Константин Станюкович.

Пассажирка

(страница 5 из 7)

скачать книгу бесплатно

   Маленькая грациозная фигурка пассажирки, словно волшебная тень, показалась на палубе и поднялась на мостик.
   В первую секунду мичман оцепенел от восторга и без движения стоял у компаса. Все мысли разом выскочили у него из головы.
   А она приблизилась к нему совсем близко, так что свет от компаса освещал ее хорошенькое личико, и спросила своим бархатным голосом:
   – Я не помешаю вам, Владимир Алексеич, если несколько минут постою на мостике? Капитан ведь спит? – лукаво прибавила она.
   Она помешает?! Может же прийти такая нелепая мысль в голову?
   И вместо ответа мичман глядел на нее, как очарованный.
   – Вы… помешать? – наконец, прошептал он.
   Должно быть, в этих двух словах было вложено слишком много экспрессии, потому что пассажирка с некоторой тревогой взглянула на молодого мичмана и, отходя на конец мостика, проговорила:
   – Здесь так хорошо… И что за славная ночь!
   Она любовалась этой ночью, глядела на звездное небо, на воду и молчала.
   Молчал и мичман, не спуская глаз с пассажирки. Так прошло несколько минут…
   – Спокойной вахты, Владимир Алексеич! – вдруг проговорила пассажирка, делая движение, чтоб уходить.
   – Как, вы уже уходите?.. Нет, ради бога… еще несколько минут… Я должен вам кое-что сказать, – испуганным и взволнованным шепотом проговорил он, подойдя к краю мостика, где стояла пассажирка.
   – Что такое? – спросила она нарочно беззаботно-веселым голосом, словно не догадываясь, что может сказать этот влюбленный мичман, и имея доброе намерение этим тоном несколько отрезвить его пыл. Что Цветков влюблен в нее, она заметила, конечно, раньше всех, но его обожание было такое чистое и непритязательное, и сам он был такой милый, добрый юноша, что пассажирка невольно и сама расположилась к нему и держала себя с ним с дружеской простотой, не придавая его увлечению серьезного значения.
   – Простите, Вера Сергеевна… я, конечно, не смею спрашивать…
   – И все-таки хотите спросить? – смеясь, перебила пассажирка. – Ну, спрашивайте. Заранее прощаю.
   – Вам… вам нравится Бакланов? – выговорил он не без трагической нотки в дрогнувшем голосе.
   Пассажирка усмехнулась. Ужасно смешные эти господа моряки! Не далее как на днях такой же вопрос относительно Цветкова предложил ей Бакланов, а еще раньше и капитан, как будто шутя, допрашивал: кто из офицеров ей более всего нравится, и был, по-видимому, очень доволен, когда она дипломатически ответила, что “все вообще и никто в особенности”.
   Но она не удержалась от кокетливого желания подразнить своего поклонника и имела неосторожность, в свою очередь, спросить, засмеявшись тихим смехом:
   – А вам зачем это знать?
   Зачем ему знать? Ему?!
   И мичмана, что называется, прорвало.
Откуда только брались эти горячие и искренние, порывистые и нежные слова любви, которую он благоговейно кидал к ногам божества, не осмеливаясь, разумеется, даже и мечтать о каком-нибудь вознаграждении. Только бы Вера Сергеевна не сердилась за дерзость его, недостойного мичмана Цветкова, полюбить такую “святую” женщину и милостиво бы разрешила ему любить ее до конца своих дней. Бескорыстие влюбленного мичмана было воистину феноменальное.
   Надо думать, что и эта дивная теплая ночь, и тихо рокотавший океан, и яркие звезды, меланхолически мигавшие сверху, и, наконец, ревность к Бакланову значительно способствовали красноречию вдохновенной импровизации. Так, казалось и ему самому, он никогда в жизни не говорил. И если в эту минуту он не мог сравнить своего признания с признаньями госпоже Софрончиковой и другим, то потому только, что он их совершенно забыл.
   Мраморная вдова, слышавшая-таки, особенно после смерти мужа, лаконически деловые признания янки и умевшая различать звуки страсти, несмотря на свое относительное хладнокровие и свято чтимую память о муже, невольно поддалась обаянию этой безумно-страстной песни любви среди океана, на узком мостике покачивающегося клипера. И эта песнь вместе с теплым дуновением ночи словно ласкала ее, проникая к самому сердцу и напоминая, что она еще молода и что жить хочется…
   – Послушайте… я рассержусь, если вы еще раз будете говорить такие глупости, – строго проговорила она, хотя совсем не сердилась. – Вы немножко увлеклись и вообразили уж бог знает что… Скоро мы расстанемся, и вы так же скоро забудете про свою блажь… Так лучше останемся добрыми приятелями… Вы ведь знаете, что я к вам расположена…
   – Так вы не верите, что я вас люблю? Не верите?.. Хотите, я сейчас докажу?
   Какая-то нахлынувшая волна чувств вдруг захлестнула его, наполнив душу отчаянной отвагой. Жизнь в эту минуту, казалось, не имела ни малейшей цены. И он, весь охваченный сумасшедшим желанием доказать свою любовь, занес ногу за поручни.
   – Повторите еще раз, что не верите, и я буду в море!..
   Голос Цветкова звучал восторженной решимостью фанатика.
   И он и пассажирка – оба в одно и то же мгновение почувствовали, что, повтори она слова сомнения, он без колебания бросится в океан.
   – Верю, верю! – прошептала она, охваченная ужасом.
   И, схватывая его руку, ласково и нежно, взволнованным голосом прибавила:
   – Боже! Какой вы сумасшедший!
   Она невольно восхищалась этой безумной, чисто славянской выходкой, испытывая в то же время эгоистически-приятное чувство женщины, из-за которой человек готов совершить невозможную глупость. А легкомысленный сумасброд, счастливый, что теперь не может быть сомнения в его любви, задержал на мгновение похолодевшую ручку пассажирки в своей руке и быстро поцеловал ее в темноте.
   И опять спросил:
   – Ответьте же, Вера Сергеевна. Нравится вам Бакланов?
   – С чего вы это взяли? Нет.
   – И милорд не нравится?
   – Вот нашли…
   – Значит, никто? – радостно воскликнул мичман.
   – Никто особенно, но вы – больше других, недаром мы с вами приятели. И останемся, если вы не станете больше делать глупостей… Я очень тронута вашей привязанностью и ценю ее, но, кроме дружбы, ничем не могу отплатить вам. Простите, милый Владимир Алексеич, и не сердитесь… Постарайтесь забыть меня… И что бы могла я дать вам, – с оттенком грусти прибавила мраморная вдова. – Во мне уж нет свежести чувства… Мне тридцать лет, а вы… вы совсем юный.
   Сердиться на нее? Да он бесконечно счастлив ее дружбой и больше ему ничего не надо. Разве он не понимает, что она его полюбить не может… Но он надеется, что она по крайней мере не порвет с ним знакомства и позволит ему писать ей и, быть может, напишет ему сама… А чтобы забыть ее…
   Он только усмехнулся.
   – Очень рада буду получить от вас весточку и отвечу вам… А пока, чтобы все было по-старому, не правда ли? Вы больше не будете говорить мне о вашей… привязанности… Обещаете?
   – Вам так это… неприятно? – спросил он.
   – Не все ли вам равно, почему я вас прошу об этом… Так обещаете? – шепнула мраморная вдова, и – показалось Цветкову – в голосе ее опять звучала грустная нотка.
   Он обещал, и пассажирка ушла, позволив ему еще раз поцеловать свою руку.
   Оставшись один, Цветков полной грудью крикнул:
   – Вперед смотреть!
   И этим радостным криком он, казалось, возвещал океану о своем счастье.
   Свет погас в капитанской каюте, а пассажирка долго еще не спала. Эта песнь любви все еще звучала в ее ушах, и образ кудрявого мичмана несколько времени стоял перед ее глазами.
   – Какие влюбчивые, однако, эти моряки! – шепнула она и засмеялась.


   Прошла еще неделя. Погода, по-прежнему, стояла великолепная, но пассажирка стала реже показываться наверху, особенно после заката солнца, когда наступили роскошные южные ночи, располагающие к излияниям. Она также, видимо, избегала разговоров наедине. Исключение составлял дедушка Иван Иванович.
   Для молодой женщины не было, разумеется, секретом, что почти все офицеры неравнодушны к ней и готовы перессориться из-за малейшего предпочтения, в виде улыбки или ласкового слова, сказанного ею кому-нибудь из ее ревнивых поклонников. Приходилось всегда быть настороже, испытывая первый раз в жизни неудобство положения хорошенькой женщины, и притом одной, среди этих “добрых” влюбчивых моряков, которые уж чересчур удостоивали ее своим любезным вниманием и ни на минуту не оставляли без своего общества, лишь только она появлялась на палубе. Каждый старался чем-нибудь услужить ей. Каждый встречал ее восторженным комплиментом или красноречивым взглядом.
   “И как скоро воспламеняются моряки и как быстро делают признания!” – удивлялась пассажирка, убедившись в этом не на одном только примере сумасшедшего мичмана.
   Через два дня после его страстной песни любви, совсем неожиданно, и тоже во время ночной вахты, признался ей в своих чувствах и лейтенант Бакланов. Говорил он, правда, не столь пылко и красноречиво, как Цветков, и для доказательства своей любви не предлагал бултыхнуться в океан, но зато со стремительной откровенностью предложил хорошенькой вдове руку и сердце. Не выждав еще принципиального согласия, он диктовал следующие условия: свадьба немедленно после возвращения клипера в Россию, а теперь они будут женихом и невестой (соблазнительная роль жениха, кажется, особенно привлекала лейтенанта и едва ли не была главным мотивом предложения). У него есть состояние, правда небольшое, но жить можно не нуждаясь. Он будет любящим и преданным мужем. Полюбил он ее с первой же встречи и так горячо никогда и никого не любил.
   – Судьба моя в ваших руках! – не без эффекта закончил лейтенант трагическим шепотом.
   Все свое признание он произнес необыкновенно быстро, очевидно боясь, что кто-нибудь помешает интимной беседе на самом интересном месте, и тогда жди случая, чтобы закончить начатое с такой отвагой. И то уж Цветков раз прошмыгнул мимо них.
   В ожидании ответа Бакланов глядел на пассажирку таким восхищенно-жадным взглядом своих голубых, несколько наглых, глаз, точно собирался тотчас же съесть ее, лишь только она благосклонно примет его предложение.
   Благодаря темноте вечера пассажирка не видала этого взгляда. Не видал и Бакланов насмешливой улыбки в ее глазах и только услыхал ее спокойно-иронический ответ:
   – Совсем по-американски. Я не думала, что моряки так торопливо решают и свою и чужую судьбу.
   Она поблагодарила за честь, ничем ею не вызванную, прибавив, что, к сожалению, не может разделить его столь неожиданно проявившегося чувства и вообще не собирается пока выходить замуж.
   Этот ответ, звучавший насмешливым тоном, вызвал самолюбивое раздражение кронштадтского сердцееда, избалованного успехами, и главным образом против Цветкова, которого Бакланов считал своим счастливым соперником. Недаром эти последние дни он необыкновенно весел и ходит гоголем!
   По-видимому, Бакланов безропотно покорился отказу мраморной вдовы. Он извинился за смелость признания, вызванного его безумной любовью. Разумеется, он более не осмелится надоедать ей и просит похоронить этот разговор. Пусть о нем ни душа не знает…
   – О, будьте на этот счет спокойны! – прервала его молодая женщина.
   – А я останусь с разбитым сердцем надолго… Надолго, Вера Сергеевна, – грустно прибавил он.
   – Надеюсь, не более недели?
   – Вы смеетесь?.. Что ж, смейтесь!.. Но, поверьте, я не похож на других, которые влюбляются в каждом порте, – пустил он намек по адресу товарища и, низко поклонившись, отошел от пассажирки и поднялся на мостик.
   Молодая женщина поспешила спуститься к себе, боясь новых излияний с чьей-нибудь стороны, и спугнула капитанского вестового Чижикова, который стоял у раскрытой двери Аннушкиной каютки и вполголоса рассказывал своей внимательной слушательнице о том, какие бывают бури, а сам, улыбаясь глазами, поглядывал на румяную, пышную Аннушку, занятую шитьем, и взором, полным ласки, говорил, казалось, совсем о другом.
   – Так больше ничего не потребуется? – спросил он Аннушку, пропуская пассажирку… – Спокойной ночи, барыня! – поклонился он.
   – Прощайте, – промолвила молодая женщина, невольно улыбнувшись этой маленькой хитрости вестового.
   “И тут влюбленная атмосфера!” – подумала она.


   Чижиков находился уже с Аннушкой на короткой приятельской ноге, словно они давным-давно были знакомы. Это сближение произошло как-то само собой, незаметно. Он помогал и услуживал Аннушке, охотно и весело исполняя ее обязанности: чистил и барынины и ее ботинки, вытряхивал рано утром платья, стирал их белье. “Уж вы не беспокойтесь, Анна Егоровна, – говорил он, – все справим как следовает. По матросскому нашему положению мы все должны справлять”. И, ловкий и расторопный, Чижиков действительно все справлял не хуже заправской горничной. Он и шить умел, и знал, как выводить пятна, и башмаки починил Аннушке, – словом был парень на все руки, и все у него в руках спорилось и выходило хорошо. При этом он был всегда весел и никогда не жаловался на работу, хотя работы у него были полны руки. Урывая свободную минуту, он перекидывался из буфетной с Аннушкой словом и по вечерам “лясничал” с ней, но не говорил никаких нежностей, а только улыбался глазами и как-то без слов любви, не торопясь и спокойно, вкрадывался в ее душу, “облещивал” с тонким искусством заправского знатока женского сердца, и чрез неделю после знакомства, несмотря на “мамзелистость” Аннушки, уже позволил себе с нею флирт. То, будто шутя, ущипнет ее повыше локтя и спросит: “Больно?”, то схватит ее руку и, скрестив пальцы с пальцами, предложит попробовать силу, то близко подсядет к Аннушке и, словно невзначай, поцелует в розоватый затылок. А сам, с серьезно-невинным видом, точно чмокал не он, продолжает рассказывать о матросском житье-бытье или про свою сторону и только ласково улыбается глазами, уставленными на Аннушку. И она, отвергшая немало ухаживаний господ офицеров, как-то покорно и весело отдавалась флирту, как будто не замечая ни шутливых трепков, ни щипков, ни поцелуев молодого, пригожего черноглазого матроса, который казался ей куда милее и понятнее американских ухаживателей. Она только после поцелуев становилась румянее, ее добрые серые большие глаза ярче блестели, и лицо делалось серьезнее и внимательнее, точно она вся поглощена была тем, что рассказывал ей Чижиков. С тем же невинным видом Чижиков увеличивал мало-помалу область флирта и, не делая никаких деклараций, продолжал эту “песню без слов”, по-прежнему услуживая и помогая Аннушке с ретивым усердием беспритязательного человека. Он не переступал известных границ постепенности, чтобы не особенно компрометировать Аннушку в ее собственных глазах, так что флирт этот мог казаться невинной шалостью. Раз только Чижиков слишком увлекся, и, внезапно прервав разговор о починке барыниных ботинок, облапил Аннушку и впился в ее губы, имея, по-видимому, серьезное намерение целовать без конца (недаром он незаметно защелкнул в каюте задвижку). Аннушка в первое мгновение поддалась этой ласке, но вслед за тем сурово оттолкнула дерзкого и, вспылив, съездила его по уху.
   Но Чижиков и тут не потерялся и даже не стал просить прощения. Вмиг очутившись по ту сторону двери, он как ни в чем не бывало спросил, продолжая прерванный разговор:
   – Так какое будет ваше приказание насчет барыниных ботинков, Анна Егоровна? Прикажете починить?
   Первую минуту Аннушка молчала и казалась очень сердитой.
   – Что ж, почини, – наконец промолвила она строгим тоном, не глядя на Чижикова и оправляя сбившиеся волосы.
   Однако любопытство заставило ее бросить взгляд на вестового, и невольная улыбка скользнула по ее заалевшему лицу при виде этой невинно-серьезной физиономии, точно ни в чем не повинной.
   – Так пожалуйте, Анна Егоровна. Ужо завтра принесу, – проговорил деловым тоном Чижиков. – Пуговки есть у вас?
   – И лукавый же ты парень, Ванюшка! – протянула нараспев Аннушка, говоря ему давно уже попросту на “ты”, и, отдавая ботинки, усмехнулась.
   Сохраняя на своем лице все тот же степенно-невинный вид, Чижиков опять только ласково улыбнулся глазами и, пожелав спокойной ночи, ушел, чувствуя, что Аннушка его простила.
   В жилой палубе, где в подвешенных койках уже спали подвахтенные матросы (спать наверху не позволяли, вследствие присутствия на клипере пассажирки), встретил его Егорка, собиравшийся было ложиться, и любопытно спросил:
   – Ну, что, братец, как с ей? Забираешь ходу?
   – Как есть здря. Давно бросил! – отвечал Чижиков.
   – Ну?
   – Горда больно пассажиркина мамзель. От матроса морду воротит…
   – Ишь ты, а я, брат, думал…
   – То-то, пустое, – перебил Чижиков, который, как истый джентльмен, хранил в абсолютной тайне свои успехи даже от друга и земляка Егорки.
   – Однако дело есть! – прибавил он и, сходив в свой сундучок за инструментом, приладился у фонаря, чтобы приняться за работу.
   – Ты это что же? Слава богу, намотался за день, пора бы и спать. К спеху, что ли? – допрашивал Егорка, разглядывая крошечные дамские ботинки. – Нам разве на палец надеть! – усмехнулся он.
   – Обещал. Сама пассажирка просила, – сочинил Чижиков.
   – Да у ей башмаков много.
   – Эти самые любит. Хорошо пришлись, говорит.
   – Небось заплатит?
   – А то как же? Наверно, наградит, как в Гонконт придем. Намедни вот не в зачет долларь дала, – опять соврал Чижиков, чтобы не выдать тайны, для кого это он так старается.
   – А мой мичман, Володя-то наш, вчерась мне пять долларей отвалил, – радостно сообщил Егорка и, полураздетый, в одной рубахе, присел на корточках около Чижикова.
   – За что?
   – Поди ж… Я и сам подивился… И так добр – завсегда награждает, а тут… Встал это он, братец ты мой, после ночной вахты такой веселый… смеется… и велел, значит, достать из “шинерки” [12 - Шифоньерка. (Прим. автора.)] деньги… А у его и всего-то двадцать долларей капиталу… Подаю. Отсчитал пять долларей. “Получай, говорит, Егорка, а достальные назад положи!”
   – Щедровит, – промолвил Чижиков и прибавил: – И льстится же он на пассажирку, я тебе скажу, Егорка. Ах, как льстится!.. Намедни пришел: тары, бары, по-французскому… лямур, – это и я разобрал, – а потом вынул из кармана стишок и давай ей читать. Складно так выходило, Егорка. “Ваши, говорит, очи не дают спать ночи”. “Вы, говорит, что андел распрекрасны, щеки, говорит, что розы, а ручки у вас атласны”. Все, братец ты мой, перебрал по порядку: и насчет ног, и насчет носа, и насчет ейных волос… И так, шельма, складно. “Я, говорит, из-за вас ума решусь и беспременно утоплюсь”… Это он пужал, значит.
   – Ишь ты! И выдумает же! – восхитился Егорка. – Что ж пассажирка?
   – Усмехнулась и стишок на память взяла… Только вряд у их что-нибудь выйдет, – авторитетно заметил Чижиков.
   – Небось мой мичман ловок! – заступился за своего барина Егорка.
   – Отважности нет… Только языком болтает… Этим в скорости не облестишь.
   – Нельзя, брат, генеральская дочь…
   – Генеральская не генеральская, а все живой человек. Только она, должно быть, какая-то порченая! – неожиданно прибавил Чижиков.
   – Порченая?
   – Да как же, Егорка. Женщина молодая, сочная, всем взяла, а три года вдовеет, и, – сказывала Аннушка, – в Америке женихи были, а не шла. И опять же здесь: все на нее льстятся, а она ровно статуй бесчувственный. Видно, в ей кровь не играет. Есть, братец, такие. Не любят мужчинов…
   – Может, только виду не хочет оказать и себя соблюдает, а ежели, братец ты мой, честь честью, замуж – очень даже будет согласна… Видит – здесь ей мужа не найти, потому как в плавании все, да и господа не из богатых, ну и… форсит.
   – Разве что… Но ты, коли баба, хоть хвостом поверти…
   – Не вертит? – рассмеялся Егорка.
   – То-то и есть. И глаз у ей рыбий… Поверь, Егорка, испортили барыню в Америке этой самой.
   – А кто ее знает?.. У господ другое положение. Они там с мичманом моим по-французскому говорят, может и договорятся… Он тоже ловок насчет этого… И стишок умеет, и из себя молодец, и башковат… Вот в Гонконт придем, окажется… Однако я спать пошел!..
   И Егорка, поднявшись с корточек, направился к своей койке.


   “Как следует нос. Форменный нос!” – несколько раз повторял про себя Бакланов, нервно шагая с одного края мостика на другой. Самолюбие его было уязвлено, и в нем закипала злость и на себя за то, что он так “опрохвостился”, и на пассажирку за то, что она с насмешливой шуткой отнеслась к его предложению и даже не сказала обычных в таком случае слов о дружбе, и на Цветкова за то, что этот “смазливый болван” слишком много о себе воображает.
   “Мальчишка!” – со злобой подумал Бакланов, стараясь отыскать в “мальчишке” самые дурные стороны. Он и легкомыслен, и беспутен, и вообще пустельга, и в денежных делах неаккуратен. По уши в долгах. “До сих пор двадцати долларов не отдает”, – припомнил Бакланов, решившись завтра же их потребовать с него. “Не особенно проницательна и она, если верит такому мальчишке!.. Не в мужья же она его прочит, кокетничая с ним… Нечего сказать, основательный был бы муж… Одна потеха!.. А если этот “мерзавец” и вдруг имеет успех?..”
   При этой мысли у Бакланова явилось такое сильное желание перервать “мерзавцу” горло, что он, остановившись, стиснул руками поручни, словно вместо поручней было несчастное горло мичмана…
   – Пос-мот-рим! – прошептал он и вдруг грозно крикнул на дремавшего сигнальщика: – Ты что дрыхнешь, каналья, а?..
   А чудная ночь словно нарочно дразнит своим нежным дыханием, волнуя воображение давно не бывшего на берегу моряка далеко не идеальными мечтаниями, в которых предпочтительную роль играла, разумеется, эта соблазнительная вдова в виде его невесты. То-то вышел бы эффект, и сколько было бы зависти в кают-компании, если бы он официально объявил себя женихом пассажирки! Он все свободное время проводил бы с нею наедине, у нее в каюте, черт возьми, и по праву без конца целовал бы эти маленькие с ямками ручки, сливочную шейку, алые губки. Он бы…
   Неожиданное появление на шканцах толстой фигуры капитана в белом кителе вернуло лейтенанта Бакланова к действительности. Он тревожно огляделся вокруг.
   Тяжело переваливаясь и подсапывая носом, капитан поднялся на мостик, посмотрел в компас, зорко осмотрел горизонт и поднял голову, взглядывая на паруса.
   – Лиселя полощат, а вы и не видите-с! – резко выпалил капитан.
   Действительно, к стыду Бакланова, лиселя с правой позорно “полоскали”.
   – Только сейчас ветер зашел.
   – Убрать-с!.. И попрошу вас, господин лейтенант Бакланов, на вахте не заниматься болтовней с пассажиркой, – тихо, очевидно сдерживаясь, но с тем же раздражением продолжал капитан. – Что у нас, военное судно или гостиная-с? На вахте разве офицеры разговаривают-с? Вы тут любезничали, а у вас лиселя шлепают-с… Могли бы и все паруса прошлепать. Прошу помнить-с, что вы вахтенный начальник, а не дамский кавалер-с!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное