Константин Станюкович.

Жрецы

(страница 8 из 21)

скачать книгу бесплатно

   – Как бы только он не дошалился до чего-нибудь со своими речами! – значительно промолвил Найденов. – Он, верно, думает, что незаменим… Положим, он человек бесспорно талантливый, но и вы ведь не хуже его знаете предмет и не менее талантливы.
   Перелесов весь насторожился. Какая-то смутная надежда мелькнула в его голове, и он, весь вспыхнув, низким поклоном выразил благодарность за лестное о нем мнение.
   Кинув как бы мимоходом о Заречном, Найденов продолжал:
   – И вообще весь этот юбилей – срамота… Чествуют человека, не имеющего никаких научных заслуг. Говорят глупейшие речи, в которых называют Косицкого европейским ученым и превозносят его цивические добродетели… И все это раздуют завтра в газетах… И ни у кого не найдется мужества разоблачить всю эту шумиху, недостойную серьезных деятелей науки… и показать неприличие всех этих речей… А следовало бы. Тогда, быть может, и Заречному придется убедиться, что играть в популярность безнаказанно нельзя… Как вы об этом думаете? – неожиданно прибавил Найденов, пристально и значительно взглядывая на своего гостя.
   Доцент с первых же слов понял, чего от него хотят, и уже видел себя профессором.
   И он тихо, с обычным своим скромным видом проговорил:
   – Вполне с вами согласен, Аристарх Яковлевич.
   – Рад найти в вас единомышленника. Надеюсь, что вы не откажетесь и оказать истинную услугу делу науки, написать статью?
   – Не откажусь! – еще тише ответил Перелесов, отводя глаза в сторону.
   – Так напишите сегодня же, под свежим впечатлением, и отчет об юбилее, разумеется, приведите и образчики речей, и статью и отвезите все…
   – В «Старейшие известия», конечно?
   – Разумеется. Я дам вам записку к редактору, чтоб он завтра же поместил статью и чтобы сохранил в глубочайшей тайне имя автора… Не правда ли? К чему возбуждать против себя ненависть коллег, тем более, что такая статья непременно произведет сенсацию и обратит на себя внимание и в Петербурге.
   Вслед за тем Найденов почти продиктовал содержание статьи, объяснив в кратких словах, на что главнейшим образом надо обратить внимание и как следует отнестись к Косицкому. Что же касается до речей ораторов, то высмеять их и подчеркнуть все пикантные места он предоставлял усмотрению автора.
   – Вы ведь понимаете, что именно нужно и чего боятся у нас! – с улыбкой прибавил Найденов.
   Загоревшийся огоньком взгляд молодого доцента говорил лучше всяких слов, что он надеется сделать дело как следует.
   Когда он вышел, вполне готовый на предательство, Найденов презрительно усмехнулся и прошептал:
   – Даже и тридцати сребреников вперед не потребовал!.. И вряд ли их получит!


   Никто из лиц, «обработанных» «Старейшими известиями», еще не знал о статье.
Косицкий не догадался послать за газетой, которую никогда не читал, а остальные все спали сегодня до позднего утра, опровергая этим самым неточность стереотипных заключительных слов газетных отчетов, гласивших, что после обеда «дружеская и оживленная беседа многих присутствовавших затянулась до полуночи».
   Юбиляр, правда, был увезен своей супругой в одиннадцать часов, несмотря на видимое его желание посидеть в маленьком кружке своих коллег за бенедиктином. К тому же, после окончания всех речей и после двух бутылок зельтерской воды, Андрей Михайлович чувствовал себя настолько бодрым, что далеко не прочь был поболтать с приятелями, не чувствуя себя больше юбиляром, и выпить одну-другую рюмочку любимого им ликера.
   Но супруга его, несмотря на просьбы коллег мужа оставить Андрея Михайловича хоть еще на полчасика и несмотря на обещания привезти его домой в назначенное время, непреклонно и решительно объявила, бросая значительный взгляд на мужа, что бедный Андрей Михайлович утомлен, что его надо пожалеть, что ликер ему положительно вреден («да и дорого стоит!» – подумала она, сообразив, что теперь Андрею Михайловичу, пожалуй, придется платить за консомацию [11 - угощение (фр. consomation)] – юбилей-то кончился), и сослалась на самого Андрея Михайловича, бросая на него второй и уже более красноречивый взгляд.
   И Андрей Михайлович, которого только что прославляли за мужество, довольно-таки малодушно подтвердил слова супруги и, простившись с коллегами, покорно поплелся за ней, унося в душе радостно-умиленное чувство скромного человека, почтенного свыше всяких ожиданий, и сознавая в то же время, что в глазах Вареньки он даже и не был юбиляром и по-прежнему находится в непосредственном ее распоряжении.
   Многие, разбившись по кружкам, оставались еще сидеть в большой зале за чаем или за бутылками вина. Пел один тенор из театра. Декламировала артистка. Часам к двум только стали расходиться, но одна компания осталась. Она ужинала и после ужина засиделась до утра.
   В этой компании было человек семь профессоров и в числе их Заречный, Звенигородцев, писатель Туманов, один публицист и один доктор.
   После ужина продолжали говорить и пить, и все не хотели уходить, словно бы ожидая, что еще что-то должно случиться, хотя все давно чувствовали скуку. Уже несколько раз многие признавались друг другу в любви и целовались. Уже Звенигородцев, в отсутствие половых, произнес один из своих занимательных спичей, приберегаемых для интимных компаний. Заречный, много пивший и захмелевший, не раз, с раздражением чем-то обиженного человека, поднимал разговор о «мудрости змия», необходимой для всякого серьезного деятеля, пускался в философские отвлечения и, не оканчивая их, спрашивал чуть ли не у каждого из присутствовавших: понравилась ли его речь? И хотя все находили ее блестящей, но это, по-видимому, его не успокаивало, и он, закрасневшийся от вина, заплетающимся языком жаловался, что его не все понимают. Когда ближайшие его соседи, с преувеличенным азартом подвыпивших людей, выразили, что только подлецы могут не понимать такого хорошего и умного человека, как Николай Сергеевич, и при этом напомнили, какую ему сегодня сделали овацию, Заречный и этим, по-видимому, не удовлетворился и обиженно налил себе вина.
   Молодой писатель Туманов ни разу не открыл рта и молча тянул вино стакан за стаканом, делаясь бледнее и бледнее. Казалось, он с одинаковым равнодушным вниманием слушал все разговоры, точно ему решительно все равно, о чем говорят: о душе, о мудрости змия, об университетских дрязгах, об литературе. По крайней мере, на его симпатичном, с мягкими чертами лице не отражалось никакого впечатления. Оно оставалось бесстрастным. И только по временам на нем появлялось выражение какой-то безотрадной скуки, словно бы говорящее, что на свете решительно все и одинаково скучно.
   Таким же молчаливым был и сосед Туманова, молодой профессор Дмитрий Иванович Сбруев, года два тому назад переведенный из Киева, где он имел какие-то неприятности с ректором. Он тоже пил молча и много, но слушал разговоры внимательно и напряженно. На его широком мясистом лице, с окладистою темно-русою бородой, нередко появлялась грустно-ироническая и в то же время милая улыбка, которая не могла никого оскорбить. Он не раз порывался что-то сказать, но ничего не говорил и застенчиво улыбался, как-то безнадежно махая рукой, и вслед за тем отхлебывал из стакана.
   Все уже сильно захмелели и, когда Звенигородцев догадался потребовать счет, обрадовались.
   Только Туманов удивленно проговорил:
   – Уже?
   – Да ведь час-то который, роднуша! – воскликнул Звенигородцев.
   – А который?
   – Шесть. Пора и по домам… Небось наюбилеились… Запиши-ка ты это слово. Тебе как писателю оно пригодится!
   После расчета все вышли в сени и, надевши шубы, распростились друг с другом поцелуями.
   – А мы с вами, Дмитрий Иванович, нам ведь по дороге! – обратился Заречный к Сбруеву.
   – С вами, Николай Сергеич.
   Чуть-чуть брезжило. Несколько извозчиков с заиндевевшими бородами шарахнулись к подъезду. Заречный и Сбруев сели в сани и поехали.
   Мороз был сильный. Заречный уткнулся носом в воротник шубы и скоро задремал. Сбруев, напротив, подставлял лицо морозу, не чувствуя на первых порах его силы, и прежняя улыбка не сходила с его лица.
   Некоторое время он молчал, занятый, по-видимому, какой-то мыслью, беспокоившей его не совсем трезвую голову.
   Наконец Сбруев повернул голову к спутнику и, потирая щеки и нос, проговорил:
   – Николай Сергеич?
   – Что? – сонно откликнулся Заречный.
   – Знаете, что я скажу и что я давно, еще там, в «Эрмитаже», хотел сказать, но по своей подлой застенчивости не решался… Но теперь решился… и знаю, что вы поймете и не обидитесь… Верно, и вы то же чувствуете, что и я… Обязательно…
   Заречный, казалось, не слыхал.
   – Слышите, Николай Сергеич…
   – Ну? Приехали, что ли?
   – И не думали…
   – Так в чем дело, а?
   – А в том дело, Николай Сергеич, что все мы, собственно говоря, свиньи!..
   – Какие свиньи? – переспросил Заречный, слегка выдвигая лицо из воротника.
   – Самые настоящие…
   – Это кто?
   – Мы… профессора.
   – То есть, что вы хотите этим сказать, Дмитрий Иваныч?
   – А то, что сказал, Николай Сергеич… Конечно, ваша речь превосходная, Николай Сергеич… Талант… Я понимаю: лучше делать возможное, чем ничего не делать. Теория компромисса… Тоже учение. Но где границы? А мы так уж все границы, кажется, переехали… Ну, я и говорю себе, что я свинья, но остаюсь, потому что… Вы знаете, Николай Сергеич… Матушка и три сестры у меня на руках… Но это не мешает мне сознавать, что я такое… Да что это вы так вытаращили на меня глаза? Понимаю. Удивлены, что безгласный Сбруев и вдруг заговорил. Я пьян, милый человек, потому и позволяю себе эту роскошь. Теперь я самому Найденову скажу, что он подлец, а завтра не скажу. Не осмелюсь. Теория компромисса и собственное свинство… Три тысячи… мать, сестры. Ни на что не способен, кроме научного корпенья… А вы… талант, Николай Сергеич. Блеск ослепительный!
   Несмотря на то что и Заречный был пьян, он действительно глядел на Сбруева с большим изумлением, пораженный тем, что Дмитрий Иванович, всегда молчаливый, застенчивый и даже робкий, не выражавший никогда своих мнений и не высказывавшийся, казавшийся узким специалистом, занятым лишь одной наукой, в которой был знатоком, и ни с кем не сближавшийся, но пользовавшийся общим уважением, как несомненно порядочный человек, – что этот молчальник Дмитрий Иванович вдруг заговорил, и притом с такою неожиданной решительностью.
   В опьяненном мозгу Заречного на мгновение блеснуло сознание, что Сбруев прав. Он хотел было немедленно обнять Дмитрия Ивановича и крикнуть на всю улицу, что и он, Николай Сергеевич, такой талантливый и безукоризненный человек, тоже свинья и морочит людей своими речами. Но в то же мгновение в голове его явилось воспоминание о Рите, неразрывно связанное с Невзгодиным и Найденовым и с впечатлением какой-то большой обиды, и ему вдруг представилось, что Дмитрий Иванович имеет намерение его оскорбить и унизить, что он именно его, Николая Сергеевича, назвал свиньей и знает, что Рита его не любит. Знает и радуется чужому несчастью.
   И с быстротою перемены впечатлений, свойственной захмелевшим людям, Николай Сергеевич стал мрачен и дрогнувшим от обиды, пьяным голосом воскликнул:
   – Et tu, Brutus?.. [12 - И ты, Брут?.. (лат.)] И вы, Дмитрий Иванович, заодно с ними?.. Не ожидал этого от вас, именно от вас… За что? Разве я свинья? Разве я, Дмитрий Иваныч, не высоко держу в руках светоч знания!.. Разве я хожу на совет нечестивых… И вы не хотите понять меня, как эта непреклонная женщина, и оскорбить, нанести рану вместе с врагами… Вы, значит, мой враг?..
   – Что вы, голубчик, Николай Сергеич!.. Разве я хотел оскорбить! Разве я враг вам? Клянусь, не думал… Я знаю, что вы талант… вы, одним словом, выдающийся общественный деятель.
   – Талант?! А вы хотите его унизить! – не слушал Заречный, чувствуя себя несправедливо обиженным и жалея себя. – Вы думаете, как и эта гордая женщина, что я лицемер? Вы хотите, чтоб я был героем? Но если я не герой и не могу быть героем… Должен я выходить в отставку? Не должен и не могу. Не могу и не выйду. Не выйду и не сделаюсь таким, как Найденов… А Невзгодина я убью! Вы понимаете ли, Дмитрий Иваныч, убью! – мрачно прибавил Заречный.
   Но Дмитрий Иваныч ничего не понимал и порывисто восклицал:
   – Какие враги? Какая женщина? Кого убить? Милый Николай Сергеич, успокойтесь. Кто смеет сравнивать вас с Найденовым? Что вы говорите, Николай Сергеич!
   – Я помню, что говорю… Я пьян, но помню. А говорю, что не ждал, что вы обидите человека, который и без того обижен… Все меня поздравляли… Овации… А эти люди…
   – Я – обидеть? По какому праву и такого человека?! Вы меня не поняли, Николай Сергеич!
   – Отлично понял, откуда все это идет… Слушайте, Дмитрий Иваныч! Любили ли вы когда-нибудь женщину?
   – Зачем вам знать?
   – Необходимо.
   Сбруев молчал.
   – Вы что ж не отвечаете? Я не стою ответа? Вы опять хотите оскорбить меня?
   – Николай Сергеич… Как вам не стыдно так думать?
   – Так ответьте: любили ли вы женщину безумно, ревниво?
   – Ну, положим, любил! – робко пролепетал Дмитрий Иванович.
   – А она вас любила?
   – То-то, нет! – уныло протянул Дмитрий Иванович, улыбаясь своей грустно-иронической улыбкой.
   – Но замуж за вас пошла бы?
   – Пожалуй, пошла бы…
   – А вы на ней не женились?
   – Разумеется…
   – И даже «разумеется»?.. – усмехнулся пьяной улыбкой Заречный. – А почему же не женились?
   – Вот тоже вопрос!.. До такого свинства я еще не дошел! – ответил Сбруев и, в свою очередь, засмеялся.
   – А я, Дмитрий Иваныч, дошел и женился… Оттого я и пьян… оттого я и несчастный человек!
   – Из-за женщины?! Не верю… Вы такой общественный человек и из-за женщины?! Не поверю!
   Извозчик в это время повернул в один из переулков, пересекающих Пречистенку, и, обращаясь к Заречному, спросил:
   – К какому дому везти, ваше здоровье?
   Этот вопрос прервал разговор пьяных профессоров.
   Заречный и Сбруев внимательно взглядывали в полутьму переулка, где изредка мигали фонари.
   – Дмитрий Иваныч!.. Где мой дом? Где дом, который был когда-то желанным, а теперь…
   Он внезапно оборвал речь и показал рукой на маленький особнячок.
   – Сюда! – крикнул Сбруев…
   Он помог Николаю Сергеевичу вылезти из саней и подвел его к крыльцу.
   – Звонить?
   – Тише только… Рита спит… Она не должна знать, что я так… пьян.
   Пока пришла Катя отворить подъезд, оба профессора уже целовались, уверяя друг друга в искреннем уважении.
   Это примирение, вероятно, и заставило Сбруева крикнуть, когда он сел в сани, чтоб ехать домой:
   – А все-таки мы свиньи! До свидания, Николай Сергеич!
   Но Заречный, кажется, не слыхал этих слов и, войдя, пошатываясь, в переднюю, забыл решительно обо всем, что произошло и с кем он приехал. Он теперь сознавал только одно: что он очень пьян, и думал, как бы показать горничной, что он совсем не пьян.
