Константин Станюкович.

Ледяной шторм

(страница 2 из 4)

скачать книгу бесплатно

   И в то же время почувствовал, что сердце упало и по спине забегали мурашки… И он прибавил:
   – Я не каркаю… Я только хотел…
   – Все равно, идти надо. Первый свисток! – повелительно и резко перебил Никифор Андреевич, отводя глаза.
   – Есть! – ответил в отваге отчаяния пригожий помощник.
   И, бросив на “обезумевшего” капитана, не внимавшего резонов и внезапно “окрысившегося”, жалко-испуганный и укоряющий взгляд своих бархатных и нагло-ласковых черных глаз южанина, – торопливо пошел на мостик.
   Через несколько секунд, заглушая вой ветра и гул прибоя, прогудели пары короткого свистка.
   Три палубные пассажира – один в лисьем шубе-пальто, пожилой, рыжий лавочник из Новороссийска, с плутоватыми раскосыми глазами, и два чеченца в бурках, из Туапсе, с мужественными, правильными, точно выточенными, худощавыми и глупыми молодыми лицами – примостившись на своих настилках у горячей трубы, посматривали то на капитана, то на матросов.
   И лавочник, торопившийся домой, чтобы получить с кого-то в срок деньги и по алчности не решившийся, несмотря на страх, остановиться в Ялте до следующего парохода, хотя и смертельно боявшийся воды, – закусывал воблу и ситник, пока не качает, и, бледный, испуганно прислушивался к шуму моря и крестился. А чеченцы ели хлеб и овечий сыр и дрожали под своими бурками, покорные аллаху.
   Вид капитана и матросов не наводил уныния и обнадеживал.
   И лавочник говорил черкесам:
   – Понимай, чиркес… Ежели пароход уходит, значит, секим-башки нам не будет! И капитан знает.
   Черкесы слушают, едва понимают и безмолвствуют с видом фаталистов, ожидающих своей участи.
   Матросы после свистка стали напряженнее и угрюмее. О том, что впереди, не разговаривали. Каждый про себя думал, что матросская жизнь каторжная и что в море жутко. Того и гляди, не увидишь берега.
   Художник, окончив два эскиза, взглянул на море и, обращаясь к молодой девушке, словно бы в экстазе воскликнул:
   – Какая грозная красота!.. И как хорош прибой!
   “Что за скотина!” – подумал пригожий студент и возбужденно и сердито произнес:
   – Какой опасности подвергаются матросы!.. В ней красоты мало!
   И красивая барышня посмотрела на пароход и догадалась, что едущим на пароходе не до красот природы.
   – Бедные! – застенчиво промолвила барышня, обращаясь к студенту и словно бы извиняясь, что она, восхищаясь морем, забыла о людях.
   И в эти минуты среди любопытных из серой публики раздавались восклицания, полные сочувствия и сожаления к морякам:
   – Отчаянный капитан!
   – И буря-то страсть!
   – Небось, не боится идти!
   – Как-то дойдет пароход.
   – Матросикам-то как… Замерзнут!
   – Вызволил бы их Николай-угодник!
   – Спаси их господь! Не сделай сирот!
   И кто-то истово перекрестился.
   Капитан услышал эти замечания и опять вспомнил о своих.
   “И какого черта я не остался в Севастополе!” – снова упрекнул себя Никифор Андреевич, скрываясь в рубку.
   Он приказал буфетчику подать чаю и коньяк и, оставшись один, без свидетелей, Никифор Андреевич не выглядел решительным.
   Но мысль о том, что остаться бы в Ялте и спастись, рискуя разбить пароход, даже не пришла ему в голову.


   Как только “Баклан”, прогудев о приходе, ошвартовался у мола, Антон Жученко, чернявый и курчавый молодой матрос с бесшабашно-смелым и жизнерадостным пригожим лицом, то и дело прибегал на корму и взволнованно и жадно вглядывался в начало мола, поджидая кого-то.
   Он не обращал внимания ни на завывающее море, ни на ледяной ветер, трепавший его шелковистую бородку и кудрявые волосы, выбивавшиеся из-под матросской нахлобученной шапки, и, казалось, в своем не особенно теплом буршлате, застегнутом наглухо, не чувствовал резкого холода.
   Словно прикованный, весь нетерпение и ожидание, он впивался в каждую женщину, показывавшуюся на повороте с улицы на мол и сколько-нибудь напоминавшую ему издали ту, которую он так возбужденно ждал.
   И его острые, как у ястребка, карие и лукавые глаза вдруг загорались радостным блеском, и взгляд становился нежным, ласкающим и влюбленным.
Ему виделось, что спешит его желанная, любимая…
   Это она, Матреша… Невысокая, аккуратная, такая франтоватая…
   Но еще минута, и матрос увидал не ту, которую ждал.
   “И что за рыло!” – мысленно досадовал Антон.
   Его лицо, быстро меняющее выражение, уже омрачилось. И, подавленный и тоскливый, Антон снова взглядывал в показывавшиеся женские фигуры и, не узнав Матрены, начинал волноваться и злиться.
   Прошло полчаса. Время казалось бесконечным.
   Прогудел долгий свисток и за ним короткий первый.
   Антон был в отчаянии. В следующее мгновение, взбешенный и ревнивый, он уже питал злые обвинения против Матреши и мысленно повторял:
   – Подлая!.. Шельма!
   Антон уже решил, что из-за такой “подлянки” не стоит убиваться. Ну ее, сволочь, к черту. Наплевать! При первой же встрече искровянит ее обманную рожу.
   Однако не отходил от кормы.
   Антону делалось обиднее и оскорбительнее.
   Он был привержен до дурости, сохранял закон, был ласков, не пьянствовал, не ругал и – дурак, как есть дурак – не бил, как бы следовало, чтобы понимала. Он в бурю уйдет, а ей все равно… Видно, опять зашилохвостила…
   – Бесстыжая обманщица!.. – прибавил он вслух.
   И Антону нестерпимо захотелось видеть сейчас, сию минуту эту “подлую”, чтобы все обнаружить. Он покажет себя, как обманывать… Покажет, и потом пусть убирается навек.
   Матросу казалась теперь секунда целой вечностью. Он загорелся и, словно бешеный, сбежал с парохода и бросился к агентству.
   Два пожилые носильщика-армяне сидели у стены, притулившись за ветром.
   – Братцы!.. Спешка!.. Кто съездит духом в город?
   Оба равнодушно подняли большие, влажные и ленивые глаза на нетерпеливого матроса и спрятали в гарусные шарфы, намотанные на шее, свои большие, сизые, мясистые носы.
   Ни один даже не ответил.
   – Идолы! Не даром. Заплачу!
   – Дежурный. Нельзя! – ответил один.
   – И мне нельзя! – промолвил другой. – А ты не барин, не ругайся! – обидчиво прибавил он.
   – Целковый дам!
   – А куда? – вдруг разом спросили оба носильщика, несколько оживляясь.
   – В Виноградную.
   – Мороз-то какой. Хо-хо-хо! А тебе какая такая спешка? – спросил более добродушный и любопытный носильщик.
   – Дать знать женке, чтобы явилась. Наживешь карбованец, армяшка!
   – Не подходит. А ты вот мальчика пошли, сродственник, племянник. Умный, все справит. Наумка!..
   Подошел черномазый, черноглазый и носатый мальчик.
   Антон облегченно вздохнул и торопливо заговорил:
   – Живо, Наумка! Бери первого извозчика и жарь в Виноградную, дом Кукораки… Знаешь?
   Мальчик утвердительно кивнул.
   – В доме меблированные комнаты барышни Айканихи… Не забудешь?
   – Знаю Айканиху.
   – У нее в горничной Матрена. Пусть в один секунд сюда на извозчике с тобой… Мол, матрос Антон наказал, чтобы беспременно. “Баклан”, скажи, в “рейц” отходит… Шторм! Понял?
   – Все поняли! – хитро улыбаясь, ответил Наумка.
   – Вали, Наумка! – кинул Антон, подавая мальчику деньги на извозчика. – Постараешься, целковый!
   – А если пароход уйдет? – вкрадчиво спросил Наумка.
   Оба носильщика хихикнули.
   – Беги же! Да лётом! Отдам дяде! – грозно закричал Антон.
   И маленький Наумка, словно бы жеребчик, получивший внезапно плеть, помчался со всех ног.
   – Наумка молодца… Исправно сполнит. Он – башка, даром что мал! – любовно сказал носильщик, восхищенный предусмотрительностью племянника, и подумал, что следует с Наумки получить “могарыч”.
   Но матрос не уходил и волновался.
   – Будь спокоен, Наумка не обманет – возьмет извозчика! – прибавил Наумкин дядя.
   – То-то не обманет… А уж и шельмоватый Наумка!
   – Понятливый. И привезет твою супружницу. Только отпустила бы Айканиха. Строгая барышня… уксусная! – протянул армянин.
   – Знаю, что уксусная и зудит. Однако не посмеет… И Матрешка не овца… Отчекрыжит… Бойкая на язык!
   В эту минуту мальчик сел в коляску, въезжавшую на мол, и скрылся.
   – Спасибо, братцы!
   С этими словами Антон побежал на пароход.
   Снова прислонившись к борту кормы, он впился вперед на мол и, взволнованный и вздрагивающий, будто в лихорадке, повторял:
   – И что за сволочь Матрешка!
   И в голосе его невольно дрожала нотка любви.
   Прогудел второй звонок. Лебедка еще работала, принимая бочки. Сердце Антона усиленно забилось.
   И им овладела лишь одна мысль:
   “Успеет ли приехать эта подлая Матрешка?”


   “Айканиха”, как вульгарно и неподходяще называли носильщики и Антон фамилию Ады Борисовны, да еще считали ее “уксусной”, – была тонкая и деликатного обращения девица, точный возраст которой никто в точности не знал, но во всяком случае предполагали, что Аде Борисовне от тридцати до сорока.
   Белобрысая, с щурящимися, маленькими, близорукими, порой мечтательными глазами, с мелкими кудряшками у лба, высокая и худая, как спичка, благоухающая chipr'ом и втайне влюбчивая, Ада Борисовна, благодаря изяществу сдержанных манер, пышным складкам на лифе, выхоленным рукам в кольцах и кое-каким секретам нежности кожи лица, казалась близоруким мужчинам еще недурной, особенно под густой вуалеткой и без солнечного или лунного освещения на берегу моря.
   Иметь пансион, как считала Ада Борисовна приличнее называть свои меблированные комнаты в двухэтажном доме, она не считала “компроментантным” занятием хотя бы для образованной девушки из порядочного общества и генеральской дочери, жаждавшей самостоятельности и какого-нибудь дела. Вдобавок пансион, вполне приличный и семейный, дает не только полезную деятельность, но вместе с тем и хороший доход во время сезона, когда порядочные приезжие ошалевают от серьезных цен, произносимых с любезной улыбкой изящно одетой, благоухающей и корректной Адой Борисовной.
   Хоть Ада Борисовна и влюбчива, но это не мешает ей быть деловитой и аккуратной хозяйкой, понимающей значение сезона и несоответственных цен за комнаты. Она необыкновенно заботлива о своих жильцах, особенно зимой, когда приезжих так мало и пустующих комнат так много. Она умеет примирять беспокойных и нервных жильцов с кое-какими неудобствами, вроде холода в комнатах, щелей в рамах и слишком маленьких порций за завтраками и обедами, – бесконечной внимательностью, знанием трех языков и научно доказанных фактов о пользе для здоровья прохладного воздуха в комнатах и домашнего простого и свежего обеда без излишества. И, в подтверждение своих теоретических сообщений, Ада Борисовна рассказывала, как быстро поправлялись жившие в ее пансионе прошлой зимой князь Булатовский, известный писатель Ракушкин и один молодой офицер фон-Дорф.
   Участливая к своим жильцам, что сказывалось и в ласковом взгляде маленьких глаз и в мягком сопрано, иногда доходящем до тремоло [5 - Тремоло (муз.) – очень быстрое повторение одного или чередования нескольких звуков.], Ада Борисовна или заходила к жильцам, или приглашала в свою уютную и хорошо убранную гостиную со множеством фотографий прежних жилиц и жильцов с более или менее известными фамилиями. И, чтобы сколько-нибудь развлечь тоскующих на чужбине по семейной обстановке, хозяйка не без увлечения и мастерства беседовала о разных темах, дипломатически приноравливаясь к взглядам гостьи или гостя.
   Ада Борисовна болтала о литературе, о политике, о своем знатном происхождении, о дороговизне в Ялте провизии, о задачах жизни, и, случалось, не без патетических ноток рассказывала об одиночестве непонятых душ. В интимной беседе с какой-нибудь понимающей собеседницей Ада Борисовна рассказывала, разумеется, в третьем лице, об одном романе, испортившем жизнь. Она любила. Он представлялся, что любит, но вскоре обнаружилось, что он хотел жениться из-за низменных целей – из-за приданого и протекции отца. И она отказала и с тех пор уже никогда не любила… Знала Ада Борисовна и много пикантных романов приезжавших в Ялту дам. Осторожно, не называя имен героинь, Ада Борисовна рассказывала о наивной простоте завязок этих романов, брезгливо удивляясь, что можно увлекаться такими героями, как татары-проводники. И не без негодования прибавляла, что им “бог знает за что” московские купчихи и даже генеральши платили шальные деньги. Вообразите?
   Зимой, ради экономии, Ада Борисовна держала только одну горничную, Матрешу, которая живет в пансионе уже пять лет и, расторопная и знающая свое дело, должна была, по мнению Ады Борисовны, одна справляться, хотя ей, конечно, трудно везде поспевать.
   Но зато Ада Борисовна давала Матрене соответствующие инструкции о том, в каких номерах следует быть исправнее и к кому внимательнее, имея в виду характер и положение жильцов, размер их платы и время возможного пребывания в пансионе.
   Стараться в остальных номерах, о которых не сообщалось особенных инструкций, предоставлялось самой Матреше, чтобы не было неудовольствий со стороны жильцов.
   Ада Борисовна, разумеется, не могла не дорожить расторопной, ловкой и приличной горничной, хотя и считала ее “продувной бестией” и не без тайной зависти злобствовала на Матрешу за то, что она особенно нравится жильцам.
   Как ни возмущала Аду Борисовну безнравственность Матреши, тем не менее практическая сметка хозяйки пересиливала зависть и невольную брезгливость добродетельной поневоле, увядавшей девицы. И она не преследовала Матрешу за флирт, хорошо понимая, что жильцы более привязываются к пансиону, не поднимают историй из-за каких-нибудь пустяков и как-то становятся веселее, когда видят в комнате внимательную и услужливую горничную. Тем более терпела, что Матреша настолько была сообразительна, дорожила местом и знала строгие правила барышни, что не допускала “гадостей”, которые могли бы испортить репутацию ее пансиона.
   К тому же Матреша год тому назад вышла замуж и, конечно, должна вести себя осторожнее. Ведь любит же она этого влюбленного Антона. Недаром же она, не послушав добрых советов Ады Борисовны, сделала глупость – вышла замуж за грубого, без гроша матроса и тем огорчила ее. Хоть Матреша и обещала остаться, но ведь, того и гляди, уйдет и оставит без опытной и привычной горничной хозяйку, которой была обязана и своим положением и деньжонками.
   “Неблагодарные!” – думала Ада Борисовна.


   Матреша была хорошо сложенная, ослепительно-белая, рыжеволосая блондинка, лет двадцати пяти-шести на вид, небольшого роста, крепкая, свежая, дышавшая здоровьем, с приветливым и сдержанно-лукавым взглядом быстрых и смышленых глаз, умевших, казалось, говорить красноречивее слов, с слегка вздернутым носом, пышными губами и черной родинкой на щеке, придающей пикантность миловидному и кокетливо-задорному лицу Матреши.
   Щеголевато приодетая, в белом фартуке и в высоком французском чепце, опрятная, вежливая без угодливости, Матреша в одиннадцатом часу убирала третий номер, особенно рекомендованный барышней. Матреша старательно и усердно вытирала каждый день со всех вещей пыль, после того, как подметала пол, и убирала постель в маленькой соседней спальне, потом прибирала письменный стол, складывала к месту газеты и быстро являлась на электрический звонок жильца.
   Он, требовательный, мелочной, страдавший болезнью печени, платил за свои две комнаты дороже, чем другие, чтобы только пользоваться особенным вниманием и быстрым исполнением своих законных просьб, как внушительно говорил “№ 3”, отучневший петербургский чиновник второй молодости, приехавший в Ялту для отдыха от неимоверно долгого сиденья в департаменте и не терявший еще надежды на возвращение сил первой молодости.
   “№ 3” жил уже более месяца и, видимо довольный, заплатил Матреше пять рублей за месяц услуг. Он напускал серьезный вид, когда Матреша приходила убирать и подавала самовары, завтраки и обеды, хотя из-под густых седых бровей незаметно бросал на Матрешу загоравшиеся глупые взгляды и снова отводил глаза и делался серьезнее, не решаясь на авантюру, о которой втайне мечтал. Аккуратный, он часто прикидывал, во что обошлась бы авантюра, если бы эта “штучка” согласилась хотя бы на флирт и, главное, не болтала бы об этом, чтобы не скомпрометировать репутации солидного, видного чиновника в генеральском звании.
   Однако сегодня, когда Матреша окончила уборку и хотела было уходить из комнаты, жилец внезапно проговорил серьезным тоном:
   – А сегодня прохладно у вас, Матреша… А?..
   – Сильный ветер, барин.
   – Какой?..
   – Норд-ост…
   – Вы, Матреша, говорите, норд-ост?..
   И, внезапно понижая голос, прибавил:
   – А вы не озябли, Матреша?..
   – Мне не холодно! – улыбнулась Матреша.
   – И вечером не холодно?.. А?.. Вечером холоднее… Или у вас горячая кровь, Матреша…
   – Я молодая, барин… Оттого и кровь горячая…
   И Матреша кокетливо и вызывающе повела глаза на жильца “второй молодости”.
   Старик осоловел и шепнул:
   – А ведь вы прехорошенькая, Матреша.
   – Будто?..
   – Право, очень хорошенькая… Где ваш муж?..
   – В разлуке!.. Он матрос…
   – У такой милой Матреши и матрос?.. Удивительно! И скучно по муже?
   – Как по муже не скучать…
   – А знаете ли что, Матреша?..
   – Что, барин?..
   – Только между нами…
   – Я не болтушка, будьте спокойны…
   – Вы мне очень нравитесь, Матреша… И вот вам позвольте подарить золотой…
   С этими словами жилец подошел к Матреше и подал пять рублей.
   – За что?
   – А за вашу красоту… И постоянно рад вам давать по стольку, если… если… позволите вас поцеловать… В этом… ээ… ээ… право, Матреша, ничего дурного! – прибавил жилец.
   Торопливо и почти что с серьезным деловитым видом Матрена сунула золотой в карман юбки и подставила свою белую, упругую щеку.
   Не глядя на раскрасневшееся, млевшее лицо жильца второй молодости, который припал к шее носом, Матрена с брезгливым чувством ощущала слюнявые губы я поцелуи, которых столько продавала во время сезона с таким же деловитым равнодушием. И, прислушиваясь к двери, Матреша, привыкшая к курортным нравам, думала:
   “Никакой тут мерзости нет. Здесь барыни еще хуже. Меня не убудет от этих поцелуев блудливого старика. А между тем лишние деньги пригодятся для дома: для меня и Антоши”.
   Через две-три минуты она уже решила, что за пять рублей уплата произведена, и, оттолкнув осоловелого старика, шепнула:
   – Будет! Еще барыня войдет… Каково?
   Старик испуганно отошел к столу и, присаживаясь, пролепетал сдавленным голосом:
   – Милая… Обворожительная! Если б вы знали, как я вас… люблю!
   – Знаю!.. – насмешливо промолвила Матреша.
   – Так заходите вечером… на четверть часа… Придете?
   – Может быть! – неопределенно засмеялась Матреша.
   – Я снова подарю золотой…
   – Но только помните уговор; кроме поцелуев, как сейчас, ничего!..
   – И флирт с вами наслаждение, Матреша… О, какая вы милая, Матреша!..
   “И какой ты противный!” – подумала Матреша, улыбаясь глазами.
   В эту минуту в двери тихо постучали.
   Матрена уже сметала книги с этажерки пуховкой, как ни в чем не бывало, а жилец хриплым голосом разрешил войти и успокоился, что в дверях стояла толстая, пожилая кухарка. Извинившись, что осмелилась побеспокоить генерала, она сказала, что зовут Матрешу.
   – Мальчик какой-то ждет тебя в кухне! – шепнула в коридоре кухарка.
   Обе спустились в кухню. Наумка торопливо доложил Матреше о своем поручении и что извозчик ждет. Пароход скоро уходит. Уж второй свисток.
   Матреша обрадовалась, почему-то смутилась, бегом вернулась наверх и нетерпеливо постучала в комнату Ады Борисовны.
   И, впущенная, возбужденно и почтительно проговорила:
   – Позвольте на полчаса отлучиться, барышня!
   – Это зачем? – с неудовольствием спросила хозяйка, подозрительно взглядывая на взволнованное лицо Матреши.
   – Антон прислал за мной. “Баклан” уходит. И какая буря, барышня! – прибавила тревожно Матреша.
   – Твой матрос мог бы сам забежать… И что матросам буря… А ты дома нужна.
   – Антону, значит, нельзя.
   – И тебе нельзя… Скажите, пожалуйста, что за проводы!
   “Экая злюка и бессердечная!” – подумала Матреша.
   Оскорбленная, возбужденно возвышая голос, Матреша проговорила:
   – Кажется, без необходимости утром не прошусь, барышня. Ровно каторжная у вас работаю… Не зудите, барышня, и отпустите, а не то и без спросу уеду…
   – Не будь дерзкая, Матреша!.. Номера третий и пятый убраны?
   – Убраны.
   – Уезжай и скорей возвращайся!.. И что у нас за прислуга! – вздохнула Ада Борисовна.
   Но Матреша этих слов, верно, не слыхала. Она была уже в своей маленькой комнате в первом этаже, против комнаты Ады Борисовны, торопливо обвязала шею голубой лентой, надела теплое пальто с барашком на воротнике, новую шляпку, переложила из кармана золотой, только что полученный от жильца № 3, в портмоне, и выбежала на улицу.
   Через минуту она с Наумкой ехала на мол.
   Чем ближе подъезжала коляска к молу, тем ужаснее казалась буря.
   И Матреша чувствовала себя виноватой перед Антоном, что он все еще матросом и должен идти в такую бурю.
   “Могла бы уже с ним не разлучаться. Деньги-то прикоплены”, – думала Матреша и взволнованно повторяла:
   – Ради бога, поскорее, извозчик! Поскорей, голубчик!


   Едва сдерживая безумную радость, охватившую Антона, когда он увидал коляску, в которой сидела Матреша, казалось, еще красивее и франтоватее, – он уж и не подумал больше о том, чтобы “показать себя” Матреше и искровянить ее “обманную рожу”.
   Но, словно бы стыдясь показать, как он обрадовался и как он ее любит, Антон встретил Матрешу, когда она взбежала на пароход, не особенно горячо и, напуская на себя беззаботный вид, пожал руку и проговорил:
   – Однако и поздно, Матреша… Полагал, и не приедешь…
   – Не знала, что пришел… Письмо бы послал…
   – Послал…
   – Не получила, Антоша, честное слово!..
   Антон отдал рубль Наумке и повел Матрешу вниз, в матросскую каюту.
   – Небось, торопилась?..
   – Еще бы!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4

Поделиться ссылкой на выделенное