потом они превратились в упругие ляжки, перетянутые кружевной резинкой черных чулок. Интересно, эта Анжела из аптеки сможет предъявить ему черные чулки? Сможет? Захочет? Даст? Даст или продинамит?

Половец снова услышал тот же странный звук: плеск, свист, едва слышный уху перелив губной гармоники. И ощутил тяжесть внизу живота. Он открыл глаза и…

Нечто сидело на нем верхом. Оседлав его. И это нечто было ребенком. Мальчиком лет восьми-десяти. Половец увидел тощую шею, белевшую в сумерках, мокрые волосы, разделенные пробором. Голова ребенка как-то судорожно подергивалась, он словно принюхивался, как принюхивается животное, учуяв что-то. Потом он алчно потянулся руками к Половцу. Вместо левой кисти у него была культя – гнилая мертвая кость с неровными краями торчала наружу. Половец увидел это, увидел его глаза, изъеденные червями, и закричал, как не кричал никогда прежде.

Он проснулся от своего крика. Он лежал в лодке. Вода плескала в борт. Вдали виднелись берега в сумерках.

Глава 10
СОКРОВИЩЕ

В «Колокольчике» заняли столик у окна. Анфиса взяла у официантки меню. Ида, увидев на скатерти пепельницу, достала из сумки сигареты с ментолом.

– Вот как оно бывает в жизни, – сказала она. – Был ребенок, и нет ребенка. Исчез.

– Принесите, пожалуйста, минеральной воды, – попросила Катя официантку.

У нее пересохло в горле. Она вспомнила, что с самого утра у нее не было во рту ни глотка. С чего это так кружится голова? От жажды, что ли? И висок ноет. Катя ощутила боль в виске, как только взяла там, в магазине, ксерокс с отпечатанной фотографией мальчика. Под снимком была надпись: «Ушел из дома и не вернулся Миша Уткин, восьми с половиной лет, был одет в синие спортивные брюки, синюю ветровку и клетчатую рубашку. Всем, кто располагает какими-либо сведениями, огромная просьба позвонить по телефону…» Номер телефона был явно местным. А лицо мальчика… Катя запомнила его сразу, сработал чисто профессиональный инстинкт. Темные глаза, темные волосы, темные брови, стрижка с челкой, улыбка… На снимке Миша Уткин беззаботно улыбался, демонстрируя щербинку в верхнем ряду зубов: молочные братья уступали место коренным.

Что же стало причиной этой вонзившейся в висок иглы – боли? Эта расплывчатая фотография или улыбка на ней – такая детская, щербатая и беззащитная?

– Когда он пропал? При каких обстоятельствах? – спросила Катя там, в магазине. Хотя кого было спрашивать? Продавщицу или этих девчонок-школьниц?

– Вчера утром. Они с отцом собрались в гости к бабушке, она в Елманове живет, это за охотничьей базой. Пока автобус ждали до Елманова, отец – он завуч у нас в школе, а скоро и вообще директором станет – на рынок отошел продуктов купить, вчера же воскресенье было, рынок большой. Мишу оставил на остановке, а вернулся через несколько минут, его уже там не было, – затараторила одна из школьниц.

– Может быть, один уехал на автобусе к бабушке? – предположила Анфиса, разглядывая вместе с Идой снимок.

– Звонили, ездили уже в Елманово, нет его там, не появлялся. Мы в школе объявления делаем, чтобы расклеить везде. И в Интернете тоже, может, кто откликнется.

– Для Уткина-то беда, – покачала головой продавщица. – Сын ведь ему, не кто-нибудь. Вот беда-то, откуда и не ждали…

Беда… От этого коротенького слова уже нельзя было отмахнуться.

Даже в гостеприимном простецком «Колокольчике Валдая» нельзя было отгородиться от этого слова, невозможно было заслониться меню, заесть все это пожарскими котлетами, салатом «Валдай» и запить медовухой и белым вином.

– Вам, Катя, дым не мешает? – спросила Ида.

– Нет, ничего.

– Да, каково-то сейчас его родителям. – Ида тронула ярко накрашенные красной помадой губы мизинцем. – Пропал теперь мальчишечка.

– Найдется, – возразила Анфиса. – Он мог просто удрать из дома. Мало ли… Они ужасно озорные и самостоятельные в этом возрасте.

– Мал он еще для озорства. – Ида курила. – Значит, вот почему все тут на уши встали.

– Катя, ну скажи ей, что… Скажи, что так бывает – дети теряются. Их ищут. – Анфиса отложила меню. – С ними все нормально, они живые, просто… Ну так бывает, случается. Потом они находятся. Скажи же ей!

– А что, вы, Катя, работаете в бюро находок? – усмехнулась невесело Ида.

– Я в милиции работаю, – ответила Катя. – А насчет того, что ты говоришь, Анфис, к сожалению, бывает по-разному.

– И тут, в городе, это самое «разное», кажется, уже имеют в виду, – заметила Ида, – судя по тому, сколько солдат нагнали и ментов… Уж простите, Катя, но так ваших коллег все сейчас называют. Вот я и говорю, сто раз еще подумаешь, прежде чем решишься ребенка родить. Сто, тысячу раз. Даже если найдешь, от кого рожать, если все у этого донора-производителя в порядке будет и с мозгами, и с наследственностью, и со счетом в банке. Я не права, Катя?

Катя лишь пожала плечами. Висок ныл, не утихал. Она вспомнила, что до сих пор еще не звонила «Драгоценному». «Ладно, позже, вечером, ему позвоню, слава богу, что с Анфисой все в порядке, остальное же…»

За окном ресторана пронеслась на всех парах сине-белая милицейская «Волга». Никто и не думал загораживать ей путь, препятствуя проезду, движение на центральной улице Двуреченска, носившей название Валдайский проспект, было тихое, размеренное, но тем не менее «Волга» полыхала «мигалкой» и оглушала сиреной.

Вой сирены стал как бы сигналом и одновременно высшим градусом разлившегося в воздухе над Двуреченском напряжения.

И это напряжение докатилось и до «Валдайских далей». По возвращении в отель первое, что Катя, Ида и Анфиса увидели во дворе у подъезда, была та самая «Волга». В холле возле рецепции стоял низенький кругленький как шар подполковник в помятом мундире, в сдвинутой на затылок фуражке и беседовал с управляющим Игорем Хохловым. Потом Катя увидела подошедшую к ним полную блондинку лет пятидесяти в черном деловом костюме и белой блузке. Это была Ольга Борщакова.

– Не беспокойтесь, Аркадий Фомич, – сказала она громко и властно. – Всем скажу, сама прослежу, все наши из охраны примут участие в поиске. Мы никогда помочь не отказываемся. А раз такое дело серьезное – в особенности. Все пойдут, вот во главе с Игорем, – она кивнула на Хохлова.

Заметив Анфису и Катю, она направилась к ним. Подполковник милиции (а это был Поливанов) продолжил разговор с Хохловым.

– Добрый вечер, милости просим к нам, Екатерина Сергеевна, – Борщакова приветливо улыбалась Кате. – С приездом. Как устроились? Номер понравился? Анфиса Марковна, ты молодец у меня, – повернулась она к Анфисе, – помогаешь с клиентурой. Такие фотографии мне сделала для прошлой выставки по туризму, загляденье. Со мной сразу австрийцы договор на лето заключили. И вот французы тоже приехали. А вот москвичей что-то маловато, увы. Лучше в какую-нибудь Финляндию закатятся, комаров кормить. А чем у нас тут не Финляндия, а?

– Комаров и у вас летом, наверное, до фига и больше, – вставила Ида.

– А вы, Идочка, себя кремиком, лосьончиком, парфюмчиком. А что до нас – мы люди привычные. Зато воздух-то какой? Река. А закаты тут какие! А рыбалка? Вон Анфиса со своим мужем приехала, я думала, муж-то на рыбалке с утра до ночи пропадать будет.

– А он взял и слинял, – Анфиса понурилась.

– Ну и черт с ним, Марковна. – Ольга Борщакова погладила Анфису по плечу. – Я, по правде сказать, боялась, что и ты меня покинешь. Думала, вы за билетами на вокзал умчались.

– Нет, мы город ваш осматривали, точнее, просто посидели в ресторане, – успокоила ее Катя.

– И убедились, что тут у вас далеко не Финляндия, – сказала Ида. – В городе-то переполох. Мальчишка какой-то пропал без вести.

– Знаю уже. Думаете, зачем начальника ОВД нашего Поливанова принесло? – Ольга покачала головой. – Ужас, просто ужас. Среди бела дня. Я отца мальчика, Уткина Кирилла, знаю хорошо. Мы когда-то жили по соседству на одной улице. Моложе он меня, я в Москву уезжала в институт поступать, он еще в школе учился – в той же, между прочим, где учительствует сейчас. И жену я его помню прекрасно. Такая баба шалавистая. Бросила она его, удрала с любовником. А сына ему как кукушка подкинула – на, мол, воспитывай сам, а мне некогда. Ну а теперь вот с сынком такое. Поливанов просил, чтобы мои сотрудники из охраны приняли участие сегодня вечером в поисках. Там народ собирается – с молокозавода, с автобазы, ну и просто волонтеры. Надо помогать. Мы тут помогать друг другу стараемся, иначе не выживешь сейчас. Поливанов спрашивал, может, к нам в детский городок мальчик приходил. Но вроде не было его. – Ольга подвела их к панорамному окну, выходившему на песчаный пляж и на детский городок. – У нас тут много детей порой собирается. Я люблю, когда дети. Когда делали городок, муж мой возражал – шум будет, клиенты будут в претензии. А я настояла. Место тут красивое. Я сама, еще девчонкой, сколько здесь играла на берегу – тут пустырь был, но живописный. Мы в волейбол сражались на песочке, в бадминтон. Или магнитофон врубим и пляшем себе. И что же, теперь мне все забором огородить, как сейчас городят у вас под Москвой, и никого не пускать? Я тогда мужу сказала: в городе нас не поймут. Не такие тут люди живут, не жлобы, не куркули. Да ребятишки не очень-то и шумят, так повизжат, похохочут. Кому от этого плохо? У меня вон самой дочь.

– Мы познакомились уже, – сказала Катя.

– Охрану я предупредила, чтобы смотрели. Но я думаю, что с сыном Уткина все обойдется. – Ольга оглядывала детский городок. – Не может не обойтись. Иначе… не дай бог, конечно… что ему делать-то самому-то? Кирке Уткину? Я как узнала, меня в дрожь всю так и кинуло. Представила я на минуту… нет, не дай бог, конечно… Каково это – потерять ребенка. Вон Дашенька моя… да она для меня все! Все отдам, сама сто раз умереть соглашусь, лишь бы ей хорошо было жить. Сокровище мое ненаглядное. Золотко мое. Екатерина, Катя, а у вас дети есть?

– Нет пока.

– А что же не заводите? А, понимаю, – Ольга улыбнулась грустно. – Пока молодая, интересная, хочется и для себя пожить. Я вот тоже так думала когда-то. А потом в тридцать шесть спохватилась, а уже не получается. А годы идут. Я по врачам. А врачи что? Что они могут, эти врачи? А когда родила, то поняла, что… что до этого я и не жила совсем. Так, небо коптила. Вот она, жизнь настоящая. В сорок родить – это совсем не то, что в двадцать. Совсем это другое, девушки дорогие. Смотришь на себя в зеркало – господи, да разве это я? Куда что делось. Откуда что взялось. А тут то про одного услышишь – в сорок восемь лет дуба дал, то про другую – в пятьдесят два умерла. И не по себе как-то. Мысли разные одолевают – вторая половина жизни как-никак. А тут, знаете, Катя, поехала весной к вам в Москву и шок форменный испытала.

– Почему?

– Я в Москве в институте училась. Зацепиться, увы, в столице не сумела, ловкости не хватило, ну да ладно, я не в обиде. А когда учились, с девчонками из общаги по всем театрам бегали. Покупали самые дешевые билеты, но ходили на все стоящее. Я Театр сатиры просто обожала. Папанов, Миронов, Державин, Ширвиндт-красавец. Какое там «Горе от ума» было! Фантастика. А «Женитьба Фигаро»! У нас, студенток, дух захватывало. В театре – каждый спектакль – яблоку негде упасть, жизнь ключом бьет, и нам по девятнадцать-двадцать лет, представляете? А в этот раз приехала в Москву, где давно уже не была, и купила билет на «Несчастливцева – Счастливцева», или как там их с Ширвиндтом и Державиным, стала смотреть и прямо в рев. Удержаться не могу, плачу. Оба седые, старенькие. Это они-то, мои любимые артисты. По ходу действия один падает, так у меня сердце в пятки – как бы не убился, шейку бедра не сломал. И фразы-то какие произносят: «Наши все на Ваганьковском». Это ж надо? Мысли-то уже, значит, о чем? А я-то их какими орлами помню? И какой помню себя и время, время это прекрасное – молодость? И тут же понимаю: все то ушло безвозвратно, закончилось. Они, кумиры мои, состарились, и я, я тоже стала старой. И дальше буду только старше. И что бы ни делала, как бы ни стремилась омолодиться, все это – фикция, мираж. Только одно и есть средство беспроигрышное. Спасение мое.

– Какое же? – спросила Ида, которая собралась было подняться к себе, но остановилась и внимательно слушала пылкий монолог хозяйки «Валдайских далей».

– Даша, дочка. Мое сокровище. Мосточек мой – туда, в будущее, туда, где все только-только начинается. Расцветает как бутон. Истинная правда, что дети – это продолжение нас. А когда это продолжение обрывается, то… Нет, нет, не может такого быть, бог этого не допустит. Возьмите все – деньги, дом, собственность, бизнес, лишь ребенка оставьте. Потому что без него ничего уже нужно. Совсем, совсем ничего…

На качелях и горках копошились дети, но их голосов не слышно было в холле отеля. От шума спасали стильные евроокна. И столь же стильные двери на фотоэлементах из толстого, почти пуленепробиваемого стекла.

Глава 11
РЕМОНТ В ТЕАТРЕ

В этот вечер, когда в Двуреченске искали пропавшего сына учителя, тот, кто назвался Кате при знакомстве Симоном, отправился в театр.

Драматический театр на Валдайской площади слыл в городских хрониках главным очагом культуры. Но вот уже более полугода этот очаг едва тлел: в театре начали делать по инициативе местных властей капитальный ремонт. И конца-края этому ремонту было не видно.

Симон подъехал к зданию театра около шести вечера. Остановил машину у входа напротив облупленной колоннады. Бригада рабочих как раз заканчивала смену. Работяги собирали инструменты. Однако бригадир Сазонов домой не торопился. Он ждал Симона, которому еще днем позвонил на мобильный. За этот короткий звонок и за вызов Симон заплатил ему вперед. Бригадир Сазонов был не прочь срубить деньжат. С расспросами тоже не лез особо. Удивлялся, конечно, в глубине души: чего этот приезжий гусь так интересуется городским театром, ремонтом и особенно подвалом, который вот уже сколько лет захламлен, забит до отказа разной рухлядью – сломанной мебелью, старыми декорациями, полусгнившим толем и еще черт знает чем. Подвал рабочие вскрыли еще в начале сентября. Как об этом узнал приезжий гусь, Сазонову было непонятно. Но как-то узнал. Приехал и сразу предложил Сазонову «договориться»: мол, щедро заплачу за то, что вызовете в театр, когда расчистите внизу завалы старья и позволите мне все там осмотреть.

А чего там было смотреть, кроме дохлых крыс, пыли и тараканов? Но бригадир решил: не мое это дело отговаривать, нос совать. Надо этому упакованному под завязку типу смотреть, пусть себе смотрит, только пусть сразу усечет, что забесплатно эти «смотрины» не выгорят. За так в Двуреченске только кошки родятся.

– Ребята сейчас уйдут, а мы спустимся с вами, – сказал Сазонов, здороваясь. – Хлам там остался, трех самосвалов не хватит, чтобы всю эту гниль вывезти. Но хоть зайти стало возможно туда, а то ведь как на свалке – битком. А нам срочно с фундаментом что-то надо решать – то ли укреплять сваями, то ли бетоном заливать. Здание-то ничего, крепкое, даром что почти сто лет стоит, а вот грунт здорово просел.

Он протянул Симону оранжевую строительную каску. Тот усмехнулся, повертел ее в руках, однако надел.

Внутри в развороченном ремонтом здании с пробитыми стенами, свисающей ржавой арматурой и грудами строительного мусора даже трудно было себе представить, что когда-то здесь давала спектакли областная драматическая труппа, что сюда приезжал на гастроли «Современник», что тут когда-то работал бешено популярный кружок чтецов и двуреченская «студия поэтов» ютилась здесь в середине шестидесятых в одной из гримерок на втором этаже.

– Айда вниз, – пригласил Сазонов и повел Симона через театральное фойе, через театральный буфет в подсобку. Тут и находилась дверь, ведущая в подвал. Вся подсобка была забита старой источенной жучком поломанной мебелью. Симон увидел колченогие стулья, обшарпанные гримерные столы.

– Это все снизу оттуда поднимали, – пояснил бригадир и распахнул дверь.

Симон почувствовал запах пыли. Они спустились по лестнице и попали в низкое сводчатое помещение, освещенное тусклой лампочкой.

– Ну, глядите, что вам нужно, а я пока покурю, – Сазонов сунул в рот папиросу. Исподтишка он наблюдал за «гусем». Ишь ты какой. Чего-то весь напрягся сразу, стойку сделал, словно легавый. Вон даже испарина на лбу заблестела. Душно, что ли, ему здесь, в подвале?

Симон огляделся по сторонам. Вход действительно был очищен от хлама. Но по стенам, по углам почти до потолка этого самого хлама, скапливавшегося в подвале десятилетиями, еще было предостаточно. Трухлявые доски, изъеденные молью остатки старого театрального занавеса, сваленные в кучу декорации, какой-то грязный реквизит.

Симон подошел к куче пыльного тряпья. Это были театральные костюмы. В стене виднелась дверь.

– А там что? – спросил он.

– Да барахло, что ж еще? Что, будете и там смотреть?

– Обязательно. Откройте, пожалуйста.

Сазонов хмыкнул: ишь ты, пожалуйста. И голос-то какой-то у него сейчас, точно баран блеет. Боится, что ли, чего? А чего тут бояться?

Он наклонился и начал откидывать тряпье прочь. В носу сразу засвербело. Пылища, мать ее! Освободив дверь, он потянул ее на себя. Но она то ли просела, то ли еще что.

– Стамеску пойду найду, так мне не открыть. – Сазонов тихо смачно ругнулся. – Вы тут побудете или тоже подниметесь?

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Поделиться ссылкой на выделенное