   И он старался ступать твердо и прямо, нарочно замедляя шаги. Чуть было не ударившись о вешалку, он с самым серьезным видом посмотрел на пол, словно бы ища предмета, о который он споткнулся. Хотя шубу с него всегда снимала Катя, теперь он просил ее не беспокоиться: он снимет сам. Но процедура эта происходила так долго, что горничная помогла ему. При ее же помощи попал он наконец в кабинет и, охваченный теплом и чувствуя, что кружится голова, не без труда проговорил, напрасно силясь не заплетать языком:
   – Спасибо, Катя… Больше ничего… Я сам все, что надо… и свечку… Отличный был юбилей… Ддда… Отличный… Меня не будить…
   Катя между тем зажгла свечку, помогла Николаю Сергеевичу стащить с себя фрак и хотела было снять с Заречного ботинки, но он сердито замахал рукой, и она вышла, пожалев Николая Сергеевича, который, по ее мнению, должен был напиться не иначе как «через жену».
   «Прежде с ним этого не бывало!» – подумала она.


   Проснувшись, Николай Сергеевич устыдился.
   Он лежал на постели нераздетый и в ботинках. У него болела голова, и вообще ему чувствовалось нехорошо. Он старался и решительно не мог припомнить, в каком виде и когда он вернулся домой, но легко сообразил, что вид, по всей вероятности, был непривлекательный.
   «Неужели Рита видела?» – с ужасом подумал Заречный.
   Он хорошо знал, с какою брезгливостью относится она к пьяным.
   Такого срама с ним давно не было. Правда, случалось – и то редко, – что он возвращался домой навеселе, и Рита всегда спала в такое время… Но чтобы напиться… какой срам!
   Он ведь профессор, его все знают. Его могли видеть пьяным на улице…
   – Безобразие! – проговорил Николай Сергеевич и тут же дал себе слово, что впредь этого не будет…
   Он взглянул на часы. Господи! Шестой час!
   Заречный торопливо вскочил с постели и стал мыться. Сегодня он особенно тщательно занимался своим туалетом, чтобы жене не бросились в глаза следы ночного кутежа. Но зеркало все-таки отражало помятое, опухшее лицо, красноватые глаза и вздутые веки.
   А в голову между тем шли мрачные мысли. Речь, на которую он так надеялся, не убедила Риту. Она по-прежнему не понимает его и вчера даже ни разу не подошла к нему… Все время была с Невзгодиным… За обедом говорила с ним, и только с ним…
   Он сознавал мучительность неопределенности, которая нарушила его благополучие и его покой. Он вдруг точно стал в положение обвиняемого и потерял все права мужа. Вот уже третью ночь спит на диване в кабинете… Неужели впереди та же неопределенность или еще хуже – разрыв? Он понимал, что необходимо решительно объясниться, и в то же время трусил этого объяснения. По крайней мере, он не начнет…
   Когда Катя вошла в кабинет, чтоб узнать, можно ли подавать обедать, Николай Сергеевич, желая выведать, когда он вернулся домой, спросил:
   – Отчего вы раньше не разбудили меня?
   – Вы не приказывали. Да и барыня не велели вас будить. Вы изволили поздно вернуться.
   – Поздно? В котором же часу я, по-вашему, вернулся?
   – В седьмом часу утра…
   «Слава богу, Рита не видала!» – подумал Николай Сергеевич и, после секунды-другой колебания, смущенно проговорил, понижая голос:
   – Надеюсь, Катя, вы никому не болтали и не станете болтать о том, что я вернулся, кажется, не в своем виде.
   – Что вы, барин! За кого вы меня считаете? Да и вы совсем в настоящем виде были. Чуть-чуть разве…
   – А за ваше беспокойство… вчера вы из-за меня не ложились спать… я… поблагодарю вас, как получу жалованье.
   Катя, прежде охотно принимавшая подачки, обиделась. Никакого беспокойства ей не было. Она всегда готова постараться для барина.
   – И никаких денег мне не нужно! – порывисто и взволнованно прибавила она.
   Вслед за тем, снова принимая официально-почтительный вид, доложила:
   – Господин Звенигородцев два раза заезжали. Хотели в восемь часов быть. По нужному, говорили, делу. Прикажете принять?
   – Примите.
   – А обед прикажете подавать?
   – Подавайте. Да после обеда кабинет, пожалуйста, уберите.
   Заречный вошел в столовую несколько сконфуженный и точно виноватый.
   Но, к его удивлению, в глазах Риты не было ни упрека, ни насмешки. Напротив, взгляд этих серых глаз был мягок и как-то вдумчиво-грустен.
   У Заречного отлегло от сердца. И, мгновенно окрыленный надеждой, что Рита не сердится на него, что Рита не считает его виноватым, он особенно горячо и продолжительно поцеловал маленькую холодную руку жены и виновато произнес:
   – Я безобразно поздно вернулся. Вчера после обеда засиделись. Не сердись, Рита. Даю тебе честное слово, что это в последний раз.
   – Это твое дело. Но только вредно засиживаться! – почти ласково промолвила она.
   – И вредно, и пошло, и скучно. Только бесцельная трата времени, которого и без того мало.
   Они сели за стол. Рита передала мужу тарелку супа и сказала:
   – Звенигородцев тебя хотел видеть… Какое-то спешное дело.
   – Мне Катя говорила. Не знаешь, что ему нужно?
   – Я его не видала. Он не входил.
   Несколько минут прошло в молчании.
   Заречный лениво хлебал суп и часто взглядывал на Риту влюбленными глазами, полными выражения умиленной нежности. Вся притихшая, точно безмолвно сознающаяся в своей вине, она была необыкновенно мила. Такою Николай Сергеевич никогда ее не видал и словно бы молился на нее, благодарно притихая от восторга и счастья.
   И Рита, встречая эти взгляды, казалось, становилась под их влиянием кротче, задумчивее и грустнее.
   Катя, видимо заинтересованная наблюдениями, то и дело шмыгала у стола, бросала пытливые взгляды на господ. Она обратила внимание, что Николай Сергеевич, обыкновенно отличавшийся хорошим аппетитом, почти не дотронулся до супа, и вчуже досадовала, что он совсем как бы потерянный от любви, и негодовала на барыню. Несмотря на ее «смиренный вид», как мысленно определила Катя настроение Маргариты Васильевны, она чувствовала скорее, чем понимала, что барину грозит что-то нехорошее, и только дивилась, что он пялит в восторге глаза на эту бесчувственную женщину.
   – А тебе, Рита, не скучно было вчера?
   Бросив с умышленной небрежностью этот вопрос, Заречный со страхом еще не разрешенной тайной ревности ждал ответа.
   – И не особенно весело! – отвечала Рита.
   На душе Николая Сергеевича стало еще светлей. Лицо его сияло.
   «Невзгодин ни при чем. Рита не увлечена им!» – подумал он.
   Рита заметила эту радость, и по губам ее скользнула улыбка не то сожаления, не то грусти.
   – Не весело? Но Василий Васильевич такой веселый и интересный собеседник.
   – Это правда, но у меня у самой было невеселое настроение.
   «Вот-вот сию минуту Рита скажет, что это настроение было оттого, что она почувствовала несправедливость своих обвинений», – думал профессор, желавший так этого и думавший только о себе в эту минуту.
   Но жена молчала.
   – А теперь… сегодня… Твое настроение лучше, Рита?.. – спрашивал Заречный и точно просил утвердительного ответа.
   – Определеннее! – чуть слышно и в то же время значительно промолвила Рита.
   – И только!
   – К сожалению, только.
   В словах жены Николай Сергеевич уловил нечто загадочное и страшное. Не этих слов ожидал он! И тревога вспуганного чувства охватила его, и радость счастья внезапно омрачилась, когда он увидал, как вдруг отлила кровь от щек Риты и какое страдальческое выражение, точно от скрываемой боли, промелькнуло в ее глазах, в ее печальной улыбке, в чертах ее лица.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное