Светлана Борминская.

Дом золотой

(страница 3 из 13)

скачать книгу бесплатно

   У Маруси лицо еще больше вытянулось.
   – А Тишка где? – прокашлявшись, не сразу, но спросила Маруся с таким видом, словно ее разыгрывают. – Чего она их распустила?
   – Нету, пропала, – развела руками Фаина и вытерла слезы. – Вторая ночь уже… Я помру без нее! Я ее так люблю-ууу…
   – Гуляет с котами, – удивленно выговорила Маруся и поглядела долго-долго на свою подругу.
   Свет из сеней протыкал указкой царящую ночь.
   – У Надьки просидела, – поежилась Маруся. – Пойду я, Фай, – а про себя подумала:
   «Об кошке плачет! Во еще! Заговариваться Фаинка начала, а ведь еще жить сколько!»

   Утро. Клочки тумана над асфальтом. Тетя Фая не спала, ждала Тишку.
   – Какая! Гулена! Издевается! – ругала кошку Фаина.
   Ходила по улице, звала. И несколько кошек вышли на зов.
   – Не меня зовешь? – спрашивали они.
   – Не, нет, не тебя, – объясняла Фая и шла дальше.
   «Погуляла бы с котом и шла домой, большая мышь пропала, большая ручная мышь, она дается на руки! Что с ней сделали, с моею Тишею? Дверь-то я забыла закрыть и двор не заперла, а во дворе корова, уведут!» И тетя Фая побежала обратно к своему дому и тогда-то провалилась с мостков в канавку, исцарапала обе ноги.
   – Что я? Кошку ищу, по кошке плачу, – выбравшись из канавки, ругала себя тетя Фая. – А не могу я, горе у меня, хорошая кошка – изрядная потеря! – Не замечая, как снова плачет по кошке, тетя Фая дошла до дома и остановилась.
   Кому сказать, не поверят, но кошачьи глаза очень мало отличаются от человеческих. И любовь – она или есть, или ее просто нет. А где нет любви, нет и слез.


   Кошка пропала, как в тартарары. Семь дней? Больше. Котята ходили сиротами и почти не ели, правда, тетя Фая, горюя, забывала подлить им молока.
   «Убили, – решила окончательно про себя Фаина и старалась не смотреть в сторону соседей, ни тех, ни других. – Вот, – думала Фаина, – она или он, или этот длинный в солдатских штанах, как его?.. Еропланов, фамилие кажется… Такой подлый паренек!»
   – Здравствуйте, Фаина Лексановна! – кланялся с дороги «подлый парень».
   – Здоровается, бесенок какой… А чего ему? Убил кошечку, – вздыхала Фаина и поворачивалась к «подлецу» узенькой спиной, не желая мириться, что такой подлецок живет, убив ее кошку.
   – Не слышит, глухая, – пожимал плечами уязвленный Еропланов и шагал дальше к своему плетню.
   А тетя Фаина начинала страдать и убиваться с новой силой, и из глаз – кап-кап – на ботву падали слезы. Вспоминала, как перед пропажей трепала кошку за ухо. А за что? Лакала Тиша парное молоко прямо из ведра, а дачник Куроедов как раз того молока дожидался, увидел такое, плюнул и не стал молоко брать.
И банку, Фаинину законную трехлитровую банку, с собой в мешке унес, окаянный черт!
   Тетя Фая морщилась, вспоминая.
   – Так я же ее не больно… Ну, подрала за уши, разве это больно? – спрашивала она у котенка. – А ну, поди сюда, проверим.
   Котенок не желал.
   Тетя Фаина долго смотрела на него, пока не забывала, зачем звала, почему звала. Потом лила из алюминиевой литровой кружки в пыльное блюдце на ступеньке еще теплое молоко и дергала за ухо с проверкой боли себя, а кого же еще.
   – Не больно, нет, – подергала второе ухо. – Ой, а больно! Может, обиделась Тиша? И ушла куда глаза глядят?
   Знать бы, знать!.. Слова бы плохого Тишке за все время не сказала, не то что уши драть! Никаких больше ушей. Господи, помоги!
   А еще вспомнила, как тем летом навалила Тишка кучу тете Фае прямо на постель, на чистый пододеяльник и просочились кошачьи какашки до самого атласного одеяла, которое мама Катя шила своими драгоценными ручками. Отомстила. Зарыла в то лето тетя Фая лишних котят. Попутал бес. Два раза окотилась Тишка, ну куда? Солить? Ой! Знать бы, знать. Всех бы оставила котят и не гонялась бы за Тишинькой по всему дому с граблями за ту кучу.
   Ну и что? Куча… Да пусть бы гадила, где душеньке угодно, убрать – пять минут, проветрить – десять, и все! Лишь бы не пропадала-а-а.
   И как раз в тот самый миг, как хлынули ручьи из Фаиных глаз, со своей стороны, с огорода появилась Маруся Подковыркина и начала молоть чепуху.
   Такую чепуховину понесла, что ни Егору, ни Якову не понять, не разобрать и лучше бы сидела у себя дома, лапти на продажу плела, а то все бла-бла-бла да ха-ха-ха!..
   Такая эта Маруся, с непонятной для себя неприязнью посмотрела на свою подругу Фаина и хотела даже уйти в свою дверь, и закрыть ее у Маруси перед носом. Пусть чего хочет думает, почешет свой нос и к себе уйдет. Поплакать не дает, дура какая!
   – Фаинка-калинка-малинка моя, – запела и притопнула Маруся Подковыркина. – А чего ты мне дашь, если скажу, где Тишка твоя?
   Тетя Фая молчала, глядя на Марусю спиной. Потом повернулась и спросила:
   – И не стыдно тебе с харей-то?
   – Чего-о? – притопнула Маруся другой ногой. – Стыдно, у кого видно, а я в штанах ушитых! Хи!
   – Отстань от меня, иди своей дорогой.
   – Да я и так скажу, ты чего, чего? – зачастила Маруся, не увидев ни радости и ничего похожего в Фаиных моргающих глазах.
   – Какая ты Файка! Какой у тебя карактер чижолый-чижолый! У Эдика она на трубе сидит. Я без очков, и то увидела! Иди за своей кошкой, если хочешь, и забирай с трубы!
   Тетя Фая не поверила, потом поверила, но не до конца, слушая Марусю, как та шла-шла, глазами вертела и вдруг видит – за забором на трубе сидит какой-то серый куль и пристально так за Марусей следит.
   – Где, Маня, где?! – после долгого молчания, на одном дыхании выговорила Фаина. – Пойдем со мной, я ничего не вижу! Маааняаа!..
   – Ой, кулема, кулема ивановская, – начала набивать цену Маруся и, вложив невесомую Фаину ручку себе в ладонь, как в лопату, повела подругу к бересклетовскому терему.
   На улице было весело. Теплый синий вечер. Бабки на лавочках, молодежь на мотоциклах, мужики с толстыми шеями отдельно, бабы молодые, кровь со сливками, друг друга разглядывают на предмет приглядности – какая самая красивая. А что идут мимо две старухи в ситцах к генераловому дому, никто внимания не обратил, так как старухи здесь везде, навроде молей.
   Соборск – город старух, их на улицах не меряно и не считано и не меньше, чем в губернском городе, который полыхает огнями в сорока километрах на север. Такая здесь в городочке жизнь – тихая и одновременно звонкая – живи не хочу, если есть на то желание. А оно есть! А чего ж ему не быть – пожить-то как неплохо, воздухом подышать, чаю попить с белым хлебом, картошечки отварить и с капустою!
   Было еще светло и томно, только с запада небо почернело, да и то самый его край, если не смотреть, то вроде день и день, а не вечер синий.
   А надо вам сказать, что забор на бересклетовском участке прикрывал дом как следует – комар пролетит, а вот муха уже вряд ли!.. Но если не дойти до забора метров семь, то весь второй этаж и крыша многоскатная виделись превосходно – смотри не хочу. И были на той крыше две высокие трубы, в ширину не меньше метра, одна справа, другая слева – каминные трубы, решили самые толковые мужики с улицы и объяснили всем.
   Тетя Фая, пока шла к дому, все на длинную трубу глядела, а в глазах «кошки, кошки», ой, а подошли ближе – труба и еще труба и никакой кошки в помине нет!
   А Маруся шла и не смотрела туда, куда Фая, а поздоровалась сперва с одной бабой, потом с другой, остановилась потрепаться и все «бла-бла-бла» и «ха-ха-ха!», тетя Фая тянет подругу к дому, а Маруся упирается – не наговорится никак.
   Ну ладно, подошли наконец, стали глядеть – никакой кошки нигде. На крыше блики от солнца, из труб ни дыма, ни искр.
   – Вот те на! – удивилась громко тетя Маруся. – Сидела, ей-бо, Файка! Сидела, вот те крест, на ближней трубе и за мной, выжига, следила, куда я с колбасой иду!
   – Кто? – посмотрела печально на подругу Фаина.
   – Да мымра твоя! Кошенция! – рассердилась Маруся. – Не верит она мне! Ну-ка, погоди…
   Тетя Маруся поглядела под ноги, почесала нижнюю губу, перевязала платок покрепче на своей круглой голове, подняла с дороги кирпич, подула на него и кинула через забор.
   Глаза у нее загорелись, как фонари, и она беззвучно, но очень заразительно засмеялась:
   – А-ха-ха-а, а-ха-ха-а-а, Файка!..
   Тетя Фая смотрела на подругу, не шевелясь, – в глазах ее было все то же страдание.
   То ли вечер был такой, то ли что другое, но на улице такому явному хулиганству никто не придал большого значения или сделал вид.
   Зато как раз напротив бабок на заборе появилась бритая голова в очках, по всему видно солдатика, и, похлопав глазами, спросила с обидой:
   – Бабки, вы чего, дурные совсем? Чего кирпичами швыряетесь?
   – Сынок, а я думала, дома никого нет, – перестав смеяться, с расстановкой выговорила тетя Маруся. – Разве генерал дома?
   – Дома-дома, – с неудовольствием глядя на бабок, кивнул назад солдатик.
   – А машина-то, я видела, уехала, – показала рукой куда-то за реку Маруся.
   – Генеральша поехала кататься, – объяснил солдатик.
   – А-аа, – протянула тетя Маруся. – А мы ничего, мы за кошкой пришли, сынок. Ты нам кошку через забор перекинь, мы и уйдем!
   Солдатик исчез. Бабки стояли и не двигались. А через пять секунд через забор перелетела серая кошка и шлепнулась на кучу речного песку прямо вот, рядышком.
   И это была не чья-то неизвестная кошка. Это была Тишка Хвостова, Фаина родная кошка, и больше никто.
   Кошка посмотрела на Фаю, Фая схватилась за левую грудь и присела, а Маруся глядела по сторонам и вдруг закричала, до чего ж звонко кричат некоторые бабки:
   – Никитовна! Никитовна! В лесу грибы-то есть? Ты с утра с корзиной куда бежала?.. Никитишна! Титишна! Дай грибок на суп? Или два?..
   – Иди – дам, – не сразу, а подумав, подала слабый голос с того конца улицы сдобная Титишна.
   – Фая, ты ее поймаешь?.. Справишься? Хватай ее за хвост! Фая, хочу супу с грибом…
   И тетя Маруся Подковыркина пошла-побежала к синему дому с оцинкованной крышей, в котором грибы не переводились.
   Как уж, так уж, ухватила Фаина свою кошку за бочок, подняла и удивилась. За неделю стала Тиша тяжелей на два килограмма. Сидит такая смурая, на тетю Фаю не глядит, хорошо, хоть не вырывается. Сидит, как муфта, на тети Фаиной руке. И пока шла тетя Фая до своего дому, обливалась слезами счастья от бесценности находки, о пропаже, которая взяла и воскресла…
   Ой, не верите? И немудрено. Но это было – правда, было. Я сама видела. И добавить мне больше о том синем вечере нечего.
   А что звезды сияли и скошенной травой пахло в тихом городе, ну так что про то говорить?..


   После всех страданий и поисков тетя Фаина кошку вовсе не ругала, хотя была уязвлена дальше некуда.
   Конечно, кошки, как и все живые существа на земле, могут самостоятельно без «до свидания и прости» уйти от плохого хозяина к хорошему.
   – Разве я плохая? – спрашивала Фаина шкап, который с самого ее рождения стоял напротив ее кроватки. И еще зеркало, видавшее всех уже умерших и еще живых, всю хвостовскую семью в этом дивном когда-то доме.
   – Тиша, я тебя так люблю, я себя меньше люблю, чем тебя! – признавалась тетя Фаина серой своей кошке. – Не уходи больше.
   Кошка сидела под столом и вела себя, как все кошки – по-русски не говорила и виду не подавала, что слышит. У котят был праздник и игры, так они радовались нашедшейся мамке. Тишка быстро оттаяла и, несмотря на толстый живот, начала с ними играть в салки с догонялками, и даже разрешила себя пососать сливочному самому наглому котенку.
   И началось.
   Тишка опять и снова как сквозь землю проваливалась. Сквозь землю было близко – через улицу. Тетя Фая ждала кошку уже без слез, но с обидою и досадою, потом шла к генералову забору, и солдатик Эммануил спускал кошку за лапу через забор, а она ловила. Тетя Фая попросила кошкой больше через забор не пулять.
   – А вы кирпичами, – подумав, согласился молодой «чичерин».
   На том и порешили.
   Тетя Фаина несла Тихоню домой, как тяжелый меховой мешок. Тихоня растолстела на несколько размеров, и на свою хозяйку предпочитала не глядеть, а назавтра глянь – нету кошки. Ушла.
   Кошки часто ходят с инспекцией чужих дворов, домов, дач, сараев, садов, огородов и прочих частных владений. Любопытство до чужой, вкусной, на их взгляд, жизни у них в крови или в усах, или в подушечках лап?.. Сие пока тайна.
   Часто вы сидите у себя за столом, пытаясь собрать мысли в кучку, или в саду чистите яблоки или даже сикаете под кустом, где вас никто не видит. Наивные – за вами с забора, или с дерева, или из-под бревна – наблюдает соседская кошка! Морщится, негодует на ваши дела и ужимки, и наблюдает и сравнивает со своими хозяевами, с тем, что едите вы и они, что кладете вы в плошку своей кошке – кости или мясо, воду или молоко?..
   Чужие кошачьи глаза везде и всюду, они, как звезды на небе, не оставляют людей в одиночестве. Для кошек жизнь людей вроде телевизора. И ваша еда обязательно опробуется соседской кошкой, – если ваша дверь вдруг окажется открытой, она обязательно подбежит и откусит или даже утащит ваш кусочек. Ищите потом ветра в поле, свой заветный пряничек или охотничью колбаску, любовно поджаренную на керосинке.
   Но обычно кошки возвращаются, а Тишка почему-то ушла насовсем.
   У генерала, к которому перебралась кошка Тишка, было две машины – «Мерседес» представительского класса бронзовый и голубая, как жемчуг, «Краун-виктория», на которой ездила генеральша. Для Соборска это была небывалая роскошь. Дед Сережа очень удивлялся на такое, тетя Фаина удивлялась лишь на свою корову и котят, а Маруся Подковыркина со всей Пухляковской улицей генеральскими машинами была ранена в самое сердце. Оказывается, не все равны, и кроме избушек, хлеба с супом и работы в три смены на валяльной фабрике существует параллельная сказка-жизнь с дворцами, лимузинами и в эту жизнь перебегают даже кошки от своих старых хозяек, уф!..


   Тетя Фая чистила картошку и утирала слезы. Вчера принесла кошку, а сегодня она снова вернулась к Бересклетову. Ушла.
   Котенок этого лета сливочный Пушок сел рядом на лавочку и лапой контролирует тети Фаину коричневую в картофельной земле руку. Она чистит, плачет, Пушок контролирует, трогает за ножик, удивляется – зачем?
   – Осень, Пушок…
   Котенок кивнул.
   Тетя Фая первый раз этой осенью затопила печку. Котята замерзли, сидят под кроватью на худом пыльном валенке и переглядываются:
   – Тепло… Тепло? Тепло! Какая у нас бабушка!
   Тетя Фая смотрит на Мурочку, Мурочка не сводит глаз с тети Фаи, поглядывает с такой любовью, с такой приятностью, не каждый человек на такой взгляд сподобится.
   Тетя Фая подвинула кочергой дрова в печи, наставила на плиту чугунов, кастрюль, бидонов – воду греть, солянку томить, простоквашу до кипения доводить – творог мудрить, много чего… Присела у печки, греет бок и видит, как Мурочка подошла к двери и маленькой мордой тычет, а лапой помогает, пыхтела-пыхтела и открыла! Обернулась на тетю Фаю:
   – Смотри, бабушка, что я могу!
   – Мурочка, ты как мать, как Тишка!.. А закрывать кто будет? Дом-то выстынет.
   Мурочка дверь открыла и выбежала, только хвостик махнул.
   – А закрывать не хочет, какая! Пушок, Пушок!..
   – Глупости какие, – потянулся под кроватью Пушок, вытянул лапы и начал спать.


   Особенно обидно стало тете Фае зимой. Во дворе под сеном обнаружилось огромное гнездовье мышей. К весне непуганые мыши расплодились в пугающих количествах. Каждое утро Фаина тыкала вилами в сено и слышала раздраженный писк мышиных мамаш, потом мыши побежали прямо под ногами, заворачивая в комнатки и сводя с ума. Котята по малости не справлялись, а Тишка жила у Бересклетова в доме, перебравшись из солдатской сторожки в покои на ковры.
   Сам Бересклетов, оказывается, был из Москвы, так говорили на улице, номера у бронзовой и голубой машин были московские.
   Тихий Соборск отнюдь не курорт, и чем же он завлек такого шибкого человека, как Бересклетов, гадала вся улица. Спросить никто не решился, Эдуард рубахой-парнем не притворялся, построил дом, приезжал – уезжал куда и зачем, никому не докладывал, тихо жил, по вечерам включал фонари по всему участку.
   И зачем приехал Эдуард, выяснил не кто иной, а самый дряхлый житель Пухляковской улицы – Ефим Гаврилыч Голозадов, когда зимой ровно через два дня и девять месяцев приехал из Сызрани в родную избу, которая тридцать лет без малого соседствовала с колдуновским пожарищем.
   Ефим Гаврилыч в феврале похоронил бабку и занеможел еще на похоронах, когда его голубку сизокрылую, свет-Малашеньку, опускали в красном ситцевом гробу в мерзлую землю на Царевском кладбище. И сынок средний увез старика на своей «Газели» в славный город Сызрань, где жил и до сих пор живет.
   Дед Ефим за весну, лето и осень оклемался настолько, что переругался сперва с невесткой, потом со сватьей, огрел напоследок своего средненького палкой по спине за то, что в доме правят бабы, а не мужики. Потом оделся и пошел, стуча палкой, на древний Сызранский вокзал, сел в скорый поезд и приехал на родную Пухляковскую с небольшой, но веселой пересадкой.
   Ефиму Гаврилычу в ту пору было уже за девяносто лет, но выглядел он не как инвалид и палкой стучал уверенно.
   На родной улице тихо шел день. Ефим Гаврилыч, вздыхая, шел и улыбался от покоя и воспоминаний. Так он дошел до своей избушки в три окна и едва не умер, обнаружив напротив не милое для старческих глаз колдуновское пепелище, а высокий дворец… В общем, даже если бы кругом бегали румяные голые девки и устроили бы свалку из-за такого орла, каким был, есть и будет во веки вечные кавалер долгой жизни в России Ефим Гаврилыч Голозадов, – и то удивился бы старик поменьше.
   – В феврале уехал к сыну погостить, – глотая морозный воздух, хрипел и никак не мог отдышаться Гаврилыч. – А тут…
   Истомленного дорогой деда охватил гнев, он долго стоял и смотрел на чудо-юдный дом и не мог сдвинуться ни туда, ни сюда. Зрелище было не для нервных, и вездесущие бабки здоровались издали, Гаврилыч кивал и, только замерзнув, открыл свою калитку, отомкнул замок на двери, зашел в избу и начал топить печь.
   Спал ли дед в ту ночь или ворочался, доподлинно неизвестно, дедовых окошек в ту ночь мне наблюдать не пришлось. Зато утром, когда по тихой улице промелькнула голубая «Краун-виктория» генеральши и мягко вздрогнула у ворот, было вот что…
   У самых ворот на куче песку при палке и в черной шинели лесничего генеральскую чету ожидал дед Гаврилыч Голозадов.
   Зрелище было ирреальное.
   – Откуда ты родом? – дождавшись, пока супруги выйдут из авто, спросил у Бересклетова прямой, как винтовка Мосина, дед. Стоя высоко на куче песку, Гаврилыч выглядел внушительно, как памятник всем старым дедам.
   Супруги с любопытством поглядели на него и пошли к дому.
   – Эй, я с тобой говорю, – дед поднял палку и помахал ею.
   – Я? – с наждачком в голосе переспросил генерал и остановился.
   – Ты, – кивнул Гаврилыч и прищурился. – Пришлый, откуда ты родом?..
   – Мы из Москвы, – вытягивая из плетеной корзины худосочного с длинными лапками котофея, ответила за мужа Любаша.
   – Зачем сюда приехал? – Гаврилыч опустил палку и стал ждать ответа.
   – Сюда? – опять переспросил генерал.
   – Сюда! – гаркнул дед, убежденный, если уж он – орел глухой, значит, и все на свете с глушиной и хромые. – Я с тобой говорю! – веско подчеркнул дед и помахал над головой своей палкой, состоящей из одних сучков.
   Молчание. Генерал на палку и внимания не обратил – не из пугливых.
   – Ты кто? – сквозь зубы невнятно, зато громко повторил дед. – А ну, говори!
   – Мой муж Эдуард назначен к вам начальником, – зачастила генеральша, подыскивая понятные для такого дряхлого старикана слова. Воспитанная женщина. У ворот ожидали навытяжку благородную чету два солдата.
   – Эдуард? – не поверил Гаврилыч. – Что за имя? Я такого имени не знаю… Значит, нет такого имени!
   – Есть! Есть! – успокоила деда генеральша. – За лесом строится хранилище. Министр атомный приказал. И Эдуард будет им руководить.
   – Чего? – пока Гаврилыч усваивал услышанное, голубая машина въехала в ворота, потом они плавно закрылись.
   Гаврилыч постоял еще и пошел в собес за пенсией, которая копилась, пока он гостил в Сызрани. За ним пристроились два местных пьяницы из числа горьких, в надежде угощения. Так и пошли, сперва дед, стуча палкой, и за ним еще два деда.
   И в собесе, почему-то именно в собесе узнал, что, да, за городом, через поле, через лес и лесок, за рекой Девочкой, и вправду есть выработанный песчаный карьер и идет там большая канитель. Бетонируют земные дыры, и скоро там будет хранилище отработанного ядерного топлива. А в двадцати километрах в соседней области есть завод по переработке ядерного топлива. Давно уже есть.
   И еще много чего узнал дед, в основном всяких небылиц про генерала и генеральшу. Сказки какие-то… Говорили, что генерал Эдуард не мог заснуть, не узнав погоду в Швейцарии на послезавтра, а его супруга Любаша спала сразу с двумя солдатиками, которые бессменно несли службу по охране генеральского дома. Чепуха какая-то.
   Гаврилыч пересчитал пенсионные деньги и с гудящей от информации головой вышел из собеса. Где правда, а где ложь, он еще не решил, но негодование так захлестнуло его, что, когда к вечеру он вернулся в свою избу, то слег, правда, всего на месяц. Два не угощенных им деда зашли следом, и Гаврилыч без внимания не остался. Было кому и кружку воды подать, и печь протопить, а куда девять штук ветеранской пенсии исчезли, уже не узнать никогда. Гаврилыч спросил, а они лыка не вяжут, оба пьяные деды. Давно без бабок живут.
   – Вот был бы я дома, хрен бы что случилось! Не позволил бы я, не-ет! – пока болел, грозил синим кулаком на бересклетовский дом в своем окне дед Ефим. – Мы, Голозадовы, отродясь тут жили безо всяких ядерных помоек! Придумали чего-о-о!
   И до того был ненавистен этот пришлый деду, этот Эдуард в костюме цвета яванского рома и то, как выходил он из машины, что дед про себя решил – или я, или он. Ну, старик…
   С ума сошел.
   И главное – какая муха его укусила?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

Поделиться ссылкой на выделенное