Константин Станюкович.

Жрецы

(страница 14 из 21)

скачать книгу бесплатно

   Она строго и несколько изумленно посматривала сквозь стекла своего pince-nez в золотой оправе то на улыбающегося, веселого Невзгодина, предвкушавшего удовольствие дернуть несколько рюмок водки и вкусно закусить, то на половых, которые то и дело носили и ставили на стол перед ними тарелки, тарелочки, сковородки и банки со всевозможными закусками. И хотя у Марьи Ивановны текли слюнки при виде свежей икры, белорыбицы, семги, осетровой тешки, грибов, запеканок и всяких других русских снедей, которых она, коренная москвичка, воспитанная у богатой тетки, так долго не видела в Париже, тем не менее ее возмущала эта «непроизводительная трата денег», как она называла всякое мотовство.
   – Невзгодин! – проговорила она наконец тихо и значительно.
   Эта манера называть мужа по фамилии, манера, давно усвоенная Марьей Ивановной и прежде раздражавшая Невзгодина, как напускная претензия на студенческую бесцеремонность, и этот внушительный тон цензора добрых нравов не только не сердили теперь Невзгодина, а напротив, возбуждали в нем еще большую веселость.
   И он, будто не догадываясь, в чем дело, с самым невинным видом спросил, как, бывало, спрашивал прежде, называя и тогда жену Марьей Ивановной, но только спросил без прежней иронической нотки в голосе, а добродушно:
   – Что прикажете, строжайшая Марья Ивановна?
   – А наши условия? Зачем вы велели подать все это! – тихо сказала Марья Ивановна, указывая взглядом на закуски.
   – Зачем? А для того, чтобы вы непременно отведали этих прелестей русской жизни! – смеясь отвечал Невзгодин. – Не будьте же строги и успокойтесь за мой карман… Все это не дорого стоит… Да если бы и дорого?.. Разве вы не доставите мне удовольствия угостить вас? С чего вам угодно начать? Позвольте положить вам свежей икры. Вы прежде ее обожали, Марья Ивановна. А перед закуской крошечную рюмочку зубровки…
   Невзгодин угощал с такой подкупающей любезностью, что Марья Ивановна перестала протестовать и даже милостиво разрешила Невзгодину налить ей зубровки. Чокнувшись с мужем, она выпила крохотную рюмку водки по-мужски, залпом и не поморщившись, и принялась закусывать.
   Внутренне очень довольная этим неожиданным обедом с «беспутным человеком», но все еще несколько натянутая – чопорная и преувеличенно-серьезная, – словно бы боящаяся, что половые и два-три господина, бывшие в зале, примут ее за непорядочную женщину, – Марья Ивановна ела необыкновенно вкусно, не спеша, видимо наслаждаясь едой, но стараясь, впрочем, не обнаружить своей, редкой вообще у женщин, страстишки к чревоугодию, которую она, благодаря скупости и правилам режима, всегда обуздывала, не давая ей воли.
   «Но изредка можно себе позволить!»
   И в спокойных глазах Марьи Ивановны загорался даже плотоядный огонек, когда она облюбовывала что-нибудь, особенно ей нравящееся, и с умышленной медлительностью, чтобы не выказать неприличной жадности, накладывала на тарелочку.
   А Невзгодин не особенно заботился о корректности и, страшно проголодавшийся, набросился на закуски и, несмотря на строго-укоряющие взгляды жены, выпил очень быстро несколько рюмок водки.
Он любил иногда выпить и, как он выражался, «посмотреть, что из этого выйдет».
   После нескольких рюмок он нисколько не захмелел, а почувствовал себя бодрее и словно бы восприимчивее, испытывая то несколько возбужденное и приятное состояние, когда человека вдруг охватывает прилив откровенности и ему хочется сказать что-то особенное, хорошее и значительное, но для этого необходимо только выпить еще одну-другую рюмку, и тогда будет все отлично.
   И Невзгодин потянулся к одной из многих бутылок водки, стоявших на столе.
   Быстрым, уверенным движением Марья Ивановна схватила своей розоватой мягкой рукой с коротко остриженными ногтями маленькую, почти женскую руку Невзгодина, державшую горлышко пузатого графинчика, и решительно проговорила:
   – Довольно, Невзгодин!
   – Я хотел только еще одну рюмочку, Марья Ивановна! – виновато промолвил Невзгодин.
   – Что за распущенность! Вы и так много пили.
   – Всего четыре рюмки.
   – Неправда, шесть.
   – Вы считали? – весело и добродушно спросил Невзгодин.
   – Считала…
   Марья Ивановна не отнимала руки. Невзгодин чувствовал ее силу и теплоту.
   – И больше не позволите?
   – Не позволю. Ведь вам так вредно пить… И без того вы ведете совсем ненормальную жизнь, и если будете еще пить…
   – Я не пью… Изредка только. А если вообще делать только то, что не вредно, то можно умереть с тоски… Не правда ли, Марья Ивановна?
   – Неправда. И я вас прошу, не пейте больше! – настойчиво повторила молодая докторша.
   – Это ваш каприз?
   – Я не капризна.
   – Боязнь, что я буду пьян?.. Можете быть уверены, что я при дамах не напиваюсь.
   – Не то.
   – Так что же?
   – Просто… просто искреннее желание остановить ближнего от безумия.
   Она проговорила эти слова мягко, почти нежно, и, слегка краснея, торопливо отдернула руку.
   – Спасибо за ваше участие. Искренне тронут и больше не буду. Поцеловать бы в знак благодарности вашу руку, но здесь нельзя.
   И Невзгодин приказал половому убрать все бутылки с водкой.
   – Довольны моим послушанием, Марья Ивановна?
   – Если б я была уверена, что вы можете быть всегда таким, как сегодня, то…
   Она усмехнулась, не докончив фразы.
   – То что же?
   – Я, пожалуй, пожалела бы, что мы разошлись.
   – А так как вы не уверены, то и не жалеете! – весело воскликнул Невзгодин.
   За обедом Марья Ивановна отдавала честь подаваемым блюдам и запивала еду, по парижской привычке, красным вином. Она снова прочла маленькую нотацию Невзгодину, предупреждая его, как врач, что он быстро сгорит, как свечка, если радикально не изменит образа жизни.
   – Я вам серьезно это говорю, Невзгодин. Нельзя распускать себя.
   И она предписывала ему подробности строгого режима: раннее вставание, холодные души, моцион, шесть часов занятий умственным трудом… И, главное, поменьше эксцессов… вы понимаете? Она затруднилась только предписать одно из условий режима: спокойный брак, вследствие решительной непригодности Невзгодина к тихой семейной жизни, но все-таки дала несколько предостережений относительно вредного влияния на организм сильных любовных увлечений…
   – Впрочем, по счастью, на них вы не способны! – заключила Марья Ивановна свою лекцию.
   Невзгодин слушал, потягивая тепловатый кло-де-вужо, и был несколько тронут такой заботливостью Марьи Ивановны. Все, что она говорила, – и так авторитетно, – было, несомненно, умно, справедливо, но давно ему известно и… скучно… И Невзгодин невольно припомнил ту пору супружества, когда, спасаясь от научных нравоучений жены, сбегал от нее на целые дни.
   Обрадовавшись, что лекция окончена, Невзгодин охотно обещал исправиться и стал расспрашивать о парижских знакомых, о том, как Марья Ивановна думает устроиться…
   Марья Ивановна сообщила о парижских знакомых и потом стала рассказывать о своих планах и надеждах.
   По окончании экзаменов весною она уедет на месяц-другой в Крым отдохнуть и к осени вернется в Москву и займется практикой. Она изберет специальностью женские болезни и надеется, что практика у нее будет благодаря родству и знакомству среди богатого купечества. Она тогда устроит себе уютную квартиру, сделает хорошую обстановку и будет вполне довольна своей судьбой.
   – Я ведь не гоняюсь за чем-то особенным, как вы, Невзгодин. Мой идеал – разумное, покойное, буржуазное счастие. И я завоюю его! – уверенно прибавила Марья Ивановна.
   – Но для полноты режима благополучия вы забыли одно…
   – Что?
   – Мужа… но, разумеется, не такого, каким оказался ваш покорный слуга.
   – Пока еще не собираюсь искать его…
   – Но после экзаменов, когда устроитесь?
   – С удовольствием выйду замуж, если найду основательного, спокойного человека, с которым можно жить без ссор, без волнений, которые так портят жизнь, мешая занятиям и раздражая нервы. Только трудно найти такого подходящего человека, который на супружество смотрел бы так же трезво, как я.
   Невзгодин хорошо знал, как смотрит на супружество Марья Ивановна. Он знал, что ей нужен «основательный человек», главным образом, «для режима», чтобы Марья Ивановна была всегда в уравновешенном состоянии. Недаром же она как-то высказывала, что для счастья здоровой, нормальной женщины гораздо пригоднее здоровый и даже глупый муж, чем хотя бы гениальный, но нервный и беспокойный.
   И он заметил:
   – Но зачем же в таком случае связывать себя непременно браком, Марья Ивановна?
   – Я тоже предпочла бы не выходить замуж и не жить со своим избранником вместе.
   – Так в чем же дело?
   – А в том, что это повредило бы моей репутации и практике.
   «Все та же добросовестно-откровенная женщина!» – подумал Невзгодин.
   Когда половой разлил холодное шампанское по бокалам, Марья Ивановна, к удивлению Невзгодина, не сделала никакого замечания насчет «непроизводительного расхода», вероятно, потому, что очень любила это вино.
   – За ваше благополучие, Марья Ивановна! От души вам желаю найти основательного мужа и благодарю вас за то, что своим присутствием вы доказали, что не поминаете меня лихом! – проговорил Невзгодин, поднимая бокал.
   – А вам, Невзгодин, желаю побольше благоразумия… Помните, что здоровье легко растерять, так не губите его!.. А насчет лиха я уж говорила… За вами его нет!
   Они чокнулись. Марья Ивановна выпила сразу целый бокал. Невзгодин налил ей другой. Она не протестовала.
   Слегка заалевшая, с блестевшими глазами от выпитого вина, она сделалась проще, оживленнее и интереснее, не напуская на себя чопорности и серьезности и не стараясь говорить только умные вещи. Ее докторская степенность умалилась, и в ней заговорила женщина.
   Она теперь даже не прочь была пококетничать с «беспутным человеком», испытывая чувство обиды и досады за то, что он, по-видимому, совершенно равнодушен к ней, как к женщине, а ведь прежде она только и нравилась ему, как любовница. Потому только он и женился на ней. Она это отлично понимала. Недаром же они днем постоянно ссорились, ни в чем не сходясь друг с другом, и безмолвно мирились только вечером в горячих поцелуях. И как он тогда был нежен!
   «Теперь, наоборот, он не спорит, не лезет со своими мнениями, но зато и основательно позабыл об ее ласках, – неблагодарное животное».
   Такие мысли совсем неожиданно пришли в слегка возбужденную голову Марьи Ивановны, и она не могла не признаться самой себе, что была бы довольна, если б снова понравилась Невзгодину.
   К чему же она разыскала его и приходила к нему? Не для того только, разумеется, чтобы поговорить о виде. Об этом можно было бы и написать. Неужели он не догадывается, а еще умный человек.
   «Легкомысленный», – заключила про себя Марья Ивановна и тихо вздохнула.
   А «легкомысленный человек» решительно «не догадывался» ни о чем, хотя и не считал себя дураком.
   Но еще с тех пор, как бутылка красного вина стала пуста, он вдруг нашел, что Марья Ивановна гораздо интереснее теперь, чем показалась ему давеча в полутемной комнате. «Такое же красивое животное, как и была!» – думал он, посматривая, по-видимому, добродушно-веселым взглядом на жену. И в его не совсем свежую голову тоже совсем неожиданно врывались воспоминания из той поры супружества, которое он называл «скотоподобным счастьем» и которое теперь казалось ему потерянным раем. В голове немножко шумело, в виски стучало, он незаметно скашивал глаза на лиф, на шею, на руки и…
   – Не разрешите ли, Марья Ивановна, еще бутылку шампанского? – спросил он с невинным видом человека, нисколько не виновного в греховных мыслях.
   – Нет, не надо… не надо, Невзгодин. И то у меня чуть-чуть кружится голова. Вы заразили меня своим безумием! – тихо смеясь, промолвила Марья Ивановна.
   – А это безумие разве так вредно?
   – Конечно, вредно! – значительно кинула докторша.
   И, помолчав, сказала:
   – Потребуйте счет, Невзгодин. Пора нам и расстаться.
   – Что вы? – испуганно воскликнул Невзгодин. – Неужели вы в самом деле хотите уходить? Не уходите… Посидите… прошу вас! – почти умоляюще шептал Невзгодин.
   – Зачем?
   И Марья Ивановна посмотрела на Невзгодина ласково-удивленным взглядом. Глядел на нее и Невзгодин жадными, внезапно поглупевшими глазами. Взгляды их встретились, улыбающиеся, томные, и не отрывались друг от друга. И оба внезапно примолкли.
   Невзгодин накинул салфетку на протянутую на столе руку жены и крепко сжимал ее горячие мягкие пальцы, припоминая в то же время ту сцену из «Войны и мира», когда Курагин в ложе смотрит на оголенные плечи Элен и оба, без слов, понимают друг друга.
   Прошла секунда-другая. Оба отвели глаза и вздохнули.
   И словно бы осененный внезапной мыслью, Невзгодин вдруг шепнул:
   – Знаете ли что, Марья Ивановна!.. Поедемте кататься на тройке… Вечер дивный!
   – Будем безумствовать до конца. Едем! – ответила тихо Марья Ивановна.
   – Но вы без шубы… Вам не будет холодно?
   – Ничего, я холода не боюсь. Если прозябну, заедемте к вам… А то заезжать в кабаки дорого. Можно?
   – Еще бы!..
   – Кстати, я посмотрю, хорошо ли у вас прибрана комната.
   Невзгодин нетерпеливо потребовал счет и на радостях дал половым три рубля.
   Через пять минут Невзгодин с женой ехали за город. В Петровском парке Невзгодин все повторял, что Марья Ивановна обворожительна. Они целовались на морозе и скоро вернулись в «Севилью». Поднимаясь по лестнице, Марья Ивановна предусмотрительно опустила вуаль. Но никто их не видал. И швейцар и коридорный сладко спали.
   Около полуночи Невзгодин привез на извозчике жену домой, в Тихий переулок.
   У подъезда Марья Ивановна протянула Невзгодину руку.
   – Не проводить ли вас наверх? – любезно предложил он.
   – Лишнее! – отрезала жена. – Вас может увидать прислуга.
   Невзгодин засмеялся.
   – Чему вы? – строго спросила Марья Ивановна.
   – Забавное положение: жена боится, что ее увидят с мужем.
   – Ничего нет забавного. Я не желаю рисковать репутацией.
   – Репутацией жены, разошедшейся с мужем?
   – Именно. Ну, прощайте. Не забудьте поскорей прислать вид на жительство и лучше бы постоянный, а то вы еще уедете куда-нибудь – ищи вас. Если пожелаете видеть меня, я не буду заниматься с десяти до двенадцати утром по воскресеньям! – нетерпеливо говорила Марья Ивановна деловитым, почти сухим тоном.
   И, наскоро пожавши руку Невзгодина, она скрылась в дверях подъезда.
   Невзгодин усмехнулся – далеко не добродушно – и этому тону, и этой форме прощанья женщины, только что бывшей пламенной жрицей любви.
   «Прогрессирует в своем стремлении быть настоящей женщиной конца века», – подумал Невзгодин и уселся в сани.
   Он ехал домой усталый, в подавленном состоянии хандры и апатии, ощущая только теперь эти последствия долгого сиденья за работой. Он был словно бы весь разбит. В груди ныло, в голове сверлило. Он чувствовал полное физическое и нравственное утомление. На душе было уныло и безнадежно.
   «Она права. Надо переменить образ жизни, иначе станешь неврастеником!» – рассуждал Невзгодин, испытывая какой-то мнительный страх перед призраком болезни.
   Вспоминая о неожиданной встрече с женой, он не раз мысленно повторял, что они оба порядочные таки скоты, и снова удивлялся, как он мог жениться на Марье Ивановне и прожить с ней шесть месяцев.
   Несмотря, однако, на мрачное настроение, в голове Невзгодина смутно мелькал остов нового рассказа, герой которого муж – тайный любовник антипатичной жены. И в этих неясных зачатках будущего произведения автор был беспощаден и к себе и к жене.
   Усталый и сонный, поднялся Невзгодин в свой номер, быстро разделся и, бросившись в постель, почувствовал неизъяснимое наслаждение отдыха и через минуту заснул как убитый.


   Невзгодин проснулся поздно – в одиннадцать часов.
   Солнечные лучи весело заглядывали в окно с неопущенной шторой, заливая светом маленькую комнату, имевшую несколько упорядоченный вид благодаря вчерашнему посещению Марьи Ивановны. После долгого, крепкого сна Невзгодин снова чувствовал себя здоровым, бодрым и жизнерадостным.
   Одно только обстоятельство несколько омрачало его настроение – это то, что сегодня праздник и все кассы ссуд заперты.
   А между тем эти учреждения весьма интересовали начинающего писателя, так как в его бумажнике должно было остаться очень мало денег из тех пятидесяти рублей, которые были у него вчера утром и, казалось, вполне обеспечивали Невзгодина до получения гонорара за «Тоску».
   Но вчерашние обильные закуски, обед с красным вином и шампанским, тройка, возвышенные «на чай» и фрукты, часть которых еще и теперь красуется на столе, как живое доказательство легкомыслия Невзгодина и его чрезмерного представления об аппетите жены, – все это, прикинутое в уме, не оставляло ни малейшего сомнения в том, что в бумажнике много-много, если есть пять-шесть рублей, и что, таким образом, финансовый кризис застал Невзгодина врасплох именно в такой день, когда поздравления с праздником неминуемы и дома и вне его, а ссудные кассы бездействуют.
   А Невзгодин еще собирался сегодня побывать у Заречной, у «великолепной вдовы» и еще кое у кого из знакомых, а извозчики тоже дерут праздничные цены.
   Лежа в постели и куря папироску за папироской, Невзгодин раздумывал об устройстве финансовой операции с часами, помимо кредитных учреждений, как увидал в зеркало, что в двери его номера осторожно высунулась сперва рыжая голова, а затем показалась и вся долговязая, неуклюжая фигура коридорного Петра.
   Петр был в черном праздничном сюртуке, в голубом галстуке, сильно напомажен, выбрит и слегка выпивши.
   Он уже давно обошел жильцов всех своих номеров, – которых он, впрочем, не особенно баловал своими услугами, объясняя, что ему не разорваться, и потому, вероятно, предпочитал не приходить вовсе на звонки, – и несколько раз подходил к номеру Невзгодина и отходил, несколько обиженный тем, что Невзгодин «дрыхнет, как зарезанный», и, таким образом, нельзя подвести итоги собранной контрибуции. Нетерпение Петра объяснялось еще и тем, что на Невзгодина он сильно надеялся. Недаром же он может так, зря, и такие деньжищи зарабатывать. Сиди да пиши. Очень даже легко!
   – Доброго утра, барин. С праздником Рождества Христова честь имею поздравить, Василий Васильич! – торжественно проговорил Петр, принимая соответствующий торжественный вид.
   Он поставил на диво вычищенные ботинки у кровати, сложил платье на стул и, несколько спуская с себя торжественности, продолжал:
   – Долго изволили почивать сегодня, Василий Васильич… Я уж было подумал: не случилось ли чего с вами, что вы так долго не звоните, и зашел… По нашему каторжному званию во все приходится вникать, Василий Васильич, чтобы не быть из-за жильца в ответе… Тоже вот в прошлом году, на масленице, один жилец – в сто сорок пятом жил – долго не вставал… Вхожу – номерок их тоже не заперт был – и что же вы думаете? жилец мертвый… То есть такая паскудная должность, что и не обсказать, Василий Васильич… Вы вот сочиняете и большие деньги за сочинения берете. Сочинили бы, как коридорным в нумерах жить… Один на десять нумеров, а жалованье от хозяина… одно только название, что жалованье.
   Появление Петра вызвало на лице Невзгодина веселую улыбку, разрешив сомнения о финансовой комбинации, и, когда Петр окончил свои меланхолические излияния, Невзгодин попросил его подать со стола бумажник.
   Петр бережно, словно бы нес большую драгоценность, подал его и деликатно отступил на несколько шагов.
   Открывши бумажник, Невзгодин не без сожаления убедился, что его предположения оправдались: там было ровно пять рублей.
   – Вот вам, Петр! – проговорил он, отдавая коридорному трехрублевую бумажку с беззаботным видом человека, в бумажнике которого есть-таки еще порядочное количество денежных знаков.
   – Чувствительно благодарен, Василий Васильич… Извольте вставать, а я тем временем самовар и газеты подам.
   – Постойте, Петр. Не можете ли вы…
   Невзгодин на секунду запнулся.
   – Что прикажете, Василий Васильич?
   – Заложить сейчас же часы!
   Хотя Петр в качестве коридорного и привык к самым неожиданным требованиям жильцов, тем не менее в первую минуту был несколько озадачен.
   В самом деле, господин может легко заработать большие деньжищи, дал, не поморщившись, три рубля, на столе стоят фрукты, и вдруг: «Не можете ли заложить часы?»
   – Это насчет каких часов вы изволите упоминать, Василий Васильич? – спросил наконец осторожно Петр.
   – А насчет этих самых! – пояснил с веселым видом Невзгодин, указывая на золотые, купленные в Париже, часы, лежавшие на столике у кровати… – Они стоят около ста рублей. Мне нужно пятьдесят и немедленно!
   Петр несколько мгновений пристально смотрел на часы.
   – Есть у меня, Василий Васильич, один знакомый человек, который дает деньги под заклад, но только теперь, по случаю праздника, не найти его дома… Вот если бы вчера…
   – Вчера мне не нужно было…
   «Бельфамистая, видно, порастрясла», – подумал Петр.
   – Это конечно-с. Если бы вчера явилась потребность, то и в ломбарте бы взяли. Очень просто. Разве у нашего швейцара спытать? У него должны быть деньги, у собаки! – не без завистливой нотки в голосе говорил Петр, соображая, не может ли и он сам тут поживиться. – Его должность не то, что моя… Его должность доходная. Каждый идет мимо, смотришь, и даст гривенник. Только, Василий Васильич, он, подлец, пожалуй, большой процент попросит. Упользуется, шельма, по случаю, что как праздник, так негде достать.
   – Пусть берет. Мне не надолго. Недели на две… А там я получу деньги…
   – Сколько прикажете давать проценту? Если спросит, скажет пять рублей… Не много ли будет, Василий Васильич?
   – Давайте хоть десять, только достаньте денег.
   Петр взял часы и вышел.
   Невзгодин быстро вскочил с постели и занялся своим туалетом.
   Парижский редингот был бережно разложен на кровати, а пока Невзгодин, тщательно вымытый, с расчесанной короткой бородкой, с густыми каштановыми волосами, стоявшими «ежиком», надел рабочую блузу и, присевши к столу, стал было читать какую-то книгу, поминутно оборачиваясь к двери.
   Наконец дверь открылась, вошел Петр с значительным видом и, подавая Невзгодину толстую пачку мелких и порядочно-таки засаленных бумажек, проговорил:
   – Насилу уломал дурака, Василий Васильич. Уж, можно сказать, постарался для вас.
   – Спасибо, Петр.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное