Константин Станюкович.

Жрецы

(страница 5 из 21)

скачать книгу бесплатно

   – Откуда сие, Маргарита Васильевна?
   – Плоды моих наблюдений над Аглаей Петровной, когда мы говорили о вас! – смеясь ответила молодая женщина.
   – Так они ошибочны. По крайней мере, я не замечал этого.
   – А я заметила! – настаивала Заречная.
   – И, признаться, я не особенно был бы польщен благоволением красавицы вдовы, если б у нее и явился такой невероятный каприз…
   – Отчего невероятный?.. Разве вы не можете понравиться?
   – Только не Аносовой. Поверьте, что она с ее красотой и миллионами давно нашла бы себе героя, – и, конечно, не такого невзрачного, как ваш покорнейший слуга, – если б чувствовала в том потребность…
   – Но она вас все-таки заинтересовала. Вы часто с ней виделись в Бретани?
   – Еще бы! Эта современная московская купчиха с отличным английским выговором, с ласковым взглядом бархатных глаз, скрывающим холодную жестковатость натуры, крайне любопытна и стоит изучения. В самом деле, в ней как-то уживаются вместе расточительная благотворительница и самая отчаянная сквалыга… Наклонность к умственным отвлечениям и кулачество. Восхищение Шелли и обсчитывание рабочих…
   – Будто?
   – Наверное. Я знаю. Мой приятель был техником на одной из аносовских фабрик. Он кое-что мне порассказал. Рабочим там очень скверно, а управляющий-англичанин просто-таки скотина.
   – И Аносова все это знает?
   – Превосходно. Она баба-делец и сама во все входит. Она и Маркса читала, недаром же говорит, что капитализм – необходимая стадия развития… Герой ее – нажива.
   – Вы, Василий Васильич, кажется, чересчур сгущаете краски… Разве Аносова при всем этом не женщина?.. Разве она не способна увлечься?
   – Не способна. Слишком трезвенна и темперамент спокойный.
   – Ну, так вы недостаточно ее изучили. Надо продолжать.
   – Что ж, я не прочь… Здесь, в Москве, на своей почве она будет виднее, чем за границей! – засмеялся Невзгодин… – Ну, вот и наши места… Далеконько от юбиляра, но лучших не нашел, Маргарита Васильевна!
   – И отлично, что далеко…
   – А я недоволен. Пожалуй, и не расслышишь всех речей, а их будет много. Четырнадцать уж обеспечено!
   – Четырнадцать? Это ужасно! Несчастный Косицкий!
   – Ну и публика не особенно счастливая! Я, впрочем, намерен все речи слушать… Ведь два года не слыхал московского красноречия.
   – А я постараюсь не слушать ни одной… Надоели они. И все одни и те же…
   – Звенигородцев и меня просил сказать пятнадцатую речь.
   – Что ж, скажите… Вас я буду слушать.
   – Благодарю, но я речи не скажу.
   И, объяснив просьбу Звенигородцева, Невзгодин прибавил:
   – И ведь Звенигородцев не находит ничего странного, предлагая говорить речь от имени других… Меня же будет костить за то, что я отказался… Впрочем, нынче мало что считается предосудительным… читали в газетах объяснение одного петербургского профессора, уличенного в фабрикации анонимного письма?..
Какая развязность у этого профессора!.. Какой медный лоб!
   – Ну и у здешних есть медные лбы.
   – Не смею спорить, но все-таки наши до анонимных писем не доходили…
   – А кто нашими соседями будут за обедом? Вы знаете, Василий Васильич?
   – Сейчас узнаю.
   Невзгодин взглянул на карточки, вложенные в стаканы по бокам занятых им приборов, и проговорил:
   – Ваш сосед: молодой беллетрист Туманов… Вы его знаете?
   – Знаю…
   – Так познакомьте меня с ним. Он талантливые вещи пишет.
   – А рядом с вами кто?
   – Анна Аполлоновна Вербицкая. Кто такая?
   – Не имею понятия…
   – Я и того менее… Однако три четверти седьмого… есть хочется, а юбиляра не везут его ассистенты.
   – Кто такие?
   – Цветницкий и ваш супруг. Николай Сергеич, верно, будет сегодня говорить?
   – Конечно! – промолвила Маргарита Васильевна, и тень пробежала по ее лицу.
   В эту минуту раздался гром рукоплесканий. Толпа двинулась к дверям.
   – Наконец-то будем закусывать! – весело сказал Невзгодин и стал аплодировать, приподнимаясь на цыпочки, чтоб увидать юбиляра.
   Но вместо него в глаза Невзгодина бросилась крупная, статная фигура Заречного.
   Прислонившись к колонне близ входа и высоко подняв свою красивую голову с гривой волнистых черных волос, он жадным, неспокойным взглядом всматривался в толпу, словно кого-то искал.
   «Жену ищет!» – подумал Невзгодин и незаметно взглянул на Маргариту Васильевну.
   Прежнего оживления уже не было в ее побледневшем, казалось, лице. Серьезная и почти суровая, она тоже смотрела на красавца мужа, и в ее серых глазах блестел злой огонек, и тонкие губы складывались в презрительную улыбку.
   – Что ж вы не аплодируете, Маргарита Васильевна? Косицкий этого стоит. Он прелестный человек!
   – Все они прелестные! – с каким-то порывистым озлоблением произнесла молодая женщина.
   Встретив удивленный и пытливый взгляд Невзгодина, она внезапно покраснела, точно досадуя на свою несдержанность, и прибавила:
   – Я сегодня в злом настроении.
   – Косицкий, право, порядочный человек. Я немножко знаю его и помню, как джентльменски он провалил меня на экзамене, хоть и благоволил ко мне!
   «Пахнет серьезной драмой и, кажется, последним актом!» – решил про себя Невзгодин и, как истинный беллетрист, почувствовал даже некоторую радость при мысли о возможности близкого наблюдения этой драмы.
   И он снова захлопал, увидавши наконец юбиляра.


   Улыбаясь растерянной и словно бы виноватой улыбкой, маленький, худенький старичок в мешковатом фраке, с седой бородой клином и с длинным носом, придававшим его добродушному лицу несколько птичий вид, кланялся направо и налево, двигаясь мелкими шажками среди рукоплескавшей толпы, и поминутно останавливался, чтобы пожать руки встречающимся знакомым и благодарить за поздравления, добавляя слова благодарности взглядом, который будто говорил, что он, Андрей Михайлович Косицкий, не виноват во всем том, что происходит, и просит снисхождения.
   Не ожидавший такого многолюдства и сконфуженный аплодисментами и тем, что служит предметом общего внимания, он, видимо, находился в затруднении: в какую сторону залы ему направиться, остановиться ли или идти, и что вообще предпринять. В этот затруднительный момент он невольно вспомнил совет своей супруги, преподанный еще сегодня утром: «Не быть хоть на юбилее рассеянной фефелой и держать себя с достоинством!»
   «Ей хорошо давать указания, а попробовала бы она быть в моем положении!» – невольно подумал смущенный и взволнованный юбиляр, снова кланяясь на аплодисменты и обрадованно останавливаясь около знакомого, точно ища у него помощи.
   Но Иван Петрович Звенигородцев недаром был превосходным распорядителем на всяких торжествах, и не напрасно же его в шутку звали «обер-церемониймейстером».
   Как только смолкли приветственные рукоплескания, его кругленькая, толстенькая фигурка вынырнула из толпы, и он, сияющий и торжественный, словно бы сам был юбиляром, очутился около Косицкого и фамильярно, в качестве друга, подхватив его под руку, повел юбиляра, как послушного бычка на веревочке, в соседнюю комнату к громадному столу, сплошь уставленному всевозможными закусками.


   – Ты, Андрей Михайлыч, кажется, померанцевую?
   Это была первая обыденная фраза, которую сегодня услыхал старик. С утра к нему на квартиру являлись разные депутации, говорили речи в приподнятом тоне, волновавшие и трогавшие Андрея Михайловича. Он порядком таки устал и до сих пор находился в напряженном состоянии. Вопрос о водке словно бы возвратил его к привычной ему действительности, и он мог попросту ответить с шутливым укором, аппетитно поглядывая на закуски:
   – А еще приятель! Я, Иван Петрович, очищенную!
   – Прости, голубчик. Я и забыл… Это Лев Александрыч пьет померанцевую!
   Звенигородцев налил две рюмки, но, прежде чем чокнуться, не мог, конечно, не выразить своих чувств публично. Распоряжаясь юбиляром, как своей собственностью, он привлек его к себе и так крепко поцеловал трижды в губы, что шатавшийся передний зуб юбиляра чуть было не выпал, и Андрей Михайлович благодарно поморщился от боли.
   Чокнувшись затем с юбиляром и проглотив рюмку водки, Звенигородцев куда-то исчез.
   Толпа обступила плотной стеной закусочный стол. Закусывали, по московскому обыкновению, долго и основательно. Только бедняга юбиляр, несмотря на желание попробовать закусок основательно, никак не мог этого сделать и некоторое время стоял с пустой тарелочкой в руке, не имея возможности что-нибудь себе положить. К нему не переставая подходили добрые знакомые с поздравлениями и к нему подводили незнакомых почитателей и почитательниц его ученой деятельности, с которой они, впрочем, были незнакомы, считавших долгом выразить старику свое уважение. Поневоле приходилось отвечать, благодарить и пожимать руки и терять надежду полакомиться свежей икрой, до которой Андрей Михайлович был большой охотник.
   Спасибо супруге – она выручила. Эта внушительных размеров, гренадерского роста и решительного вида дама, лет за сорок, сохранившая следы былой красоты и, судя по костюму и слишком оголенной шее, имевшая еще претензию производить впечатление, – не оставила и здесь, на юбилее, мужа без своего властного надзора, какой неослабно имела за ним в течение долголетнего супружества. Несколько удивленная, что с утра так чествуют Андрея Михайловича, которого она высокомерно всю жизнь считала фефелой и с которым дома обращалась, как неограниченная монархиня с своим верноподданным, вполне игнорируя, что он читал полицейское право, – госпожа профессорша возмутилась, увидавши, что Андрей Михайлович «мямлит», как она выражалась, с какою-то барышней и при этом даже умильно улыбается, вместо того чтобы есть хорошую закуску с таким же аппетитом и с таким же достоинством, с какими это делает она. И профессорша, решительно отстранив от стола какого-то господина, наложила полную тарелку свежей икры, достала хлеб и, подойдя к мужу, который перед ней казался карликом, нежно проговорила:
   – Вот кушай, а то ты ничего не ешь!
   Юбиляр благодарно и в то же время несколько боязливо взглянул на жену, принимая тарелку.
   – Да ты лучше отойди в сторону, а то здесь тесно! – продолжала нежным тоном супруга.
   Барышня исчезла, и Андрей Михайлович покорно отошел за женой.
   – Вот здесь никто не помешает тебе… Присядь к столу… Ты совсем сонный какой-то… И все точно боишься… Совсем не похож на юбиляра! – выговаривала она шепотом. – Чего еще хочешь… Я тебе принесу…
   – Спасибо, Варенька… Мне довольно икры… А я, точно, устал… И наконец разве я мог ожидать… Столько сегодня неожиданной чести.
   – Ну, ешь… ешь… И какая неожиданность… Ты разве не стоишь почета… Слава богу, тридцать лет профессором… Ешь… ешь… Не говори…
   Юбиляр не заставил себя более просить и с удовольствием уплетал икру, оберегаемый супругой, которой почти все знакомые несколько побаивались, как очень решительной дамы.
   Заречный еще в зале увидел жену и Невзгодина.
   Он вел ее под руку и о чем-то весело ей рассказывал. Рита улыбалась! Заречный видел потом, как Невзгодин услуживал ей, подавая закуски, и теперь они опять вместе стоят в сторонке и снова оживленно разговаривают, не обращая ни на кого внимания.
   Ревнивые подозрения с новой силой охватили молодого профессора. Он сделался мрачен, как туча, и украдкой наблюдал за Ритой и Невзгодиным. Откуда такая дружба между ними после того, как он был отвергнут и уехал из Москвы? О чем они говорят? О, как хотел бы Николай Сергеевич узнать, но к ним все-таки не подходил, не желая встречаться с этим пустейшим человеком, который вдруг сделался ему ненавистным. Он понимал неизбежность встречи если не здесь, не сегодня, то на днях, дома – этот «нахал» теперь зачастит к Рите, – но как человек нерешительный хотел встречу отдалить.
   После юбиляра Николай Сергеевич, по-видимому, обращал на себя наибольшее внимание публики, и в особенности дам. К нему то и дело подходили, с ним разговаривали, ему восторженно улыбались, на него указывали, называя фамилию и прибавляя: «Известный профессор». Одна дама назвала его «неотразимым красавцем» так громко, что Заречный слышал, и умоляла познакомить ее с ним.
   Но сегодня Николай Сергеевич был равнодушнее к проявлениям восторгов поклонения и, обыкновенно мягкий и ласковый в обращении с людьми, был сдержан, неразговорчив и меланхоличен.
   Он выпил уже четыре рюмки водки, желая разогнать ревнивые думы, и скупо подавал реплики какой-то поклоннице, пережевывая кусок балыка. Глаза его невольно смотрели в ту сторону, где были Рита и Невзгодин.
   «И каким стал франтом этот прежний замухрыга! Видно, более не отрицает приличных костюмов!» – со злостью думал Заречный.
   В эту минуту откуда-то выскочил Звенигородцев и, обхватывая талию Николая Сергеевича, весело воскликнул:
   – А ведь мы с тобой, Николай Сергеевич, не пили. Выпьем?
   Звенигородцев со всеми более или менее известными людьми был на «ты».
   – Пожалуй…
   Они подошли к столу, чокнулись и выпили.
   Пока они закусывали, Звенигородцев успел уже сообщить, торопливо кидая слова своим нежным и певучим голоском, о том, что Невзгодин – вот она, современная молодежь! – оказался просто-таки трусом. Иначе чем же объяснить его отказ сказать речь Косицкому?
   – Прежде небось радикальничал. Помнишь? Все у него оказывались лицемерными болтунами, показывающими кукиши в кармане, а теперь и кукиш боится показать! Видно, как женился, так и того… Радикализм в отставку! – говорил Звенигородцев почти шепотком и при этом так добродушно и весело улыбался, точно он искренне радовался, что Невзгодин оказался трусом и вообще негодным человеком.
   – Разве Невзгодин женат? – воскликнул Заречный.
   В голосе его невольно звучала радостная нотка.
   – То-то женился. Только что сам мне сообщил. Да он разве у тебя не был?
   – Был, но не застал дома.
   – Говорят, и химию в Париже изучал. Что-то сомнительно. И повесть написал… мне сейчас говорил Туманов… И принята. Ну, да мало ли дряни нынче принимают! Признаться, я не думаю, чтобы Невзгодин мог написать что-нибудь порядочное… Как по-твоему?
   – И мне кажется… Поверхностный человек…
   – Брандахлыст, хоть и не лишен иногда остроумия. Да ты разве не видал его?
   – Нет, не видал! – солгал Заречный.
   – Он только что здесь был с Маргаритой Васильевной.
   – А жена его с ним?
   – Жена? Жены не видал. Верно, и она здесь! – решил Звенигородцев, отдававшийся иногда порывам вдохновения… – Однако пора юбиляра и к столу вести. А каков юбилейчик-то? Двести сорок человек обедающих… Ты будешь говорить пятым… не забудь!
   С этими словами Иван Петрович исчез, отыскивая глазами юбиляра.
   Несколько обрадованный вестью о женитьбе Невзгодина, Заречный направился к жене. Он застал ее одну. Невзгодин в эту минуту разговаривал около с известным профессором химиком.
   – Я и не видался с тобой сегодня. Здравствуй, Рита! – с нежностью шепнул Заречный, протягивая жене руки и словно бы внезапно притихший при виде Риты.
   – Здравствуй! – безучастно промолвила она.
   Он пожал маленькую руку и сказал:
   – Я тебе занял место за средним столом… недалеко от юбиляра… Около тебя будет сидеть профессор Марголин… Ты, кажется, его перевариваешь? – прибавил он с грустной улыбкой.
   – У меня уже есть место.
   – С кем же ты сидишь? Одна?
   – Нет. Я буду сидеть рядом с Невзгодиным. Он на днях вернулся из-за границы, вчера был у меня, и я ему обещала.
   Это подробное объяснение, которое почему-то сочла нужным дать Маргарита Васильевна, вызвало в ней досаду, и она покраснела.
   – В таком случае виноват. С Невзгодиным, конечно, тебе будет веселее! – произнес Заречный взволнованным голосом.
   – Разумеется, веселее, чем с твоими профессорами.
   – А ты, Рита, все еще в чем-то обвиняешь профессоров и главным образом меня? – чуть слышно спросил он.
   Рита молчала.
   – О, как ты жестока, Рита, – с мольбою шепнул Заречный… – Обвинять других легко.
   – Я и себя не оправдываю! – ответила так же тихо Рита и громко прибавила: – А ты Василья Васильевича не узнаешь?
   Услыхав свое имя, Невзгодин подошел.
   Бывшие соперники встретились сдержанно. Они раскланялись с преувеличенной вежливостью, молча пожали друг другу руки и несколько секунд глядели один на другого, не находя, казалось, о чем говорить.
   Молодая женщина наблюдала обоих.
   Она видела в лице мужа скрытую неприязнь и поняла, что источник ее – ревность. В Невзгодине, напротив, она не заметила ни малейшего недоброжелательства к мужу. Одно только равнодушие. И это кольнуло ее женское самолюбие. Она вспомнила, как страстно относился прежде Невзгодин к своему счастливому сопернику.
   Наконец Заречный сказал:
   – Вас, я слышал, можно поздравить, Василий Васильич?
   – С чем?
   – Вы женились.
   – Как же. Совершил сей долг! – шутливо промолвил Невзгодин.
   Тон этот не понравился Заречному.
   – И, говорят, избрали карьеру писателя?
   – По крайней мере, хочу попробовать.
   – И будете жить в Москве?
   «А тебе, верно, этого не хочется. Уже возревновал!» – подумал Невзгодин и ответил:
   – Не решил еще…
   – Надеюсь, мы будем иметь честь вас видеть у нас… Вы где остановились?
   Невзгодин сказал.
   – На днях я буду у вас, Василий Васильич.
   С этими словами Заречный поклонился и отошел, далеко не успокоенный в своих ревнивых чувствах. Такие господа, как Невзгодин, легко смотрят на брак. Недаром же он выразился о своей женитьбе в шуточном тоне. И отчего жена его не с ним?
   Тем временем Звенигородцев отыскал юбиляра на угловом диване и проговорил:
   – Ну, брат Андрей Михайлыч, пойдем на заклание.
   – Пойдем! – покорно ответил юбиляр, поднимаясь.
   Звенигородцев на минутку остановил его и спрашивал:
   – Кого посадить около тебя? Молоденьких дам желаешь?..
   – Зачем же дам, да еще молоденьких? – смущенно возразил старик, озираясь: нет ли вблизи жены.
   – Ты находишь это несколько легкомысленным для юбилея?
   – Пожалуй, что так…
   – И, быть может, Варвара Николаевна этого не одобрит? – лукаво подмигнул глазом Звенигородцев и засмеялся. – Ну в таком случае ты будешь сидеть между своими сверстниками – коллегами… Или хочешь, чтоб около тебя сидела супруга твоя Варвара Николаевна? – спросил самым, по-видимому, серьезным тоном Иван Петрович, хорошо знавший, как побаивается Косицкий своей жены.
   – Как знаешь… Я ведь сегодня собой не распоряжаюсь… Только удобно ли на юбилее устраивать семейную обстановку?..
   – Конечно, не следует… Ее и так достаточно. Так ты будешь между коллегами. Этак выйдет солиднее… Ну, идем!
   Звенигородцев с торжественностью подвел юбиляра к столу и указал ему место на самой середине. По бокам и напротив уселись профессора, в том числе и Заречный, и несколько более близких знакомых юбиляра. Супругу его Звенигородцев усадил невдалеке около одного молчаливого профессора.
   Скоро все расселись за столами, и тотчас же замелькали белые рубахи половых, которые разносили тарелки с супом и блюда с пирожками, предлагая «консомэ или крем д'асперж».
   В зале наступило затишье.
   – Поглядите, Василий Васильич, нет ли здесь Аносовой. Я своими близорукими глазами не увижу! – проговорила Маргарита Васильевна, озирая столы.
   – Вы думаете, так легко ее заметить в этой массе публики!
   – Такую красавицу? Она невольно бросится в глаза.
   – Ну, извольте.
   Невзгодин обглядел столы и промолвил:
   – Не вижу великолепной вдовы.
   – Значит, ее нет. Странно!
   – Отчего странно?
   – Обещала быть, а она, как кажется, из тех редких женщин, которые держат слово.
   В эту самую минуту сидевший за столом напротив Невзгодина, скромного вида, в новеньком фраке, молодой рыжеватый блондин в очках, все время беспокойно поглядывавший на двери, не дотрогиваясь до супа, внезапно поднялся со своего места, около которого был никем не занятый прибор, и двинулся к выходу.
   В дверях показалась Аносова.
   – Вот и она! Смотрите, что за красота! – шепнула Маргарита Васильевна.
   – Что и говорить: великолепна… И, кажется, напротив нас сядет. А кто этот блондин?
   – Это племянник и наследник Аносовой! – сказал кто-то.
   – Но долго ему дожидаться наследства! – раздался чей-то голос.
   Все глаза устремились на эту высокую, статную, ослепительную красавицу в роскошном, но не бьющем в глаза черном бархатном платье, обшитом белыми кружевами у лебединой шеи, в длинных перчатках почти до локтей, с крупными кабошонами в ушах, которая плывущей неспешной походкой, слегка смущенная и зардевшаяся, шла к столу в сопровождении блондина.
   – Вот, тетенька… Других мест не мог достать! – проговорил он с особенною почтительностью.
   – Чем худы места… Отличные! – весело промолвила она, опускаясь на стул.
   Звенигородцев уже летел со всех ног к Аносовой.
   – Аглая Петровна!.. Здравствуйте, божественная, и пожалуйте за стол юбиляра. Для вас берег место, чтобы сидеть подле… И Андрей Михайлович будет очень рад видеть вас поближе.
   – Мне и тут хорошо… Благодарю вас, Иван Петрович. Да кстати у меня vas-a-vis [7 - напротив (фр.)] добрая знакомая! – прибавила Аносова, увидав против себя Заречную.
   Щеки ее как будто зарумянились гуще, и она, ласково улыбаясь своими большими ясными глазами, приветно, как короткой знакомой, несколько раз кивнула Заречной и сдержанно, почти строго, чуть-чуть наклонила голову в ответ на поклон Невзгодина, не глядя на него.
   «Ишь… королевой себя в публике держит. Боится „морали“!» – усмехнулся про себя Невзгодин, не без тайного восхищения посматривая на великолепную вдову, которую он видел в первый раз в параде, и вспомнил, как просто она себя держала с ним в Бретани.
   – И жарко же здесь! – обратилась она, снимая перчатки, к Заречной и, по-видимому, не обращая ни малейшего внимания на Невзгодина.
   Маргарита Васильевна деликатно согласилась, что жарко, хотя и приписала румянец Аносовой другой причине.
   Спокойным жестом своей белой холеной руки Аглая Петровна отстранила тарелку с супом.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное