Светлана Демидова.

У счастья ясные глаза

(страница 2 из 18)

скачать книгу бесплатно

Так вот на днях в наше паршивое техбюро приходили сетевики. Догадываетесь, что они сделали? Точно! Подключили все компьютеры к заводской сети, и я теперь запросто могу залезть в компьютер собственной моей приятельницы Альбинки, которая работает в технической библиотеке нашего завода. В другие подразделения я залезть не могу, потому что все остальные подразделения, не будь дураками, понаставили себе паролей, а я вам не хакер. А в библиотеке (даже несмотря на то, что она техническая) работают сплошь гуманитарные мыши-грызуны, вроде моей Альбинки. Где им поставить пароль, если слово «компьютер» они с коллектором путают. Словом, про Альбинку я вам расскажу позже, потому что она того стоит. А сейчас все-таки о Беспрозванных и о компьютерной сети.

Пока мы не были в заводской сети, компьютерная сеть нашего паршивого технического бюро работала быстро и без перебоев. Например, сделала я изменения в чертеже и, не сходя со стула, – раз – и передаю его на проверку ведущему инженеру Володьке Бондареву, а он, тоже ни с чего не сходя, – раз – и на подпись Юлии. А с тех пор, как мы вляпались в общую сеть, – все! Чтобы с моего компьютера с монитором «Flatron», единственно плоским в мире (так было написано на коробке), передать чертеж ведущему инженеру, надо затратить минут сорок. Ну и кому нужны такие новые технологии? Когда не было компьютеров вообще, я свою «синьку» перебрасывала ему на соседний стол за полсекунды!

Исходя из этого, вы должны понять, что сегодня Беспрозванных бухтел справедливо. Его чертеж, который он послал с соседнюю комнату (то есть, извините, в соседний офис) в конце прошлого рабочего дня, так и не пришел даже к обеду сегодняшнего. Беспрозванных уже обсудил все узлы чертежа с соседями по офисам на пальцах и на желтеньких липких бумажках для заметок, которые называются стикерами, когда чертеж наконец соизволил явиться адресату, но… в другом формате и с потерянной в сетевых анналах спецификацией. Тут бы и не только Беспрозванных разбухтелся.

Я ему прямо так и сказала за шкафом, где у нас устроено нечто вроде «еврогардероба» для сотрудников:

– Я с вами, Валерий Георгиевич, полностью солидарна! Работать в обстановке потерянных спецификаций совершено невозможно!

Беспрозванных доверчиво подался ко мне всей своей широкой грудью в черном заношенном свитере и даже шепотом пожаловался на начальницу:

– Я, главное, ей говорю, давайте напишем сетевикам бумагу, что после того, как они нам «облегчили» работу, хочется вернуться в каменный век и снова начать высекать спецификации на скалах.

– А она? – преувеличенно заинтересованно спросила я.

– А что она! – Беспрозванных сатанински хохотнул за нашим шкафом и на всякий случай выглянул из-за него в офис, то есть в наше паршивое техническое бюро. Юлия Владимировна кокетничала с электриком Юрием, который пришел привинтить к ее начальнической части стены навороченную гелиевую лампу, и внимания на нас с Валерием Георгиевичем не обращала. – Вы, Наталья Львовна, только на нее гляньте! Она пока не обвешает свое рабочее место всякими новыми прибамбасами, ни за что о сотрудниках не побеспокоится!

– Совершенно с вами согласна! – сказала я и подала Беспрозванных куртку, в рукава которой он тут же профессионально просунул руки.

Чтобы не потерять его в тот самый момент, когда мы почти уже подружились, свой плащик я вынуждена была надевать на ходу.

– У меня есть к вам деловое предложение! – прокричала я ему в спину. – И именно по поводу компьютерной сети!

Беспрозванных так резко обернулся, что мы столкнулись с ним почти лоб в лоб, и я вдруг увидела: у него очень выразительного цвета глаза – эдакового черносмородинового. И почему я раньше этого не замечала?

– Ну?! – только и сказал Валерий Георгиевич, выстрелив дуплетом мне прямо в сердце своими черными смородинами.

– Давайте не станем полагаться на судьбу и Юлию Владимировну с ее гелиевой лампой, а напишем письмо сетевикам сами! – выпалила я одним духом.

– И что?

– А она подпишет.

– А она подпишет?

– А куда ей деваться? Работать-то невозможно! А тут на столе уже готовенькое письмо – только неси!

– А кто понесет?

Я сначала хотела сказать, что могу отнести сама, а потом, интимно улыбнувшись, предложила:

– А отнести мы можем с вами вместе, поскольку это наша общая идея, не так ли?

На лице Беспрозванных отразилась тяжелая работа мысли.

– Может ведь… и кто-нибудь один отнести… – в конце концов, родилось в его растревоженном мозгу.

– Может и один, – кивнула я, решив во всем с ним соглашаться, но тихой сапой вести свою линию. – Но не зря ведь говорят: одна голова хорошо, а две лучше. С народной мудростью спорить бесполезно.

Валерий Георгиевич вышел на улицу из нашего Большого Инженерного Корпуса в очень задумчивом состоянии. Я подумала, что на сегодня с холостого сотрудника достаточно новых впечатлений, очень вежливо попрощалась с ним и, как можно изящнее перебирая ногами в новых сапогах на умопомрачительных шпильках, поспешила к хлебобулочному киоску. Там меня уже ждала, вытягивая тонкую шейку из голубенького плащика, как птенец из гнезда, та самая моя подруга Альбинка, которую я уже упоминала.

Спиной я еще долго чувствовала взгляд Валерия Георгиевича Беспрозванных, но не оборачивалась, а подводила итоги только что успешно проведенной операции. Мне удалось его заинтересовать – это раз. Мне понравились его глаза – это два. И наконец, три: завтра мы с ним вместе будем составлять письмо сетевикам, а потом еще парой понесем его на восьмой этаж нашего Большого Инженерного Корпуса. Было бы здорово, если бы еще лифт не работал!


Ну а теперь я вполне могу рассказать вам про Альбинку. Это, я вам скажу, не женщина, а бледная немочь. Дохлая божья коровка! Засушенный лютик! Ей самое место в гербарии из бурых рассыпающихся книжных страниц технической библиотеки. Я еще не видела человека, к которому так стопроцентно подходило собственное имя. Натуральная альбиноска! Я ей уже сто раз предлагала покрасить волосы цвета загнивающего сена в какой-нибудь из радужных оттенков краски «Palette». Знаете, что она мне при этом каждый раз отвечает? Не поверите! Она говорит:

– А вдруг она испортит мне волосы?

А я говорю:

– Хуже их сделать уже нельзя!

И она каждый раз обижается. А я каждый раз злюсь. Ну не хочешь красить, кто ж тебя может заставить! Но сколько же можно обижаться на правду?

– И что на этот раз? – грозно спросила я Альбинку. Ласково ее спрашивать нельзя. От чрезмерного к ней участия она почему-то тут же начинает рыдать.

– Он опять приходил…

– И что?

– Как всегда…

– Сколько тебе дать?

– Ну… хотя бы рублей пятьдесят – шестьдесят…

– И ты собираешься на них тянуть до получки?

– Собираюсь…

Здесь мне просто необходимо дать вам некоторые пояснения. «Он», ну который «опять приходил», – это бывший Альбинкин муж. Она почти сразу после школы выскочила замуж за нашего с ней одноклассника Ромочку Дюбарева. В школе этот Ромочка Дюбарев был такой же бледной немочью, как и Альбинка. Я думаю, что как раз на почве этой немочи они и снюхались.

Я вам сейчас опишу этого Ромочку на пороге родной средней школы накануне выпуска. Представьте себе довольно длинное, но тщедушное существо с женскими покатыми плечами, тонкими ногами «иксиком», круглым лицом, напоминающим недопеченный блин, и торчащим над ним цыплячьего цвета и той же «этимологии» коком. Пальцы Дюбарева, длинные и тонкие, имели на кончиках утолщения, напоминающие присоски мутантирующего человека-паука. Я думаю, как раз этими присосками он и присосался к Альбинке.

Честно скажу, процесса ухаживания и жениховства я не наблюдала, хотя всегда была самой близкой подругой будущей невесты. Их любовь образовалась из ничего, из хаоса взрывом, как, по утверждению некоторых ученых, образовалась наша Вселенная. Я и сама-то очнулась уже во дворце бракосочетания на набережной Красного Флота в роли свидетельницы со стороны невесты. Альбинка и Ромочка, эти две бледные спирохеты, держались за ручки и чуть не плакали от счастья.

Вы не поверите, но со временем Ромочка выправился и очень удачно заматерел, чего до сих пор нельзя сказать об Альбинке. «Иксики» Дюбарева к двадцати пяти годам выпрямились, что прибавило ему еще несколько сантиметров роста. Опущенные бабьи плечи, предусмотренные явно под декольте, конечно, не приподнялись, но весьма расширились, шея окостенела, и Ромочка, с первого класса имевший по физкультуре три с минусом, в пиджаке с накладными плечами стал напоминать слегка ссутулившегося под тяжестью гранитной мускулатуры качка. Блинообразное лицо обрело твердость в скулах и подбородке, а желтенький кок надо лбом выгорел и приобрел благородный платиновый оттенок. Ошалев от метаморфоз собственного организма, Дюбарев стал упорно косить под обрусевшего прибалта из-под Даугавпилса.

Выше я вам уже сказала, что Альбинка, в отличие от мужа, не претерпела совершенно никаких изменений. Пару раз она, правда, окукливалась, то есть полнела, и я надеялась, что через положенное время из кокона вылетит-таки прекрасная бабочка. Но вылетала не бабочка. Первый раз Альбинка родила худосочную девочку Сонечку, весом два килограмма и семьсот граммов. Второй раз никого не родила – роды оказались тяжелыми, ребенок погиб, да и сама Альбинка еле выкарабкалась. И именно в тот момент, когда моя подруга отходила от трагической потери ребенка, этот самый «качок» из-под Даугавпилса нашел на стороне первую благодарную слушательницу баек о покинутой его предками исторической родине. За первой незамедлительно последовала вторая слушательница, потом и третья. Надо отдать должное решительности бледного мотылька Альбинки: четвертой она не стала дожидаться, разведясь с даугавпилсцем на третьей же его пассии, на которой тот сдуру сразу и женился. Перейдя в статус жены, бывшая умильная слушательница быстро заткнула Дюбареву рот, объявив, что совершенно не одобряет оголтелый национализм прибалтийских народов и готова выйти куда угодно с плакатом «Даешь русский язык русским школьникам Даугавпилса!». Дюбарев попытался срочно перестроиться в коренного новгородца – в этом древнерусском городе проживали какие-то его дальние родственники. Но сказания о новгородском вече в его новой семье тоже как-то не пошли, и Ромочка, оскорбленный в лучших чувствах, показательно развелся со своей второй женой.

После истечения месячного траура по разбитой любви коренной новгородец начал опять подбивать клинья к Альбинке и, надо отметить, не безуспешно. Он снова начал присасываться к ней своими присосками, с которыми никаких метаморфоз не произошло, и опять пил ее бледную кровь. Он катался у своей первой жены как сыр в масле до тех пор, пока у нее не кончались деньги или пока на горизонте не появлялась новая восторженная слушательница его эпических повествований в стиле «когда я на почте служил ямщиком», то есть «когда я жил прибалтом под Даугавпилсом». Как Ромочка скоро выяснил, женщины гораздо чаще западали на аборигена янтарного края, чем на новгородца. Видимо, потому, что Даугавпилс числился нынче зарубежьем, а памятник «Тысячелетию России» все уже успели посмотреть загодя, съездив в Новгород по профсоюзным путевкам.

Предлагать Альбинке раз и навсегда спустить Дюбарева с лестницы – бесполезно, ибо уже опробовано. Пару раз я сама пыталась шугануть его от дверей своей лучшей подруги. Так что вы думаете? Он так отвратительно мне улыбался и подмигивал, будто предлагал однополую любовь (может, и не зря у него от природы бабьи плечи). Оставалось только плюнуть ему под ноги и послать… под Даугавпилс.


Минут через сорок мы с Альбинкой были уже у меня дома.

– На полтинник до получки вы не проживете, – сказала я и выдала подруге триста рублей денежными знаками и пару севших бюстгальтеров для Сонечки, которой уже ни много ни мало, а целых семнадцать лет, и скоро будут уже и все восемнадцать.

Подруга тут же упаковала белье, деньги упрятала в дешевенькое портмоне и раз сто кряду пробормотала: «Я сразу же отдам с получки, ты же знаешь…», обжигая меня абсолютно голодным взглядом.

– Сонечку-то хоть кормишь? – спросила я.

Альбинка кротко кивнула. Вот эту ее кротость я ненавижу! Сегодня она меня возмутила особенно сильно, и я даже начала совершенно неприлично кричать:

– И какого черта тебе сдался Дюбарев? Этот самопальный даугавпилсец! Этот фальшивый новгородец! Из-за него ты как-нибудь обречешь Сонечку на голодную смерть!

– Что ты такое говоришь, Наташа? – ужаснулась Альбинка.

– А нечего уходить от вопроса! – продолжала я свое наступление. – Отвечай, когда тебя спрашивают: зачем тебе эта объедающая вас с дочерью бройлерная петушатина?

– Не знаю… Я, может быть, еще немного люблю его, – просто ответила подруга.

Я тут же растеряла весь свой боевой пыл и уныло спросила:

– Чего же тогда разводилась?

– Измены и брак несовместимы, – изрекла она, и ее бледный профиль показался мне похожим на слепок с головки античной богини.

– А с какой моралью совместимо то, что между вами происходит сейчас? – все-таки спросила я.

– Мы оба свободные люди, а потому ничего аморального между нами не происходит.

Мы немного помолчали, доедая наскоро сварганенную мной яичницу с колбасой, а потом я сказала:

– Знаешь, Альбинка, мне тоже хочется влюбиться. А то, чувствую, жизнь зря проходит…

– Влюбиться – это легко, – ответила она, собирая кусочком хлеба остатки яичницы.

– Да ну?! – удивилась я как можно ядовитее.

– Конечно, нетрудно. Это у женщины в природе заложено. А вот любить, Наташа, очень тяжело… – И она горько вздохнула.

– Чтобы полюбить, все-таки для начала стоит влюбиться.

– Есть вариант?

– Целых четыре с половиной!

Теперь уже Альбинка воскликнула (только без всякого яда в голосе):

– Да ну?!

– Если хочешь, могу тебе кое-кого уступить по дружбе. Есть один – очень здоровый, хотя и половина. В два счета отучит Дюбарева к тебе шляться.

Всякая другая женщина непременно спросила бы, что это еще за половина, верно? А Альбинка – нет! Она сказала совершенно другое:

– А я хочу, чтобы ко мне шлялся хоть кто-нибудь! Неужели ты, моя подруга, до сих пор этого не понимаешь?!

– Не понимаю! Представь себе! Если бы кто-нибудь другой шлялся, так я ни слова не сказала бы. А этот… Уже восемнадцать лет ничего не понимаю! Ну что в нем хорошего? Анемичный, нездоровый вид, желтый кок на голове… Или… – я вплотную придвинулась к подруге, – или он очень хорош в постели, а? Половой гигант? Что-то ты мне никогда этим не хвалилась!

Альбинка покраснела сразу всем лицом, шеей и даже тонкими ручонками.

– Неужели попала в точку? – всплеснула я руками. – Ну-ка поделись! Правда, что-то с трудом верится…

– То, на что ты намекаешь, – не главное, – дрожащим голоском ответила Альбинка. – Хотя и немаловажно. Я все-таки женщина…

– Ты?! Женщина?! – Я решила добить подругу окончательно. – Да ты погляди на свои сивые волосенки! На свой рыбий рот! На эти абсолютно голые глаза! Хотя бы с получки отслюнявила себе на тушь и помаду!

– Мне все это не идет…

– Кто сказал тебе такую глупость?

– Рома…

– Ах, Рома! Тогда ясно! Твой Рома хочет, чтобы ты выглядела серой молью, на которую никто никогда не позарится. А он будет к тебе приходить, когда захочет, и пить из тебя кровь вместе со всеми остальными соками. Вурдалак!

– Ты, как всегда, все преувеличиваешь, Наташа!

– Я преувеличиваю? Да я еще и преуменьшаю! Все, надоело. Сейчас я займусь тобой вплотную. И не думай сопротивляться, не то отберу свои бюстгальтеры и триста рублей до зарплаты. Раздевайся! Мигом!

– Зачем? – Альбинка вскочила с табуретки и хотела спастись от меня бегством, но я быстро перекрыла ей путь к отступлению собственным телом.

– Затем! Красить тебя буду. В цвет баклажана!

– С ума сошла!

– Вот именно – сошла. Потому что себе купила и от себя отрываю. Цени, подруга!

И, держа под прицелом коридор, чтобы подруга не сумела улизнуть, я быстро юркнула в ванную, откуда так же мгновенно выскочила с яркой коробочкой в одной руке и со старым полотенцем наперевес – в другой. Испуганная Альбинка так и стояла посреди кухни. Я же говорила: с ней сюсюкать нельзя. Ее надо брать оголтелым напором. Что, кстати, хорошо усвоил и паленый прибалт Дюбарев.

Радикальный баклажан оказался в самый раз. Блеклое Альбинкино лицо приобрело молочную матовость мраморной статуэтки. Подходящую по тону помаду пришлось выковыривать спичкой из старого тюбика, который я уже хотела выбросить. Накрашенные ресницы придали облику подруги классическую законченность.

– Нет! Ты не женщина! – заявила я, отстранившись от своей модели.

– А кто? – опять испугалась Альбинка, и ее щеки окрасил нежнейший румянец в тон радикальному баклажану.

– Ты… ты просто… японская икебана! – наконец нашла я подходящее сравнение. – Пошли к зеркалу!

Окинув взглядом собственное отображение, Альбинка произнесла нечто среднее между «ух ты!» и «не может быть!», что прозвучало примерно так:

– У-у-у-ух-х-х… не… м… бы-ы-ыть…

После этого подруга перевела взгляд на меня, и ее свеженакрашенные глаза наполнились готовой пролиться в любой момент влагой. Я ее понимала. Поплакать было над чем. Вернее, над кем. На фоне баклажана и моей старой помады, так удачно расположившейся на Альбинкиных губах, я выглядела той самой серой молью, которой я ее только что обзывала. Посудите сами, на что похож мой портрет:

а) отросшая бесформенная стрижка;

б) темные корни и рыжеватые посеченные концы волос;

в) бледные губы, ибо помада была съедена вместе с яичницей; и наконец

г) потекшая тушь с правого глаза, в который попала вода, когда я смывала с Альбинкиных волос краску.

В общем я сейчас рядом с преобразившейся подругой напоминала в лучшем случае несчастную Золушку, собравшую свою сестрицу на бал и готовящуюся к переборке семи мешков фасоли.

– А как же ты? – простонала верная и добросердечная Альбина.

Честно говоря, про себя я тоже поняла: эдаким убожеством дальше жить нельзя, иначе ни один из образцов холостяцкого списка не только не клюнет, но еще и плюнет в след.


Весь следующий день Валерий Георгиевич Беспрозванных пытался от меня улизнуть, чтобы не писать со мной письмо сетевикам. Сначала он сбежал в цех, будто бы для переговоров со станочниками. Потом принялся переставлять драйверы на своем компьютере, который якобы без конца зависал. После этого минут на сорок он сам завис на телефоне, жидко перебраниваясь с заказчиками на предмет сметы затрат и премиальных за законченный этап работы по договору. В конце концов, мне это надоело, и я решила взять быка за рога. То есть Беспрозванных – за жабры.

– Валерий Георгиевич! – обратилась я к нему и сексуально подмигнула. – По-моему, пришла пора заняться нашим делом!

Беспрозванных с таким неподдельным страхом взглянул на мою прическу, что я поняла: перестаралась. Вчера я так раззадорилась Альбинкиным баклажаном, что тем же вечером в соседней парикмахерской сделала себе асимметричную стрижку и перекрасилась в цвет розового дерева. Краска была импортная и жутко дорогая. Кстати, такой же эффект вполне можно было получить и с помощью отечественной красной туши для чертежных работ по двадцать три рубля пятьдесят копеек за флакон.

– Я сам напишу, – Валерий Георгиевич отмахнулся от моего розового дерева, как от нечистого с хвостом, чуть ли не осенив себя крестным знамением, и больше не реагировал ни на какие мои предложения.

Я вернулась за свой компьютер к так и не законченному чертежу уже известного вам вала ротора турбогенератора и крепко задумалась. Очевидно, с закоренелыми холостяками надо себя вести тоньше. Экстремизм розового дерева не для них. Пожалуй, и баклажан дал бы тот же результат. Хорошо, что я покрасила им Альбинку. Я с отвращением посмотрела на монитор с ротором и решила проведать подругу. В конце концов, инженеру нашего паршивого технического бюро не возбраняется иногда посещать техническую библиотеку для повышения профессионально-интеллектуального уровня.

До библиотеки я не дошла, потому что в нашем коридоре навстречу мне попался намеченный к испытанию после Беспрозванных образец № 2. Поскольку Валерий Георгиевич сорвался с крючка (по крайней мере на сегодня), я посчитала для себя возможным отреагировать заинтересованным взглядом на улыбку этого образца. Пожалуй, пора рассказать вам о нем поподробнее.

Образец № 2.

Второй номер я присвоила Станиславу Яковлевичу Федорову, который является диаметральной противоположностью Валерию Георгиевичу Беспрозванных, потому что официально женат был три раза, а сколько раз неофициально, боюсь, он и сам давно сбился со счета. С одной стороны, эта его любвеобильность настораживает, а с другой – возбуждает. Какой женщине не хочется заткнуть за пояс всех предыдущих неудачниц и доказать общественности, что она и есть самая-самая, то есть именно такая, на которую «запал» наконец на вечные времена даже сам Федоров. Станиславу Яковлевичу давно за сорок, но для всех женщин он навсегда останется Славиком.

Славик высок и слегка сутул. Эта сутулость придает ему шарм, потому что собеседнице кажется, будто Федоров склоняется перед ее прелестями с особым почтением. Он носит аккуратную короткую стрижку и усы, плавно переходящие в элегантную бородку, которую в старых романах обязательно назвали бы испанской. В этих же романах Славика назвали бы волооким мужчиной, потому что он являлся обладателем больших влажных глаз, затененных приличной длины ресницами.

В отличие от образца № 1 образец № 2 одевается с элегантной простотой. Никаких «отрыжек». Отпаренные шелковистые брюки или, в редких случаях, классически примятые под коленями джинсы.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

Поделиться ссылкой на выделенное