Константин Станюкович.

Пассажирка

(страница 7 из 7)

скачать книгу бесплатно

   Отвозил пассажирку Васенька, который и привез ее в Сан-Франциско на клипер. Грустный сидел он на руле сзади молодой женщины и безмолвно любовался ею в последний раз.


   Под вечер следующего дня Цветков, одетый в статское летнее платье, со шлемом, обвитым кисеей, на голове, поднимался с пристани в город пешком, отвергнув предложение китайцев-носильщиков снести его в паланкине. Он ходко шел, несмотря на жару, занятый приятными мыслями. За этот день он сделал все приготовления для осуществления своего плана: взял у ревизора жалованье за месяц и заручился согласием артиллериста Евграфа Ивановича дать ему взаймы под расписку пятьсот долларов. “Очень, мол, нужно”. У милорда он не решался просить: они были в натянутых отношениях, да скупой милорд и не дал бы. Отказал бы и дедушка, догадавшись, на что ему нужны деньги. С этими капиталами можно пуститься в путь. Вдобавок он отсюда пошлет бабушке телеграмму, чтобы немедленно выслала в Суэц тысячу рублей. Обожавшая внука старуха, конечно, вышлет. С капитаном разговор будет короток. Он подаст ему рапорт о том, что желает списаться с клипера по болезни, и на словах объяснит, что не может больше с ним служить и выносить его вечные разносы и придирки. А не то скажет, что получил телеграмму о смерти бабушки (“Дай бог доброй старушке здоровья!”) и его немедленно вызывают для получения большого наследства. Там видно будет. “Верь не верь, это твое дело!” А если “толстый боров” заартачится, он удерет и без разрешения. Пусть выгонят в отставку. Наплевать! Только бы она разрешила ему ехать с ней.
   Вот и роскошный, громадный “Oriental Hotel” с чудным садом по ту сторону гостиницы. Он хорошо ее знал, проигравши в одном из номеров сто долларов в ландскнехт Бакланову два года тому назад, когда клипер шел из России и простоял здесь неделю.
   Он подал швейцару индусу в белой чалме визитную карточку, приказав передать ее миссис Кларк (вчера приехала). Темно-бронзовый швейцар позвонил, и бесшумно спустившийся слуга китаец снова пошел с карточкой наверх, а Цветков вошел в обширный, роскошно убранный “parlour” [16 - гостиную (англ.).]. В полутемной, прохладной комнате, с опущенными жалюзи, за большим столом посредине, заваленным газетами и иллюстрациями [17 - …за… столом… заваленным газетами и иллюстрациями… – Иллюстрации – здесь в значении: иллюстрированные журналы.], сидели только две старые англичанки, которых мичман, разумеется, тотчас же мысленно осыпал проклятиями, опускаясь на самый отдаленный от стола мягкий диванчик.

   Прошла минута, другая, и молодая женщина вошла в гостиную. Англичанки подняли головы, пошевелили своими выдавшимися челюстями, оскалив большие белые зубы, и снова погрузились в чтение.
   – Пойдемте лучше в сад, там будем беседовать о важных делах, – шутливо промолвила вполголоса молодая женщина после рукопожатий.
   – Господи!..
Да как же вы сегодня прелестны! – невольно вырвалось у Цветкова, и он, словно очарованный, благоговейно глядел на Веру Сергеевну, которая действительно была обворожительна в своем летнем светлом платье с прозрачными рукавами, сквозь которые сверкали ослепительно белые руки, и казалась совсем молодой девушкой по своей гибкой изящной фигуре и нежной свежести лица.
   – Об этом можно бы и не говорить, – полушутя, полусерьезно возразила она, поправляя в своей золотистой косе пышную ярко-красную розу. – Пойдемте.
   Они прямо из гостиной вышли в сад, сверкавший яркими цветами в клумбах и роскошью густой листвы тропических деревьев. Он осмелился предложить ей руку, она взяла ее, и они направились в глубь сада. Мичман замирал от восторга, что идет с ней под руку, от волнения не находил слов и, умиленный, только искоса взглядывал на очаровательную блондинку и ступал с боязливой осторожностью, словно боясь, что это счастье вдруг нарушится.
   – Ну что ж вы примолкли, Владимир Алексеич? Какие у вас такие важные дела, рассказывайте, – промолвила молодая женщина и, чувствуя, как вздрагивает рука молодого мичмана, поспешила опуститься на скамейку, стоявшую в конце аллеи, под прохладной тенью густолиственного тамаринда [18 - Тамаринд – тропическое вечнозеленое дерево.]. – Садитесь, а то жарко ходить! – прибавила она…
   Он сел с видом обиженного ребенка, у которого вдруг отняли игрушку, и сказал:
   – Не смейтесь, Вера Сергеевна!.. То, о чем я хочу говорить, для меня очень важно… очень…
   И, “волнуясь и спеша” [19 - …”волнуясь и спеша”… – нередко встречающаяся в произведениях Станюковича цитата из стихотворения Н.А.Некрасова “Памяти приятеля” (1853).], он объявил, что положительно не в состоянии перенести с ней разлуки. Он бросит клипер и поедет за ней.
   – Зачем? Чего вы хотите? На что надеетесь? Ведь я говорила вам, что не могу ответить на ваше чувство!..
   О, он ничего не требует… Он только молит не прогонять его и позволить ему быть поблизости от нее, видеть это божественное лицо, слышать этот дивный голос… Жизнь без нее будет одним страданием… Он убедился в этом за те три дня во время шторма, в которые он не видал ее… Он будет ждать год, два, целую вечность… и когда она убедится, что привязанность его глубока и беспредельна, тогда, быть может…
   Он не смел докончить и, вдруг охваченный молодой страстью, с глазами, блестевшими от навертывавшихся слез, схватил эту маленькую ручку и припал к ней, покрывая ее беззвучными поцелуями.
   И листья тамаринда тихо шелестели над головой мичмана и словно насмешливо шептали: “Он ничего не требует”.
   Молодая женщина не отнимала руки. Эти горячие поцелуи среди тишины и прелести тропического сада взволновали и эту мраморную вдову, так долго жившую лишь воспоминаниями о прежней любви. И ее замерзшее сердце оттаивало под ними, как хрупкая льдинка под вешним солнышком. Полузакрыв глаза, она чувствовала, как жгучая истома разливается по ее существу, и в голове ее вдруг мелькнула мысль: “А что ж, пусть едет!”
   Но в следующее же мгновение явился вопрос: “Зачем? Не идти же ей, тридцатилетней вдове, за этого юного сумасброда. Он и она – нищие. Хороша была бы пара!”
   И она, не без тайного сожаления, высвободила свою горячую руку и заметила строгим тоном, подавляя невольный вздох:
   – Не нервничайте, Владимир Алексеич. Ваша любовь скоро пройдет. Вспомните, сколько раз вы клялись в любви? – прибавила она, припоминая слова дедушки.
   Мичман виновато опустил свою кудрявую голову.
   – То была не любовь! – промолвил он.
   – А что же?
   – Ерунда! – решительно заявил мичман.
   – И теперешняя будет тем же, – улыбнулась Вера Сергеевна.
   – Неправда! – горячо возразил Цветков. – Хотите, сейчас докажу?..
   – Нет, не надо… Верю… верю, – испуганно прошептала молодая женщина.
   – Так умоляю вас, позвольте мне ехать!..
   – Образумьтесь, Владимир Алексеич!.. Ваша служба… карьера.
   Мичман горько усмехнулся.
   Он готов был броситься за нее в океан, а она говорит о службе, о карьере…
   – Но я не допущу этого безумия. Я не хочу, чтобы вы ехали, слышите ли?
   Мичман мрачно опустил голову.
   – А я все-таки поеду, – решительно сказал он. – Я не могу. Я не подойду к вам, если вы запрещаете, но издали буду смотреть на вас… А это разве не счастье! – воскликнул он.
   “Господи! что мне делать с этим сумасшедшим!” – подумала молодая женщина и решилась прибегнуть к хитрости.
   – Послушайте, Владимир Алексеевич, я вижу, что вы серьезно любите, но потребую от вас испытания…
   – Какого хотите…
   – Подождите шесть месяцев… Это недолгий срок… Мы будем переписываться. И если вы будете так же любить меня, то тогда…
   – Что тогда? – воскликнул просиявший мичман.
   – Тогда являйтесь ко мне и… я посмотрю… Быть может, я соглашусь за вас выйти замуж.
   – О господи… Такое счастье!
   И мичман, не помня себя от восторга, в знак благодарности, бросился целовать руки. И пассажирка позволила ему выражать свою благодарность таким образом. Ведь они скоро навсегда расстанутся! Они просидели еще несколько времени. Он говорил ей о своих будущих планах, о том, как будут они жить вдвоем, шептал о своей любви и снова целовал руки, снова говорил и опять целовал… А мраморная вдова слушала этот влюбленный лепет с тайной радостью, и когда опустились сумерки, ей все не хотелось уходить…
   “Ведь мы видимся в последний раз!.. Он завтра уходит в море…”
   Часы где-то пробили десять, а они все еще сидели, и рука ее была в руке мичмана.
   – Пора, – прошептала, наконец, она, вставая. – Прощайте, милый юноша!..
   И с этими словами вдруг обвила его шею и прильнула к его губам.
   – Теперь идите, – почти гневно шепнула она, отталкивая мичмана… – Вот вам на память… Пишите!..
   Она выдернула из волос розу и подала ее Цветкову.
   Трепещущий от счастья, он прижал розу к губам и прошептал:
   – Так через шесть месяцев…
   – Через шесть… Уходите… Уходите… Прошу вас…
   Он ушел, поминутно оборачиваясь, чтобы взглянуть на белеющую в темноте фигуру, медленно следовавшую за ним.
   Вернулся он на клипер в одиннадцатом часу, чувствуя себя таким счастливым, как никогда, и бережно спрятал розу в шифоньерку.
   – Что, брат Егорка, ведь хорошо, а? – неожиданно обратился он к вошедшему Егорке.
   – Точно так, ваше благородие!.. Ужинать не угодно ли?
   – Ужинать?! Кто нынче ужинает?..
   Егорка сперва подумал, что барин спятил с ума, а потом решил, что, видно, они с пассажиркой “договорились”, наконец, на берегу.
   Цветков заглянул в кают-компанию. Там, кроме Ивана Ивановича да отца Евгения, никого не было. Все были на берегу.
   Увидавши счастливое, радостное лицо мичмана, дедушка недовольно крякнул и решил, что пассажирка его обманула, обещаясь уговорить своего сумасшедшего поклонника.
   “Верно, позволила ему ехать за ней”, – с тревогой подумал он, прослышав от Евграфа Ивановича, что Цветков у него берет пятьсот долларов.
   – Что так рано с берега, Владимир Алексеич? – спросил Иван Иванович.
   – Да нечего делать на берегу…
   – А наши все закатились в театр, а оттуда ужинать и, конечно, с дамочками…
   – И пусть себе. Не завидую.
   И Цветков скоро ушел в свою каюту, чувствуя потребность быть одному, и стал строчить горячее послание к Вере Сергеевне.
   Когда на другой день клипер ушел в море, следуя, по телеграфному предписанию адмирала, в Калькутту, и дедушка увидал, что Цветков весел и счастлив, как вчера, старый штурман окончательно стал в тупик.
   – Провела его, верно, лукавая бабенка, – решил он, искренне радуясь за мичмана.


   С отъездом пассажирки с клипера и после побывки господ офицеров на берегу в кают-компании по-прежнему скоро воцарилось согласие. Ни у кого не являлось мысли кому-нибудь “запалить в морду”, на клипере не разило духами и помадой, и боцмана да и господа офицеры не стеснялись уснащать командные слова вдохновенной “морской” импровизацией. Капитан снова ходил в засаленном сюртуке, спал и ругался отлично, похудеть не желал, и жидкие косички супруги больше не беспокоили его воображения. Он не придирался без толку к офицерам, и Цветков снова стал его любимцем. Степан Дмитриевич остался при старом мнении, что пассажирка, хоть и недурна собой, но “глупая женщина”, а милорд снова стал цедить, что в ней нет “ни-че-го осо-бен-но-го”, и писал длиннейшие письма к своей невесте. Бакланов, кажется, починил свое “разбитое сердце” за ужином с наездницей из цирка в Гонконге, а доктор перестал проповедовать о разводе. Один только Васенька иногда мечтал перед сном о божественной пассажирке.
   А Цветков?
   В первое время он ежедневно строчил ей нечто вроде письма-дневника. Там были и проза и стихи. Сначала более стихов, а потом прозы. Из Калькутты он послал это письмо-монстр, деликатно зафранкировавши [20 - Зафранкировать – то есть предварительно оплатить доставку.] его, и просил отвечать в Мельбурн. Там он письма не получил и с горя отправился на бал к губернатору, где много танцевал с одной хорошенькой англичанкой, женой адвоката. Он находил ее чертовски прелестной и часто бывал у нее, но, однако, воздержался от признания, имея на совести воспоминание о поцелуе в саду “Oriental Hotel'я” в Гонконге. Из Мельбурна он снова написал, но уже не письмо-монстр, и упрекал Веру Сергеевну в молчании. И когда в Шанхае мичман получил письмо от пассажирки, пересланное из Мельбурна, оно показалось ему коротким и недостаточно горячим… Еще бы! Он ей писал на десяти листках, а она всего на двух!.. Правда, в этих листках слышалось дружеское чувство и как будто даже что-то большее, но ведь бумага не то, что хорошенькое личико. Он ответил на это письмо и опять говорил о любви, а потом… потом… новые встречи… новые увлечения…
   Нужно ли прибавлять, что когда через год (а не через шесть месяцев) клипер вернулся в Россию, легкомысленный мичман не явился к очаровательной пассажирке.
   Но засохшая роза хранится у него до сих пор, напоминая давно прошедшую молодость.




скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное