Константин Станюкович.

Ледяной шторм

(страница 3 из 4)

скачать книгу бесплатно

   Матреша обвила шею Антона и крепко-крепко поцеловала его. Глаза ее блестели такой любовью, что Антон, счастливый и радостный, восторженно любовался Матрешей и, словно не находя слов, несколько секунд молчал.
   И спросил наконец:
   – А живешь как у своей уксусной?
   – Подлая… Не хотела отпускать сегодня… Сказала, что и без спросу уеду…
   – Молодца ты у меня, Матрешка.
   Он крепко сжал ее руку и прибавил:
   – Вернемся с рейца, к тебе забегу.
   – Не ходи ты в рейц. Слышишь? Оставайся здесь. Едем! – возбужденно говорила Матреша.
   И в голосе ее звучала мольба. И глаза ее так нежно ласкали.
   – Никак нельзя.
   – Сделай для меня… Шторм-то какой… О, господи!
   – Служба. И нехорошо уйтить. И под суд уйдешь, если сбежишь… Понимаешь?
   Матреша понимала не то, что уйти нехорошо, а то, что посадят в тюрьму. Но теперь она понимала, что виновата перед Антоном, когда уговаривала его не оставлять пока места рулевого на пароходе, благо жалованье хорошее, и сама не хотела бросать места горничной. Доходы соблазняли ее и после интимности с Антоном и выхода за него замуж.
   Она скрывала это от него. Ведь доходы не мешали ее любви к Антону, но он бешеный, ревнивый… Вызнал бы все, живя в Ялте.
   И, охваченная поздним раскаянием, она заплакала.
   – Не реви, Матрешка… Чего реветь? – с необыкновенной нежностью проговорил матрос, тронутый страхом Матреши за него и сам отлично понимающий опасность шторма.
   И, стараясь поцелуями вытереть слезы, он, чтоб подбодрить Матрешу, прибавил своим уверенным и бесшабашным тоном:
   – И чего бояться? До Керчи дойдем, там и отстоимся… И телеграмм тебе пошлю!
   Матреша улыбнулась сквозь слезы. И через минуту, хорошо знающая власть своего обаяния над Антоном, решительно и повелительно сказала:
   – Как рейц кончишь, проси расчет. Слышишь? Не хочу я больше мужа матросом!
   – Обязательно возьму расчет, коли ты хочешь быть при муже!..
   – То-то хочу, и чтоб вместе жить, Антоша… на одной квартире… Надоело врозь… Брошу я свою Айканиху!
   Обрадованный Антон сиял победоносно.
   – То-то пришла в рассудок, Матрешка… Давно звал тебя вместе жить, как полагается форменно супругам… И я место приищу… в дворники поступлю, а то не здесь, так в Севастополе. Небось, тебе не нужно в людях жить.
   – Придумаем, как лучше, Антоша… Деньжонки есть.
   – Скопила?
   – Так по малости на месте…
   И, заметив, что Антон не обрадовался этим словам, прибавила, любуясь своим пригожим и ревнивым мужем:
   – Не нравится, что живу в горничной?
   – А ты как полагала, Матрешка? Лестная, что ли, твоя должность! Разве что только выгодная, ежели вертишься день-деньской да жильцам ублажай, чтобы были довольны… Хуже нет… И между ими есть прямо-таки подлецы! Думают – с деньгами и господа… Облестительная, мол, горничная… Так и без разговора ее упоцелует.
Свиньи!
   – Всякие есть… И отваживаешь! – лгала Матреша, чтоб не оскорбить Антона. – Недавно еще… в третьем номере, старый генерал приставал…
   – А ты бы его в морду, Матрешка! Мол, в законе! – вспыльчиво воскликнул матрос.
   – И так отстал… Не воображай… Будь покоен, обожаю своего Антошку… Милый! Вернешься только в Ялту – ну их с пансионом! – горячо говорила Матреша, охваченная страхом за мужа.
   И прильнула к его губам. Потом вспомнила о золотом и сунула его Антону.
   – А ты, Матрешка, знай, что, окроме тебя, ни на кого не взгляну. Завладела!..
   В каюте сильно покачивало. В открытые двери донесся окрик:
   – Свисток!
   Антон истово и серьезно поцеловался троекратно с Матрешей, и они вышли наверх.
   – До свидания, Матрешка!
   – Прощай, мой желанный!
   Загудел третий свисток. Матреша сбежала со сходни. Антон поднялся на мостик и стал к рулю с подручным.
   Старый капитан, в дождевике поверх теплого пальто, обмотанный шарфом и в теплых английских перчатках, озабоченный, стоял на мостике, обернувшись к корме, чтобы не прозевать хода вперед при отдаче швартовов и пароход не ударился бортом о стенку мола.
   Увидав своего любимца, славного рулевого, Никифор Андреевич кинул:
   – Легко, Антон, снарядился. Зазябнешь. Есть полушубок?
   – Есть, вашескобродие. Не успел одеться. Снимемся, надену.
   – Видно, жена помешала?
   – Приезжала проводить, Никифор Андреич!
   Убрали сходню. Никого из посторонних не осталось.
   – Отдавать швартовы! – скомандовал капитан.
   И сию же минуту, как только что стали отдавать швартовы, капитан возбужденно крикнул по телефону в машину:
   – Полный ход вперед!
   Машина застучала, и винт забуровил. “Баклан” отходил от пристани и, раскачиваясь с бока на бок, обдаваемый верхушками волн, направился, сделав поворот налево, в море.
   Капитан тихонько перекрестился и, полный решимости не оставить мостика, чтоб бороться с штормом, с угрюмым видом человека, для которого нет выхода из положения, смотрел вперед и тоскливо смотрел и слушал, как на просторе дьявольски поднимаются и ревут волны.
   Придерживая зазябшей рукой шляпку, Матреша стояла у края пристани, не спуская глаз с Антона, ворочавшего рукоятку штурвала. Ужас отражался в расширенных зрачках Матреши при мысли, что Антону не вернуться. Напрасно стараясь улыбнуться, она кивала на пароход головой, чувствуя, как рыдания перехватывают горло.
   Прибой грохотал, и волны гудели.
   В публике ахнули. Многие крестились, точно прощались. Никто не спускал глаз с отошедшего парохода.
   “Баклан” только что отошел, как качка уже “трепала” пароход. Нос его стремительно опускался, словно зарываясь в воду, и корма взлетала словно на дыбы. И мгновениями “Баклан” скрывался от глаз и снова показывался, такой маленький, метающийся, захлестываемый бешеными волнами и, казалось, обреченный на гибель.
   По мере того, как “Баклан” удалялся от мола, пароход казался с берега еще беспомощнее и чаще закрытым волнами.
   Публика стала расходиться.
   Зрители “посерее”, подавленные, под впечатлением потрясающего зрелища обреченных людей, бросали недружелюбные короткие взгляды на тех из немногих возвращающихся с мола господ, которые, тепло одетые и довольные, внушительно и громко восхищались грозным морем и беснующимся прибоем и с веселой развязностью болтали и смеялись.
   Матреша, с красными от слез глазами, удрученная тоскливыми думами об Антоне, тихо и раздумчиво, ни на кого не глядя, проходила в толпе, направляясь к извозчикам, чтоб спешить домой. Ее нагнал жилец пятого номера пансиона “Айканихи”, маленький круглый молодой человек в щегольском меховом пальто и в бобровой боярке, месяц тому назад приехавший из Петербурга в Ялту отдыхать от чего-то и зачем-то вдохновляться морем. Неказистый, со скуластым, румяным и самодовольным лицом, он заглянул в лицо Матреши и слегка победоносным и наглым тенорком воскликнул:
   – И вы полюбоваться природой, Матреша?.. Вы на морозе прехо…
   И внезапно оборвал слово.
   Оборвал и, решительно сбросив золотое пенсне и словно бы лично оскорбленный страшным порывом ледяного ветра, быстро спрятал в серебристый бобровый воротник свой чувствительный к холоду, пухлый, маленький вздернутый нос.
   Глаза Матреши сверкнули презрительным огоньком. Она отвернулась от “пятого номера” и пошла скорее. А молодой человек удивленно и обиженно взглянул на Матрену, такую внимательную и любезную в пансионе и такую грубую на улице.
   – И глупый же однако кобель! – громко проговорил какой-то рабочий.
   А Матреша слышала, как около нее какой-то старый, обросший, смуглый грек говорил такой же старой гречанке, что “Баклану” не дойти и что такого шторма и не вспомнить. Слышала и от других проходящих такие же безнадежные замечания и видела тревожные лица.
   Совсем потерянная, села Матреша в коляску и велела ехать домой.
   Вернувшись, она стала прибирать неубранные номера и накрывать в столовой к завтраку… Пансион ей стал нестерпим.
   Ада Борисовна увидала мрачную Матрешу в столовой и проговорила мягким, вкрадчивым голосом, искренности которого Матреша не верила:
   – Что с тобой, Матреша? Нельзя же быть горничной с таким мрачным лицом. Можно подумать, что тебя обидели, и ты дуешься. На кого ты дуешься? Уже не на меня ли?
   – Я не дуюсь, барышня.
   – Вот и порадовала. Ведь я, кроме добра, ничего тебе не сделала. Пять лет живешь, и, слава богу, и я довольна и жильцы тобой довольны. А мне было казалось, что дуешься на меня.
   – Зачем дуться? Не понравится, и взяла расчет! – проговорила Матреша.
   Ада Борисовна испугалась. – “Дерзка!” – подумала она.
   И, охотница до бесед по душе, она позвала Матрешу в комнату и просила рассказать откровенно, что с Матрешей. Ведь Ада Борисовна так привязана к Матреше. Она такая отличная горничная. Недаром же все жильцы вознаграждают за ее внимательность. Даже такой требовательный, как номер третий, и тот очень доволен и говорил, что такой добросовестной, как ты, не видал. А этот старик важный генерал и богатый… Только будь внимательна, и он хорошо заплатит за услуги. Он до осени думает прожить… И пятый номер, молодой человек благодарил, что у нас в пансионе такая аккуратная горничная.
   – Ты ведь умница, Матреша, и всегда приветливая. А между тем такая мрачная.
   Матреше хотелось скорее отделаться от Ады Борисовны, которая стала “облещивать” и запела свои разговоры.
   И Матреша отрезала:
   – Антона жалко. Оттого и невеселая!
   – Но отчего жалко? Ведь он, слава богу, здоров?
   – Буря на море. А пароход ушел. Кажется, понятно, барышня?
   – Но, милая… Ушел пароход и дойдет, куда нужно… Зачем же ты тревожишься?..
   “Зачем тревожиться!?” – подумала Матреша.
   И, едва сдерживая слезы, Матреша сказала:
   – Мне некогда, барышня. Надо накрывать к завтраку!
   Но, чтобы утешить Матрешу и она “не имела мрачного вида”, совсем не подходящего приличной горничной приличного пансиона, Ада Борисовна сказала, что задержит на минуту, и проговорила:
   – Верь, Матреша, что опасности нет (и подумала: “а если будет, тогда и плачь!”). Капитан же знает, и хороший капитан… И будь благоразумнее: не тревожь себя. Не распускайся. Не кажись неинтересной, Матреша… Ты ведь хорошенькая, и надо беречь красоту… Мало ли какие мнительные мысли приходят в голову, но не следует давать им воли… Ты думаешь, Матреша, и у меня нет тоскливых дум? И мне бывает грустно, но я знаю, что у меня есть обязанности перед жильцами, и… на людях я любезна… Я обязана… Будь же хоть при жильцах не такой грустной… Сделай для меня… У нас ведь в пансионе порядочные люди, а не бог знает какие.
   Матреша наконец вышла.
   Все эти льстивые разговоры “Айканихи” не только не успокоили и не обрадовали, но еще более возбудили Матрешу против хозяйки. И она казалась молодой женщине бессердечной, сухой и отвратительной с ее “подлыми”, лукавыми советами, чтобы удержать жильцов.
   С каким злорадством объявит она Айканихе об уходе… “Только получу телеграмму, что пароход пришел в Керчь и Антон здоров!”
   Так думала Матреша, накрывая на стол, и по временам надежда закрадывалась в ее сердце.
   Вечером, когда Матреша подала самовар жильцу второй молодости, он проговорил:
   – Ты придешь?.. Ты ведь обещала, Матреша… А я опять золотой дам.
   Но генерал был оскорблен, когда Матреша, не скрывая отвращения, со злостью ответила:
   – Никогда не смейте приставать… бесстыжий старикашка… Наплевать мне на ваши деньги… Туда же, ухаживатель!
   Матреша вышла и в своей маленькой комнатке плакала.
   А ветер, казалось, усиливался и завывал громче и сильнее. Рвало крыши. Лестницы визжали и свистали. Из труб точно вылетал стон.
   Матреша выскочила на улицу и – боже! что за вихрь! Под бледным светом месяца блестели замерзшие канавки и лужицы. Ледяной, захватывающий холод! И какие порывы ветра, пригибающие к земле деревья и рвущие крыши и вывески!
   “О, господи! Что там, в море!” – думала Матреша.
   И, вернувшись в комнату, она, рыдая, молилась:
   “Спаси, боже, пароход!”
   На следующий день шторм бушевал, как вчера, и жильцы жаловались, что в комнатах холодно. Номера третий и пятый, необыкновенно злые и недовольные Матрешей, говорили ей, что жить в этаком пансионе нельзя – морозят здесь, – и к вечеру Ада Борисовна упрекнула Матрешу, что она стала дерзка с жильцами. Жаловались, что она долго не идет на звонки.
   – Свиньи они, вот что! – со злостью ответила Матреша и прибавила: – Холод в комнатах. Они и за это сердятся!
   К вечеру Матреша стала еще нервнее и раздражительнее. Телеграммы не было. Ночь Матреша беспокойно спала, часто просыпалась и прислушивалась, нет ли стука в прихожей.
   Прошла ночь. Настало утро. Шторм не стихал. Телеграммы не было.
   После уборки комнат, не спросившись Ады Борисовны, Матреша поехала в агентство узнать, где “Баклан”?
   В агентстве ответили, что о нем нет никаких известий.
   Матреша вернулась убитая.


   Никифор Андреевич с ужасом видел, что шторм крепчал, и через несколько часов после выхода из Ялты понял, что идти прежним курсом, в Феодосию или в Керчь, нельзя.
   При громадной боковой качке волны нападали на груженый пароход с обеих сторон, поминутно вкатываясь и на палубу, и на корму, и на бак. И вода, застоявшаяся на палубе и беспрерывно обрызгивающая бугшприт и борты, быстро замерзала, покрывая их льдом.
   Матросы и пассажиры то и дело скалывали лед, но новые волны снова наносили новый лед. И матросы зябли, изнемогали и снова работали, в исступлении невольного ужаса, охватывающего при мысли о неминуемой опасности, и испуганно взглядывали с мольбой и вопросом на укутанного капитана, дождевик на котором обледенел.
   А капитан, придумывающий средства спасения от гибели, думал:
   “Волны зальют, и лед будет лишней тяжестью – она нас увлечет ко дну. Надо повернуть и пойти полным ходом по волне – и, бог даст, дойдем до Новороссийска или Батума, куда попутно”.
   “Только повернет ли счастливо пароход? Не зальет ли его при повороте? Тогда смерть!” – промелькнуло в голове Никифора Андреевича. Казалось, смерть в этих кипящих волнах, от которых дышит ледяным холодом, так близка и неминуема!
   “О, господи!” – шепнул капитан и мысленно прибавил:
   “Выбора нет!”
   Он видел, что ледяной шторм неистовствовал. Нос уж обледеневший и не так легко поднимался на волну. Везде лед. И матросы его не побеждают. Брызги мгновенно обращаются в льдинки. И какая жестокая стужа! Он чувствует, что ноги коченеют…
   Все больше и больше волн вкатываются на бак, и людям работать там невозможно.
   Капитан видел испуганные и молящие взгляды кучки людей, работавших на обледеневшей палубе около трубы. Они вздрагивали от стужи, посиневшие, с одеревеневшими пальцами, окачиваемые брызгами, покрывающими буршлаты ледяною корой.
   Был пятый час утра, когда капитан решился.
   Придерживаясь за поручни, чтобы не быть снесенным в море, капитан подошел к штурвалу, помещенному в маленькой рубке, и приказал Антону:
   – Лево на борт!
   И, выйдя из рубки, он смотрел, как покатил нос вправо, и… и… вдруг… закрыл глаза, опять их открыл и секунду-другую ждал гибели…
   Правый борт кренился все ниже и ниже, все ближе и ближе к волнам. Они уже вливались и покрывали словно смертным покровом…
   И все матросы, охваченные ужасом, подбежали к трубе и… замерли, потрясенные.
   Ни один не крикнул… не молил…
   Только мещанин из Новороссийска выл и молился, каялся в грехах и обещал не грешить, если бог смилуется и спасет…
   Эти несколько мгновений предсмертного страха казались бесконечно долгими.
   И вдруг вздох облегчения вырвался из десятка грудей…
   Борт поднялся… Волны отхлынули… И, сделавши оборот, пароход выпрямился и раскачивался уже не боковой качкой, а килевой.
   Всем казалось, что положение стало лучше.
   И Никифору Андреевичу показалось, что пароход безопаснее. Надежда закралась в изнывшую душу. Капитан вызвал старшего помощника подсменить, бросился в каюту, чтобы немного согреться. Перед этим он велел матросам очищать пароход от льда посменно.
   Боже, какое физическое наслаждение тепла испытал Никифор Андреевич в каюте! И с каким удовольствием он выпил стакан горячего чая с коньяком… И с какою надеждой он думал, что шторм хоть немного стихнет!
   Но к ночи надежды почти не было. Отчаяние уже овладевало капитаном.
   Еще бы!
   Бугшприт представлял собою уже гору льда. То же было и с кормой. И пароход заметно сел ниже… Нос все тяжелее взлетал из воды…
   Но Никифор Андреевич, несмотря на отчаяние, не потерял еще упорства в борьбе.
   И, озаренный счастливой мыслью, всегда трусивший начальства, Никифор Андреевич теперь не подумал его бояться, когда приказал старшему помощнику выбросить за борт часть груза…
   В эту минуту из-за стремительно несущейся к югу черной зловещей тучи вдруг обнажился полный месяц, красивый и бледный, ливший мягкий и серебристый трепетный полусвет.
   Бесстрастно и холодно глядел он сверху и на гудевшее море, и на этот, словно бы заблудившийся, маленький пароход, судорожно метавшийся в качке, изнемогавший под ударами бешено нападавших громад-волн, и на эту маленькую кучку испуганных и иззябших от пронизывающей стужи людей, напрасно работающих, чтобы освободить пароход от нарастающего льда.
   Глядел месяц и на Никифора Андреевича, казалось, замерзшего в своей неподвижной позе, и на искаженное от панического ужаса и жалко-страдальческое лицо, с вздрагивающими челюстями, старшего помощника, который глядел на капитана бессмысленными, выкаченными и неподвижными глазами.
   Убитым голосом помощник спросил:
   – Выбросить груз?
   – Десять тысяч пудов! Поняли? – крикнул капитан.
   – Есть! – уныло ответил Иван Иванович.
   – А сию минуту отдать якорь, а то и два! – резко и повелительно кричал Никифор Андреевич.
   – Есть! – отвечал оцепеневший от страха старший помощник, казалось, не понимавший цели этих приказаний.
   “Гибель неизбежна! О, господи!” – думал Иван Иванович и воскликнул:
   – Стоит ли бросать груз, Никифор Андреевич?
   И, чуть не рыдая, вдруг разразился жалобными упреками:
   – Зачем в Ялте не остались? Зачем? Пароход мог разбиться в щепы об мол, но мы были бы живы. А теперь – смерть. Зачем пошли на погибель? Ведь у вас семья… у меня – невеста… Все хотят жить!.. И вы виноваты… вы!..
   – Якорь! Груз за борт! Вы обезумели от страха? Как вам не стыдно! Мы отстоим пароход! – громовым голосом крикнул Никифор Андреевич, разгневанный, что помощник не верит тому, во что он хочет верить.
   Этот бешеный окрик капитана задел самолюбие старшего помощника, и в то же мгновение проблеск надежды на жизнь вспыхнул в его сердце.
   И он, приободренный, бросился с мостика исполнять приказания, которые казались теперь малодушному молодому брюнету необыкновенно значительными.
   А у капитана, напротив, прежней надежды уже не было.
   – Стоп машина! – крикнул Никифор Андреевич.
   Якорь упал на глубине двадцати сажен.
   “Баклан” остановился, вздрогнул всеми своими членами и бросился к ветру.
   С лихорадочной поспешностью матросы выбрасывали за борт груз.
   Облегченный, пароход приподнялся над водой. Надежда снова воскресла в людях.


   Но недолго надеялись моряки.
   О, что за бесконечно длинная была эта ужасная ночь на Черном море!
   Шторм, казалось, ревел “вовсю” и дошел до своего апогея. Мороз захватывал дыхание.
   Непрерывающийся гул моря и вой ветра, потрясающий мачты и проносившийся то стоном, то визгом по мачтам, трубе и бортам, и эти тяжелые, ледяные и освирепевшие волны в такой жуткой близости наводили ужас на несчастных моряков, не испытавших еще такого жестокого шторма. Смерть смотрела в глаза, беспощадно близкая.
   Пароход метался, как в бешенстве агонии. Он, точно в судорогах, вздрагивал на цепи. Она то натягивалась, как струна, то “сдавала”. И тогда “Баклан” подбрасывало, и он стонал и скрипел, вздрагивая на своей привязи.
   Часы тянулись без конца. И каждая минута этих долгих часов говорила о смерти.
   Матросы и два черкеса-пассажира скалывали топорами и ломами лед, стоя по колени в ледяной воде, привязанные концами, чтобы не быть смытыми в море. А лед все выше и выше поднимался над носом.
   Вместо короткого бугшприта и носа белела бесформенная уродливая глыба.
   Выдерживать на такой стуже больше нескольких минут было невозможно. Почти у всех были отморожены лица, ноги и руки. Смутная надежда заставляла людей переносить муки и скалывать лед. Но скоро они бросили работу и прижимались к горячей трубе. Но обмороженные люди не чувствовали жара.
   И сонная апатия охватила этих мучеников.
   “Заснуть! Заснуть!”
   Погревшись несколько минут в каюте, Никифор Андреевич был с матросами и работал с ними. Он приказывал, просил, умолял изнемогших людей не спать и взять топоры и ломы, и, сам потерявший надежду, обнадеживал, что шторм стихнет и пароход отстоится.
   И многие не слушали.
   “Зачем?” – угрюмо говорили матросы и шли вниз…
   Только Антон и два младшие помощника капитана, обмороженные, все-таки с каким-то остервенением отчаяния, уже едва владея руками, продолжали работать.
   Но и они понимали, что работают напрасно. Что могут они сделать?
   Антон все-таки напрягал все свои молодые силы.
   Ведь ему так хотелось жить и так много обещала жизнь вместе с Матрешей!
   И Антон в бешенстве рубил лед топором, пока не обессилел и тут же упал, готовый заснуть.
   Никифор Андреевич немедленно велел отнести его на кубрик.
   Там Антон бросился в койку. Он не чувствовал боли отмороженных ног и, внезапно охваченный равнодушием ко всему – даже к смерти, заснул как убитый.
   Никто более не работал. Никто уж не надеялся. Всякий думал только о тепле и о сне.
   И, добравшись до тепла, многие молились и плакали.
   Никифор Андреевич дремал в своей каюте на мостике тревожной, прерывистой дремотой. Каждую минуту он в ужасе просыпался, вскакивал и выбегал.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4

Поделиться ссылкой на выделенное