Константин Станюкович.

Жрецы

(страница 2 из 21)

скачать книгу бесплатно

   – Значит, набили вам оскомину московские фиксы, Маргарита Васильевна?
   – И как еще.
   – Видно, они такие же, что и прежде! Чай с печеньем, невозможная толпа приглашенных в маленьких комнатах, какой-нибудь приезжий «гость» в качестве гвоздя, изредка певец или певица для разнообразия, сплетни и самые оптимистические административные слухи и, наконец, объединяющий ужин и за ним обязательно речи, и иногда длинные, черт возьми, речи, и всегда с гражданским подходом… Сперва тост за «гостя», который… и так далее, потом за «честного представителя науки», который… и так далее, за «мастера слова», за «жреца искусства» – одним словом, кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку. Иван Петрович великий человек и Петр Иваныч тоже великий человек, и, чтоб никому не было обидно, всем по тосту и по «великому человеку» белым или крымским вином… Знаю я эти фиксы… Узнаю свою милую Москву… Любит она таки поболтать и покушать…
   – Эта болтовня с цивической [4 - гражданской, общественной (от лат. civilis)] окраской и противна…
   – Отчего?.. Мне так она прежде нравилась. По крайней мере, люди приучаются говорить.
   Невзгодин стал прощаться.
   – И то вместо минутки час просидел, а мне еще надо в одно место.
   – Ну, не удерживаю… Приезжайте опять, да поскорей… вечером как-нибудь. Мне еще надо обо многом с вами переговорить… Я тут одно дело затеваю… И вообще, надеюсь, мы, как старые друзья, будем часто видеться.
   – Я бы не прочь, да боюсь, Маргарита Васильевна.
   – Чего?
   – Как бы старое не вернулось. Рецидивы, знаете ли, бывают при лихорадках! – шутливо промолвил Невзгодин.
   – И как вам не надоест всегда шутить, Василий Васильич… Зачем вы этот вздор говорите?.. Кокетничаете?.. Так вы и без кокетства милый старый приятель, которого я всегда рада видеть… Что было, то не повторится… Так навещайте… С вами как-то приятно говорить.
   – За то, что речей не говорю?
   – И за это, а главное – за то, что вы не топорщитесь… не играете роли. Такой, как есть.
   – Один из беспутнейших россиян, как вы прежде меня называли. Помните?
   – Мало ли, что я прежде говорила… Вот вы беспутный, а работали-таки много… в Париже.
   – И женился даже. Ну, до свиданья… Когда к вам можно?
   – Да хоть завтра вечером.
   – Не могу, я на юбилее Косицкого. Хочу всю Москву видеть. Да и юбиляра стоит почтить – премилый человек! А вы разве не собираетесь? Поедемте, Маргарита Васильевна. Я заеду за вами. Идет?
   Она согласилась, но просила не заезжать. Она приедет с мужем.
   – А за обедом сидеть будем рядом, Василий Васильевич. Займите места.
   Невзгодин еще раз пожал руку хозяйке и откланялся.
   Дорогой, плетясь на санях, Невзгодин думал о Маргарите Васильевне.
   Он находил, что она очень похорошела с тех пор, как вышла замуж, и стала еще обворожительнее, как женщина.
Но думал он об этом совсем объективно. Красота Маргариты Васильевны уж не влекла к себе, как прежде, когда он безумствовал от любви. Теперь он может быть с ней таким же приятелем, каким был на холере, оставаясь совсем равнодушным к ее женским чарам. Она славный человек, и с ней нескучно и без ухаживания, что большая редкость. Он непременно будет ее навещать, и часто.
   «Да, видно, любовь в самом деле не повторяется!» – думал Невзгодин. А как он ее тогда любил! Целых два года не мог отделаться от этой любви, и вот теперь совсем не жалеет, что она ему отказала. Жаль только бедняжку, она несчастлива, конечно, с Заречным.
   И Невзгодин удивлялся тому, что Маргарита Васильевна живет с человеком, которого, очевидно, не любит и не уважает и все-таки остается его женой. Видно, в самом деле, даже и в самых порядочных женщинах животное дает-таки себя знать, и они прощают такому красавцу, как Заречный, то, что не простили бы самому гениальному человеку, будь он дурным мужем.
   Это возмущало Невзгодина, и он обвинял Маргариту Васильевну за то, что она не бросает мужа.
   – Это свинство! – проговорил вдруг вслух, охваченный негодованием, Невзгодин. – Свинство! – повторил он.
   – Что, барин? – спросил его извозчик.
   – Поезжай, ради бога, скорей! – отвечал Невзгодин.


   – Аглая Петровна дома?
   – Дома, пожалуйте.
   И молодой, пригожий и приветливый лакей в опрятном синем полуфраке с золочеными пуговицами, открывший широкие двери подъезда небольшого двухэтажного особняка, стоявшего в глубине двора, отделенного от улицы бронзированною решеткой, – пропустил зазябшую на морозе Заречную в большие теплые сени, где в камине ярким пламенем горели, потрескивая, дрова.
   Он снял с ее плеч ротонду на длинношерстных черных тибетских барашках и нагнулся снять калоши, но его попросили не беспокоиться.
   – У Аглаи Петровны никого нет? – спросила Заречная, останавливаясь перед зеркалом, чтобы оправиться.
   – Никого-с. Извольте подняться наверх. Барыня у себя в кабинете. Как прикажете доложить?
   Маргарита Васильевна дала свою карточку и поднялась вслед за лакеем по широкой, устланной ковром лестнице. Большие кадки с тропическими растениями стояли на площадке по бокам громадного простеночного зеркала.
   Лакей распахнул двери в зал, провел гостью в соседнюю гостиную и скрылся за портьерой.
   Заречная присела на маленький диванчик и любопытно оглядывала эту большую, застланную сплошь ковром, комнату с роскошной, обитой зеленым шелком мебелью, с изящными столами, столиками и уютными уголками за трельяжами, и с несколькими картинами, в которых сразу признала художественные произведения большого достоинства. Каждая вещь в гостиной, начиная от лампы и кончая крошечной севрской вазочкой на столике, отличалась изяществом и тонким вкусом. Все ценное, но ничего грубого, крикливого у этой внучки ярославского крестьянина, миллионерши Аглаи Петровны Аносовой, купеческой вдовы, известной своей щедрой благотворительностью, умом, красотой и строгими нравами.
   Самые злые языки не смели бросить малейшую тень на ее репутацию. Никто не мог назвать ни одного любовника в течение пятилетнего вдовства Аносовой. Недаром же ее прозвали «бесчувственной бабой», удивляясь, что она отказывала нескольким женихам из богатейшего купечества и из представителей родовитого дворянства, в числе которых был даже один красавец рюрикович, и, казалось, нисколько не тяготилась своим добровольным вдовством в полном расцвете пышной красоты женщины тридцати трех лет, занятая и удовлетворенная, по-видимому, благотворительностью да своими большими торговыми делами, которые вела сама с умением и деловитостью, вызывавшими невольное удивление.
   Тяжелая штофная портьера колыхнулась, и из-за нее вышла, направляясь к гостье неспешной и уверенной, слегка плывущей походкой, слегка прищуривая черные бархатистые глаза, ласковые и приветные, ослепительной красоты, высокая, статная брюнетка, с черными как смоль волосами, гладко зачесанными назад, в скромном шерстяном черном платье, безукоризненно сидевшем на ней, белая, свежая и румяная, с роскошными формами красивого бюста.
   Бриллиантовые крупные кабошоны сверкали в ее розоватых ушах; из-под узкого рукава виднелась золотая цепь porte-bonheur'a [5 - браслета без застежки (фр.)], и на мизинцах красивых, несколько крупноватых, холеных рук было по кольцу. На одном – большая бирюза; на другом – отливавший кровью рубин.
   – Очень рада вас видеть у себя, Маргарита Васильевна, – проговорила Аносова своим низковатым приятным голосом, протягивая поднявшейся гостье руку.
   Она крепко пожала крошечную руку и, задерживая ее в своей широкой белой руке, протянула, слегка наклоняя голову, свои алые полноватые губы.
   Дамы расцеловались.
   Перед царственной роскошной фигурой Аглаи Петровны маленькая худощавая фигурка Маргариты Васильевны казалась еще меньше.
   – Пойдемте-ка лучше ко мне. Здесь и холодновато и как-то неуютно. Для визитных гостей комната.
   – А я к вам именно по делу! – поторопилась сразу же сказать Заречная, чтобы не подать повода к недоразумению.
   Аглая Петровна слегка улыбнулась, точно хотела сказать, что и не сомневается в цели визита, и сердечно прибавила:
   – Какой бы ветер ни занес вас сюда, мне приятно вас видеть, Маргарита Васильевна. В моей клетушке и поговорим. Там никто нам не помешает. Пойдемте!
   И Аглая Петровна повела гостью через соседнюю, маленькую голубую гостиную и другую комнату, убранную в восточном вкусе, в свою «клетушку», как она называла кабинет, в котором работала, принимала по делам и более интимных знакомых.
   Маргарита Васильевна быстрым взглядом окинула клетушку.
   Это была небольшая комната в два широких окна, пропускающих много света.
   Черного дерева письменный стол у простенка имел строго деловой вид. Несколько конторских книг, исписанные цифрами ведомости и скромный письменный прибор. Большие счеты с отброшенными костяшками и отставленное кресло на белоснежном пушистом мехе ангорской козы свидетельствовали, что Аглаю Петровну только что оторвали от работы. Лишь чудный букет из роз и ландышей несколько нарушал строгую деловую выдержанность убранства стола.
   Зато вся остальная обстановка говорила о том, что хозяйка не только деловая женщина.
   Полный книг большой библиотечный шкап, бюсты Шелли, Байрона, Тургенева и Толстого на мраморных колонках, марина Айвазовского, два жанра Маковского, фотографии с автографами разных «известностей» на мольберте и по стенам, уютный уголок с светло-серой мягкой мебелью вокруг маленького японского столика-этажерки, стол посредине с журналами и газетами, висячий фонарик и теплившаяся в углу лампадка пред образом божией матери – таково было убранство этой клетушки.
   В ней было тепло и уютно. Тонкий аромат цветов приятно щекотал обоняние.
   – Присаживайтесь сюда, Маргарита Васильевна, – указала хозяйка на маленький булевский диванчик и, отодвинув японский столик, на котором лежал желтый томик нового романа Золя, опустилась сама в кресло. – Снимите лучше шапочку, а то голове жарко будет. Прикажете угощать вас чаем? Вы ведь знаете, у нас, по купечеству, никаких дел без чая не делается! – прибавила в шутку Аглая Петровна, улыбаясь ласковою, широкою улыбкой и показывая ряд жемчужин-зубов.
   Маргарита Васильевна от чая отказалась.
   Она сняла шапочку и, встретив восхищенный взгляд Аглаи Петровны, любующейся тонкими чертами изящного, словно бы точеного, личика, смущенно и вместе с тем весело улыбалась.
   – Так позвольте о деле? – проговорила она.
   – Пожалуйста.
   Несколько смущенная своим первым обращением за помощью к малознакомой женщине, Маргарита Васильевна сперва не совсем твердо, торопясь и конфузясь, начала излагать сущность дела, о котором хлопотала. Но скоро это смущение прошло, тем более что Аглая Петровна слушала ее с большим вниманием, серьезно и деловито, слегка склонив голову и по временам ласково улыбаясь глазами, словно бы поощряя гостью не стесняться.
   «Как с ней просто и легко!» – подумала Заречная.
   И, вполне овладевши собой, она не спеша, толково и несколько горячо развивала свою мысль о необходимости устроить в Москве для бедного люда большой дом, в котором были бы хорошая библиотека, зал для устройства лекций и концертов, столовая и чайная.
   – Мне кажется, я уверена, что это было бы хорошее дело. Конечно, такой дом не панацея [6 - Всеисцеляющее средство (греч. panakeia)] от нищеты, пьянства и разврата, но все-таки… Пример Москвы вызовет и другие города. Вы сочувствуете этой мысли, Аглая Петровна? – закончила вопросом молодая женщина и снова покраснела.
   – Как не сочувствовать! Очень даже сочувствую вашей идее, Маргарита Васильевна, устроить у нас то, что в Европе давно есть. В Лондоне целый народный дворец завели. У меня есть последний отчет, дело идет хорошо. Вот и на моей фабрике рабочие стали меньше ходить по кабакам и меньше бить жен и ребятишек с тех пор, как мы завели там читаленку и открыли чайную. Управляющий говорил мне, что и прогулов меньше. И им и нам, хозяевам, лучше. Мысль ваша хорошая, что и говорить.
   – Я была уверена, что найду в вас сочувствие! – воскликнула просиявшая от радости Заречная.
   – Ну, это что! – промолвила с тихой усмешкой Аглая Петровна. – Ведь вы же не за одним сочувствием ко мне пожаловали, а за деньгами. Зачем же к нам, к богатым купчихам, и ездят, как не за деньгами! – прибавила она.
   Маргарите Васильевне показалось, что грустная нотка прозвучала в этих словах. Ей сделалось неловко, но она все-таки храбро проговорила:
   – Вы правы, Аглая Петровна. Я приехала, рассчитывая на вашу помощь.
   Эта откровенность видимо понравилась Аносовой, по крайней мере прямо, без подходов.
   И она заметила:
   – Дело только затеяли вы большое… Оно пахнет сотнями тысяч. И наконец, разрешат ли такой дом?
   – Отчего не разрешить? Мне кажется, что в этом препятствия не будет.
   – Оптимистка вы, как посмотрю, Маргарита Васильевна!.. Ну, разумеется, попытаться следует.
   И, с деловитостью практической женщины, неожиданно прибавила:
   – А покупать дом невыгодно. Лучше самим выстроить. И непременно на Хитровом рынке.
   – У меня и смета и устав есть! – весело проговорила гостья, вынимая из мешочка несколько листков.
   – Вот как… Значит, горячо принялись. Сколько же по смете выходит?
   – Много, Аглая Петровна… Двести тысяч.
   Но цифра эта нисколько не испугала Аносову.
   Она пробежала глазами смету и протянула:
   – Не мало ли?
   – Архитектор говорит: довольно.
   – Уж если затевать дело, так основательно. Архитекторы часто ошибаются. А вы смету и устав позвольте оставить… Я подробно ознакомлюсь… И принять участие в этом деле я не прочь… Одной только мне трудно… На этот год у меня уж почти все деньги, назначенные на благотворительные дела, распределены. Тысяч пятьдесят могу.
   Она проговорила эту цифру спокойно, точно дело шло о пяти рублях.
   Заречная глядела на Аглаю Петровну восторженными и благодарными глазами. Эта цифра изумила ее. Она словно вся засияла и порывисто воскликнула:
   – Вот начало уже и есть!
   – Ишь вы засияли вся, Маргарита Васильевна. Видно, очень уж дорога вам ваша мысль?..
   – Еще бы!
   – И сами вы, конечно, надумали ее… Или муж?
   – Сама. Читала, что делают в Европе. Думаю: отчего не попробовать и у нас.
   – А супруг одобряет?
   – Я с ним подробно не говорила еще об этом! – ответила Маргарита Васильевна и невольно покраснела.
   Аглая Петровна как будто еще ласковее взглянула на гостью после этих слов и весело сказала:
   – Да и не надо путать мужчин. Бог с ними! Они и без того все захватили. Мы и без них обойдемся. Не правда ли?
   – Конечно.
   «А я-то думала: счастливая парочка!» – пронеслось в голове Аглаи Петровны, и она, словно подвергая экзамену свою гостью, спросила:
   – А вы, Маргарита Васильевна, разве не побоитесь черной работы?..
   – То есть какой?..
   – А с этим домом!.. Например, заведовать им.
   – Я этого только и желаю.
   – Вот и отлично. Значит, и хозяйка дела будет хорошая.
   – Прежде надо узнать, какая буду, а потом хвалить, – засмеялась Заречная.
   – Да я ведь знаю, как вы в своем попечительстве работаете, и слышала, как вы два года тому назад на холере работали… Слышала. И как же мне нахваливал вас один господин!
   – Кто это?
   – Невзгодин, Василий Васильич. Ведь вы вместе на холере были?
   – Да. А вы с ним знакомы?
   – Этим летом в Бретани познакомились… Вместе в Сан-Мало на купанье были. Умный и интересный человек, только уж очень он представителей капитала не любит. Так громил меня, что страх. Однако не убедил меня раздать все свои богатства! – улыбнулась Аглая Петровна. – А вы знаете, ведь он женился. Я видела его жену. Студентка в Париже. Приезжала к нему на неделю.
   – И уж разошелся с женой.
   – Да? Он, кажется, не очень-то годится для семейного очага. Слишком независим и правдив… И она, его жена, мне не понравилась… Очень важничает своей медициной… Так Василий Васильич разошелся? Это верно? Откуда вы слышали, Маргарита Васильевна? – с живостью спрашивала Аносова.
   – Он вчера мне сам говорил.
   – Так он приехал? – вырвалось невольное восклицание у Аглаи Петровны.
   И при этом неожиданном известии румянец алее заиграл на ее щеках, и радостный огонек блеснул в ее глазах.
   Это не укрылось от Маргариты Васильевны.
   «Невзгодин ей нравится!» – подумала она и ответила:
   – Третьего дня приехал!
   – И был у вас? – уже спокойно спросила Аносова.
   – Да. Мы ведь старые приятели.
   – Как же… Он говорил, каким был горячим вашим поклонником, Маргарита Васильевна.
   – То было так давно… Два года тому назад, когда я не была еще замужем…
   – А ко мне и не показался, хоть и обещал навестить, как вернется в Москву… Интересный человек… Не ломаный… Не боится говорить, что думает, и… такого не купить миллионами…
   – Да… Хороший человек. Я его очень люблю! – спокойно проговорила Заречная.
   – Он надолго сюда?
   – Сам не знает… Богема.
   – Да… Непутевый какой-то… Ну и язычок!.. – засмеялась Аглая Петровна.
   Наступило молчание.
   – Вот мужчина и отвлек нас от дела, – заговорила, смеясь, Аглая Петровна. – Ну их! Так я, говорю, не прочь дать пятьдесят тысяч, а остальные деньги надо собрать. Вы обращались еще к кому-нибудь?
   – К вам к первой, Аглая Петровна. Других я никого не знаю, то есть не знакома…
   – Это не беда; прямо поезжайте. И вас и мужа вашего знают в Москве.
   – Я готова. Научите только, к кому ехать…
   Аглая Петровна на минутку задумалась и потом назвала Измайлову и Рябинина.
   – Эти, быть может, дадут. И деньги у них должны быть свободные. Особенно у Дарьи Степановны Измайловой. Богата очень и все свои капиталы непроизводительно держит в бумагах и только купоны режет! – не без снисходительного презрения вставила Аносова. – Можно ей сказать, что я даю, тогда она вдвое даст. Завистливы мы на все… На этом часто попадаются неосновательные люди! – усмехнулась Аносова. – Только к ней вы лучше не ездите сами, а пошлите мужа…
   – Отчего?
   – Скорее даст, если попросит мужчина, да еще такой красавец, как ваш муж. Любила их много в молодости и теперь, на старости лет, любит на них поглядеть. Распущенный человек, хоть и доброго сердца, – пояснила Аглая Петровна. – В узде не умела себя держать… Ну, да это и нелегкое дело, особенно для таких богачек… Не трудно сломать себе шею, если бог ума не дал и нет правил в жизни, – строго прибавила она.
   «Ты-то своей прелестной головы не сломаешь!» – невольно подумала Маргарита Васильевна, любуясь Аносовой.
   – А к Рябинину непременно поезжайте сами…
   – И этот распущенный? – брезгливо проронила Маргарита Васильевна.
   – Любит старик красивых женщин… Но только не бойтесь… Он совсем приличный человек.
   Заречная надела шапочку и поднялась.
   – Быть может, и не по делу когда заглянете, Маргарита Васильевна? – ласково пригласила Аносова.
   – С большим удовольствием! – горячо проговорила гостья.
   – Мы, кажется, сойдемся… Но только, конечно, не с визитом, а так… побеседовать… По вечерам я всегда дома и почти всегда одна. А вы когда свободны?
   – Тоже по вечерам и тоже почти всегда одна.
   Обе грустно улыбнулись.
   Аглая Петровна проводила гостью через анфиладу комнат и, еще раз целуя Заречную, сказала:
   – Сегодня, конечно, вы будете на юбилее?
   – Буду.
   – Так до вечера.
   Аглая Петровна приветливо кивнула головой и, вернувшись в свою клетушку, присела за письменный стол и подавила пуговку электрического звонка два раза.
   На зов явился старик артельщик, худощавый, опрятный, благообразный.
   – Сейчас же поезжайте, Кузьма Иваныч, в адресный стол и справьтесь, где остановился дворянин Василий Васильич Невзгодин. Он третьего дня приехал из-за границы, верно, уже прописан. Фамилию, имя и отечество запишите. Да никому об этом не болтать! – толково, ясно, ласково и в то же время властно отдавала приказание Аглая Петровна.
   – Слушаю-с! – отвечал артельщик и так же бесшумно ушел, как явился.
   Аглая Петровна на минуту задумалась и, подавив вздох, принялась за поверку отчета по фабрике.
   Костяшки так и прыгали под ее крупными белыми пальцами, нарушая тишину, царившую в клетушке.


   Для самолюбия мужчины в высшей степени больно и оскорбительно, когда в глазах любимой и притом умной женщины он теряет свой прежний ореол и представляется ей далеко не в том великолепии, в каком представлялся еще недавно.
   В таком именно положении развенчанного героя и очутился, совершенно для себя неожиданно, молодой профессор после разговора с женой.
   Если, впрочем, Николай Сергеевич по скромности и не претендовал на титул героя, – хотя, случалось, и не прочь был, грешным делом, погеройствовать на словах и пожалеть, что отечество не представляет благоприятной почвы для героических поступков, – то, во всяком случае, считал себя цивически безупречным общественным деятелем, разумеется, в пределах, не переступавших бесполезного донкихотства.
   И, сравнивая себя с большинством своих коллег, Заречный не без некоторого права мог, как Нарцисс, любоваться собственною персоной и не находить серьезных оснований быть недовольным собой, подобно многим смертным.
   Не напрасно же в самом деле он пользовался в Москве такою популярностью!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное