Константин Станюкович.

Тоска

(страница 1 из 2)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Константин Михайлович Станюкович
|
|  Тоска
 -------

   Посвящается М.И.Полованец


   Перед рождественскими праздниками клипер “Нырок” стоял на неаполитанском рейде.
   Было холодно и неприветно. Хлестал дождь.
   По временам налетали шквалы, и “Нырок” изрядно клевал носом. Солнце изредка показывалось, пригревало и снова скрывалось за серыми облаками.
   На клипере только что пообедали, как в кают-компанию вошел черномазый, красивый молодой неаполитанец Пепино.
   Вздрагивая от холода в своем довольно легкомысленном пальтишке, Пепино стал просить, умолять, наконец требовать, чтобы офицеры купили у него превосходные кораллы, камеи, кольца и брошки, которые он показывал, открывая своей сухой, довольно грязной рукой небольшой ящик, полный соблазнами.
   Никто не покупал.
   Только два мичмана заглянули в ящик.
   Но, вероятно, вспомнив, что в карманах у них ни “чентезима”, они нашли, что кораллы неважные и не настоящие, и даже не спросили о цене.
   Итальянец возмутился.
   – Это не настоящие! – воскликнул он.
   И он клялся, что таких кораллов нет нигде на свете.
   И, истощив свое красноречие, он быстро “отошел” и уже добродушно и быстро затараторил о том, что не купить чего-нибудь для “belle signore” [2 - “Прекрасной синьоры” (итал.).], как русские, было просто безумием со стороны офицеров.
   – Не то, – возбужденно кричал он, – бедные синьоры проплачут свои глазки на своем дальнем севере оттого, что они так бессовестно забыты своими друзьями, – подчеркнул он, лукаво и весело подмигивая черным глазом.
   Однако его угрозы не действовали даже на пожилых соломенных мужей-моряков.
   Тогда Пепино, полный уверенности, воскликнул, что русские синьорины, конечно, разлюбят офицеров, если они не привезут какого-нибудь сувенира из Неаполя.
   Мичмана только расхохотались.
   Зато старший офицер и старший механик не смеялись, но любопытнее заглядывали в ящик итальянца и, казалось, при публике не хотели покупать.
   Тогда итальянец, видимо потерявший терпение при виде такой глупости русских, бешено крикнул что-то, вероятно, не особенно лестное для моряков и, негодующий, выбежал из кают-компании на верхнюю палубу соблазнять матросов.


   Матросы добродушно и ласково потрепывали по спине итальянца, говорили ему: “бон” и больше мимикой, чем словами, объясняли, выворачивая карманы, что денег нет.
   – Аржану-но.
Понимаешь, черномазый?
   Пепино добродушно смеялся, тоже ласково трепал по спинам матросов, показал маленькую серебряную монету и старался пояснить, что довольно и этой монетки, чтобы купить какую угодно вещь. Нечего и говорить, что эти торопливые слова подкреплялись необыкновенно выразительными пантомимами и жестикуляцией Пепино.
   Пожилой, рыжеватый боцман Антонов подошел к итальянцу и несколько застенчиво стал спрашивать цену маленького кольца.
   Пепино запросил двадцать франков, показав два раза свои грязные пятерни.
   В ответ боцман обругал непечатным словом итальянца и показал свои два просмоленных корявых пальца.
   Подвижное лицо итальянца выразило изумление.
   – Только для “russo” продам за десять! – воскликнул итальянец.
   И Пепино решительно сунул кольцо в карман штанов боцмана.
   Взвизгивая, чуть не умоляя, он частью словами, частью жестами старался объяснить, что у него дети, и что он еще не обедал.
   – Манжаре, это значит черномазый насчет еды! – не без апломба проговорил подошедший курчавый, черноволосый фельдшер.
   Кончилось тем, что итальянец отдал кольцо за два франка.
   – Еще итальянцы, а жулики, – проговорил фельдшер.
   – Наших, что ли, мало! – раздраженно бросил боцман. И строго прибавил: – Везде, братец ты мой, манжарить нужно. Или тебе это невдомек, фершалу? А еще тоже образованный.
   И, стараясь скрыть довольную улыбку от покупки, боцман завернул кольцо в конец шейного платка.
   – Это вы для кого, Арсентий Иванович?
   – Для тебя, умника, – резко оборвал боцман, – тоже тебе, хорьку, все пронюхать надо, – прибавил боцман.
   – Я по своему рассудку сам могу понять, для кого купили супирчик! – конфиденциально произнес фельдшер и прищурил свои плутоватые, быстрые и несколько наглые глаза.
   – Ты зря не виляй хвостом. Так-то лучше, Абрамка; от твоего любопытства чутье пропадает… Еще помрешь, – усмехнулся боцман.
   – Не бойтесь, Арсентий Иваныч, я знаю, про что знаю. Слава богу, тут-то у меня есть, – указал фельдшер на свой лоб.
   – И знай, пока морда цела! – вдруг окрысился боцман.
   – То-то и видно ваше необразование, а туда же супирчики! – не без снисходительного презрения произнес фельдшер и однако благоразумно улизнул.
   – Сволочь! – кинул вслед ему боцман.


   В эту самую минуту мелкими шажками приблизился среднего роста довольно видный, полноватый человек, свежий, румяный, гладко выбритый, с пушистыми, приподнятыми кверху усами. На толстом мизинце сверкал маленький брильянт. Это был Петр Иванович Приселков, старший судовой врач на “Нырке”.
   – А ты что же, Антонов, не явился ко мне показаться?
   – Запамятовал, вашескобродие.
   – Скажите, пожалуйста, отчего же это ты мог запамятовать, а сам же жаловался. Ступай сейчас в лазарет, осмотрю.
   И они спустились вниз на кубрик, в маленькую каютку, где был лазарет.
   – На что же именно ты, братец, жалуешься? – мягко и искусственно ласково спросил Петр Иванович, слегка вытягивая грудь и принимая серьезный вид авгура.
   – Внутре ничего не оказывает, вашескобродие.
   – Да где же “оказывает”?
   – Нигде, вашескобродие. Тоской болен.
   – Тоской? – удивленно спросил доктор, – отчего же ты тоскуешь?
   – Смею доложить, вашескобродие, ото всего.
   – Как от всего? Например? Рассказывай.
   – Самые, можно сказать, нудные мысли лезут в голову, так ее и сверлят.
   – Гм… – глубокомысленно протянул Петр Иванович. – Так сверлят?
   – Точно так, вашескобродие. Ровно бурав в башке.
   – Ты говоришь – бурав? И часто?
   – Чаще по ночам, вашескобродие.
   – Д-а-а. Ложись, я тебя осмотрю.
   Но, прежде чем лечь, боцман возбужденно и быстро стал говорить какую-то чепуху, среди которой вырывались и самые здравые речи. Подавленный боцман быстро лег на койку и несколько испуганно взглянул на доктора возбужденными глазами. Казалось, больной испугался доктора главным образом оттого, что Приселков заговорит боцмана.
   Недаром же Петра Ивановича матросы называли “стрекозиным старостой” и не без основания считали, что он “очень о себе полагает”, так как был уверен, что он самый башковатый человек на свете.
   – Ну, рассказывай, Антонов.
   – Насчет чего, вашескобродие?
   – И глупый же ты, Антонов; по порядку рассказывай, где и как у тебя болит.
   – Я уже обсказывал вашему скобродию, что форменно ничего не болит, только в башке сверлит.
   – Когда же это началась?
   – Еще в Кронштадте; все беспокойная дума донимает.
   – Насчет чего?
   – А насчет всего; одна тоска, и никуда от нее не уйдешь. Даже перестал настояще заниматься службой. И прежнего форца нет, и форменно матрозню не привожу в чувство, даже ругаюсь без всякого старания. А, кажется, знают боцмана: в струнке держал, а теперь – одна скука.
   – Так ведь это, Антонов, хорошо, что ты перестал быть идолом, по крайней мере перестал быть грозой.
   – Хорошего-то мало, вашескобродие, когда заболел тоской. Особенно по ночам тяжело, и такая-то глупость лезет в голову, что и не обсказать. И все будто и перед людьми виноват и других виноватишь. Будто вовсе люди бросили без всякого внимания. Обижают своего же брата. Отчего это без обиды никак не проживешь?
   – Да кто же тебя притесняет? – удивился доктор.
   Боцман чуть было не сказал: “Да твоя же глупость”, но вместо этого с страдальческой улыбкой проронил:
   – Никто, вашескобродие.
   “А то заговоришь”, – решительно подумал боцман и прибавил:
   – Так извольте осматривать, вашескобродие.
   – А ты, братец ты мой, не учи меня, я и сам знаю, на то я и доктор, а ты матрос.
   – Слушаю, вашескобродие, – промолвил боцман, и в его глазах промелькнула лукавая усмешка.
   Петр Иванович заметил это и озлился.
   – Ноги подыми.
   И с этими словами Петр Иванович присел на койку, выслушал сердце и грудь, потрогал живот и, поднявшись, сказал:
   – У тебя все в порядке. Скоро поправишься. Тебе надо отдохнуть, и всякая тоска пройдет.
   – И чудные мысли пройдут, вашескобродие? – возбужденно спросил больной.
   – Разумеется. Главное – будь спокоен и ни о чем не думай.
   – Уж пропишите лекарство насчет того, чтобы ни о чем не думать, вашескобродие.
   – Пропишу. А пока я отправлю тебя на берег, в Неаполь. Там тепло и солнце. В итальянском госпитале тебе будет хорошо, покойно; людей, которые тебя так раздражают на клипере, не будет. Ты отлежишься там месяца два и выйдешь таким же отличным, старательным боцманом, как и был.
   – Слушаю, вашескобродие. Только не лучше ли будет поправка, ежели прикажете меня отправить в Кронштадт; по крайности свои люди присмотрят.
   – Вишь ты какой, больной, а воображаешь, что можешь учить. Говорю, ни о чем не думай.
   Боцман внезапно раздражился и, видимо сдерживаясь, почти крикнул:
   – И умные же вы, господа, наскрозь понимаете, а вот был Вячеслав Оксентич, наш старший врач, царство ему небесное, так он всякого больного понимал, а главная причина – добер был, да и ума был большого, а не гордился.
   Петр Иванович сделал вид, что не слыхал этих слов, и, обращаясь к вошедшему фельдшеру, приказал:
   – Дать ему порошки, которые прописал, да смотрите, чтобы боцман больше лежал на койке, и вечером доложите мне.
   С этими словами Петр Иванович пошел к капитану и доложил ему, что боцман прихворнул и его надо отправить отдохнуть на берег.


   – Да чем он болен? – спросил капитан. – Кажется, здоровый человек.
   – У него маленькое переутомление, Александр Александрович, “neurastenia cerebralis” [3 - “Неврастения мозга” (лат.).].
   – Какое еще переутомление у матроса?
   – В коротких словах это значит, что нервы, функционирующие на органы речи…
   И Петр Иванович с необыкновенным апломбом стал было продолжать длинную лекцию, но капитан сказал, что ему нужно сию минуту ехать на берег.
   – Да я все равно нехорошо пойму то, что вы, доктор, мне расскажете. А по-моему, разнести бы боцмана, он бы и поправился, а то нынче все нервы, даже и у матросов.
   – Такие времена, Александр Александрович. Наука говорит, что таких людей нужно лечить. По моему мнению, боцман на берегу скоро поправится. Главное – спокойствие. Он просится в Кронштадт, но едва ли Италия не будет для него полезнее. Во всяком случае поживет месяц-другой в госпитале в Неаполе.
   Капитан знал, что Петр Иванович был довольно ограниченный человек, влюбленный в себя. И, что всего ужаснее, считал себя необыкновенно умным и знающим и нередко раздражал своими словами даже не нервных людей.
   – А не лучше ли отправить его в Кронштадт, доктор?
   – Как угодно, Александр Александрович.
   – Да я спрашиваю, не как мне угодно, а как лучше, – раздраженно воскликнул капитан.
   – Я уже доложил вам свое мнение, кажется. Как доктор, занимавшийся много лет, знаю, что лучше и что хуже. Вот почему я и говорю вам, что боцмана надо отправить на берег.
   – Ну что же, отправляйте. Не пропадет ли он там?
   – Я буду навещать его, Александр Александрович, пока мы будем здесь стоять, да и можно будет пускать к нему кого-нибудь из приятелей. Только у него их, кажется, немного на клипере. Беспокойный и не особенно приятный человек.
   Когда доктор вошел в кают-компанию и сказал старшему офицеру о болезни боцмана, Иван Иванович, приземистый брюнет лет сорока с сердитым, некрасивым, раздраженным лицом педанта старшего офицера, по-видимому, особенно близко принявший к сердцу положение боцмана, возбужденно воскликнул:
   – Да за что же вы присудили, доктор?
   – Как присудил?
   – Да хуже чем к одиночному заключению. Разве человека не понимаете? Ведь он с тоски и в самом деле свихнется. Один, один, да еще среди чужих людей! И это вы называете спокойствием! Помилосердствуйте, доктор! Пусть боцман пока останется в лазарете на клипере, а если не поправится, отправим его в Кронштадт.
   Доктор слушал старшего офицера с снисходительной усмешкой.
   – Удивительное дело, ведь я не смею говорить о морском деле, которого не понимаю. Я не говорю ни об астрономии, ни о механике, ни о теории ураганов. А нет человека, который бы не говорил о медицине, особенно бабы, не считал бы себя вправе критиковать лечение врачей и не ругал бы их. Я, слава богу, учился и много работал, и, кажется, знаю, что делаю.
   И, словно бы желая еще больше сорвать сердце на возмущающее его нахальство публики, еще безапелляционнее и докторальнее произнес то, что едва ли бы сказал, не встретивши противоречия со стороны профана.
   – Вы, Иван Иванович, думайте с капитаном как вам угодно, а я считаю долгом сказать, что не отвечаю за выздоровление больного, если он не будет немедленно же отправлен на берег.
   – Будто бы? – раздался с конца стола насмешливый голос мичмана Коврайского.
   – А вы врач, что ли?
   – Считаю себя только не влюбленным в себя авгуром и только мичманом.
   – И надо об этом помнить.
   – И помню.
   – Как видно, забываете. Впрочем, это общее правило: каждый безусый мичман думает, что он все знает. Это – в порядке вещей.
   – Как и в порядке, что жрец считает себя непогрешимым.
   Уже спор готов был разгореться, как старший офицер приказал Коврайскому немедленно приготовить баркас и отправляться на нем с больным на берег.
   – Да как же, Иван Иваныч. Доктор, смилуйтесь!.. Тоже у меня был дядя с переутомлением, и тоже его отправляли из Петербурга для отдыха в Италию. Нарвался на врача, который был глуп как сапог. Хорошо, что дядя пробыл в Италии только три месяца. Там совсем пропадал без шельмы-тетеньки и без обычной обстановки и догадался удрать.
   Старший офицер беспокойно заерзал плечами.
   – Надо уметь исполнять приказания, чтобы заставить слушаться. Пожалуйста, отправляйтесь с больным, – строго прибавил Иван Иванович.
   Таким образом, благодаря самолюбиям доктора и старшего офицера, боцман через два часа был в неаполитанском госпитале.


   Когда боцмана привезли в госпиталь, он как-то страдальчески взглянул на мичмана и сказал:
   – Спасибо, ваше благородие. Хотят меня доконать. Нечего сказать – умники!
   А мичман, словно бы виноватый, сказал боцману:
   – Да ведь я, голубчик, не виноват.
   – Никто не виноват, ваше благородие. Оказывается, виноватый один я, и по своей же глупости.
   – По какой глупости?
   – Да тоже полагал, что есть такие, как Вячеслав Оксентич, а главная причина – очень уж полагают о себе глупые люди; оттого им и самый полный ход. Навестите когда, ваше благородие.
   С этими словами боцман вошел в небольшую, очень чистую комнату.
   Из открытого окна врывались снопы яркого солнца.
   К больному подошла высокая, белокурая немка и нежным, слегка аффектированным голосом проговорила по-французски, указывая на кровать:
   – Вот ваше место. Сейчас же ложитесь. Доктор сию минуту придет осмотреть вас. Вы здесь скоро поправитесь.
   – Что она лопочет, ваше благородие, эта долговязая?
   – Она успокаивает тебя, говорит, что здесь поправишься. Видишь, как здесь чисто.
   – В тюрьме еще чище, ваше благородие.
   Боцман, едва сдерживая себя, проговорил:
   – Я их, подлецов, больше просить не буду. И без них улепетну… Крышки не же-ла-ю… – и внезапно заплакал.
   Мичман стал было успокаивать больного, но он внезапно раздражился и сказал:
   – Бросьте, ваше благородие, прежде ума припасите.


   Особенно тяжела была для больного ночь.
   Сон не приходил, и больной в полутьме электричества возбужденно оглядывал комнату.
   Из окна доносился гул бушующего моря.
   Боцману казалось, что он один и никуда отсюда не выйдет, и его забыли, и в голове его пробегали мысли о прошлой жизни.
   Был он матросом форменным, но все-таки не было ему никакой задачи. Вместо службы была одна тоска. То попадался мордобой-капитан, то ревизор неправильно кормил матросов, то с углем выходили зазорные дела, то старший офицер зудил зря.
   Антонов не раз толковал об этом на баке и раза два подавал претензии адмиралам. За все это боцмана считали беспокойным человеком и наказывали.
   Он понимал, что все-таки держали его боцманом только потому, что он был усердный и хороший боцман, и придраться к нему было нельзя.
   Особенно тосковал больной в эту ночь по Кронштадту. Там, – думал он, – было бы так хорошо ему, уютно в своей комнате, которую нанимал у сестры.
   Там жила и Степанида Андреевна, прачка. Они вместе с сестрой держали прачечное заведение, а боцман помогал им: разносил белье по давальцам и писал счета.
   И сестра и Степанида вспоминались ему, как необыкновенно добрые и приветные женщины. Он, напротив, считал себя грубым и вздорным и вспоминал, как, возвращаясь нередко не в своем виде, обижал и сестру и Степаниду.
   И больному все эти несправедливости представлялись несравненно сильнее, и себя он считал безмерно виноватым. “Сам же я и есть скот настоящий”, – думал он и просил бога, чтобы он избавил его от тоски.
   – Хоть бы доктор дал лекарство от нее! – громко говорил он и в то же время сознавал, что никакой доктор от тоски его не избавит.


   В маленькой комнатке становилось темней.
   В голове больного точно сидел гвоздь, и он вскрикивал:
   – Уберите меня, уберите!
   Предметы в комнате представлялись больному какими-то странными, и он испытывал ужас одиночества.
   Казалось ему, что и сестра, и Степанида, и закадычный его приятель Ипатка, старый баковый матрос с “Нырка”, позабыли о нем.
   Он забыт всеми, и один, один, постоянно один.
   А давно ли они вместе с этим Ипаткой балакали и по праздникам после чаю распивали не один полуштоф?
   В такие минуты друзья его казались больному большими обидчиками; он раздражался и называл обидчиков свиньями.
   – А еще называли своим добрым приятелем! Кто их тянул за языки?
   Но проходило мгновение, больной одумывался и снова раздумчиво и внимательно вглядывался в полутьму.
   Тоска охватывала его все сильней и сильней.
   “Черти вы и есть”, – уже совершенно здраво подумал боцман, вспоминая и доктора, и капитана, и многих офицеров, и сестру, и Степаниду.
   – Вот поправлюсь, явлюсь на “Нырок”, отслужу на клипере свой срок – и в отставку.
   И ему представлялось, что в отставке, на берегу, жизнь будет совсем другая, чем на судне. И он будет при деле, и люди будут лучше.
   И не надо обижать, а главное – не врать.
   – Небось, сестра всегда оказывала своему брату приверженность. Ты, мол, один мой верный сродственник… И Степанида называла добрым человеком. А как этот самый верный сродственник и добрый человек – один как перст и без всякого призору, так хоть бы весточку прислали. Форменные бабы и оказались. Небось, сестра давится деньгами от давальцев.
   А точно гвоздь так и сверлил его голову.
   Наконец больной заснул. Но сон его был прерывистый и необыкновенно чуткий.


   – Братцы, спасите! – раздался из соседней комнаты тихий голос.
   Боцман присел на койке и стал прислушиваться.
   – Братцы, помогите! – громче сказал кто-то.
   В соседней комнате раздались мягкие шаги, послышался тихий женский голос, и крики стихли.
   – Верно, милосердная… только как наш русский понимает ее?
   И боцман, обрадованный, что рядом с ним русский, направился к двери; но в эту минуту вошла белокурая немка и своим слегка гнусавым, искусственно ласковым голосом проговорила, указав на койку:
   – Спите, спите, вам лучше будет.
   Но голос сестры, вместо того, чтобы успокоить больного, только раздражил его.
   И он насмешливо промолвил довольно громко:
   – Чего ты зудишь, белобрысая? Лучше помалкивай. Дрыхни сама.
   Сестра Анна еще настойчивее повторила:
   – Dormez, dormez! [4 - Спать, спать! (франц.)]
   – Форменная ты дура и есть. Дрыхни сама.
   Немка погладила боцмана по голове.
   Он резко отдернул голову и сказал:
   – Проваливай, проваливай. Я и без тебя дорми; только бы бог дал сна.
   Сестра стала успокаивать по-французски боцмана.
   Но он сердито махнул рукой и отвернулся от нее.
   – Братцы, голубчики! – снова послышался голос из соседней комнаты.
   И сестра исчезла.
   “Тоже поправку выдумали; доктора законопатили. Надо проведать соседа. Верно, утром пустят, а не пустят, я без спроса пойду. По крайности будем не одни здесь русские”.
   Наступила тишина. Сосед смолк.
   Скоро заснул и боцман, но ненадолго.
   Пришла немка и, увидавши, что он лежит в платье, разбудила боцмана и показала ему, что надо раздеться и лечь.
   – Опять зазудила. Тоже вроде нашего доктора.
   Однако боцман, приученный долгой флотской службой к дисциплине, тотчас же разделся и лег в постель.
   Сестра затушила электричество, и в комнате воцарилась темнота.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное