Константин Станюкович.

Севастопольский мальчик

(страница 12 из 15)

скачать книгу бесплатно

   В первый же рейс Бугай и Маркушка сходили на большую насыпь над общей могилой, постояли несколько минут, истово крестились и становились на колени. И мальчик, значительно облегченный от исполненного им долга, и Бугай, посетивший могилу бывшего приятеля, поручившего сына, и снова пообещавший в мысленных словах беречь мальчика, – оба торопливо и, казалось, спокойнее вернулись на шлюпку и, забравши пассажиров, повезли их в Севастополь.
   – А милосердная придет? – спросил под вечер Бугай.
   – Беспременно придет. Обещалась! – уверенно и доверчиво отвечал Маркушка.
   – Как только ей оторваться от дела… Работает, добрая душа, до отвала…
   – Переведут госпиталь к Графской, и сам к ней сбегаю.
   – Она ведь все знает… И скажет, где достать книжку! – заметил Бугай.
   И действительно, сестра милосердия, не забывшая понравившегося ей Маркушку, через три дня, часу в восьмом утра, пришла на пристань и окликнула своих друзей.



   – Небось пришла! – шепнул, полный горделивого чувства своей правоты, Маркушка, подталкивая Бугая.
   И оба, при виде сестры милосердия, встали на своем ялике и сняли шапки.
   – Вот и пришла проведать маленького рулевого. Здравствуй, Маркушка! Здравствуй, Бугай… Мы ведь соседи… Вчера перебрались в морское собрание! – говорила сестра спокойно, тихо и тем грудным мягким голосом, который звучал проникновенной, охватывающей душу сердечностью.
   Но особенно ласковы были глубокие глаза, большие, лучистые и грустные. Они точно светились особенным тихим внутренним светом, исходящим из них, и эти глаза делали поблекшее, усталое и худое продолговатое лицо в белом коленкоровом форменном капоре сестры милосердия необыкновенно чарующим своей прелестью высшей духовной красоты.
   В Севастополе не знали, кто она и откуда.
   Об этом сестра милосердия не рассказывала.
   Знали и благословляли раненые только «милосердную» Ольгу.
   Одному Нахимову, к которому она явилась вскоре после первой бомбардировки с просьбой разрешить ей ходить за ранеными, приезжая должна была сообщить, что она княжна Ольга Владимировна Заречная, и пояснить, что дочь того известного богача и опального сановника Заречного, который живет теперь за границей.
   И княжна попросила Нахимова оставить в секрете об ее звании.
   – Пусть для всех я буду сестра Ольга и, если нужно, просто Заречная!
   Нахимов, сам не знавший и не терпевший тщеславия, молча, но с особым уважением пожал руку княжне, добровольно приехавшей в Севастополь на тяжелый подвиг, и, разумеется, исполнил обе ее просьбы.
   – А я знал, барыня, что вы придете! – возбужденно-радостно воскликнул Маркушка.
   – А почему, Маркуша?
   – Обещали… И вы…
   Маркушка внезапно оборвал речь.
   – Что ж замолчал?..
Ну, какая по-твоему? – с вызывающей добротой спросила сестра Ольга.
   И она почувствовала себя в особенно хорошем настроении здесь, на берегу моря, с Маркушкой и Бугаем, неожиданно ставшими близкими, хотя и такими далекими по своему положению, такими грязными и плохо одетыми и такими, казалось ей, мужественными и хорошими.
   – И скажу, коли хотите! – самолюбиво вспыхивая, ответил Маркушка. – Вы не таковская, чтоб объегорить.
   – То есть не исполнить обещания?
   – Ну да… Обыкновенно: объегорить или поддедюлить! – деловито пояснил Маркушка, видимо щеголяя своим уменьем распоряжаться глаголами.
   – Спасибо… Ишь ведь ты какой доверчивый, Маркуша.
   Но эта искренняя хвала Маркушки вдруг, казалось, напомнила сестре милосердия что-нибудь невеселое, потому что она с грустной раздумчивостью промолвила:
   – Не очень-то хвали, Маркуша…
   – Нешто объегориваете?
   – Случалось, и мне приходилось лгать…
   И, снова отдаваясь хорошему настроению, именно благодаря этому жизнерадостному, впечатлительному мальчику, сестра Ольга заботливо проговорила:
   – Да что вы стоите… И без шапок… Еще напечет солнцем. Садитесь и наденьте их.
   Они надели свои измызганные матросские фуражки.
   Но Бугай не садился и сказал, кивнув головой на Маркушку:
   – Очень обнадежен был, что вы придете… Дожидал вас…
   И, спохватившись, прибавил:
   – А я, старый дурак, и не предложил барыне прокатиться… Погода форменная. Может, на Северную угодно, в Голландию [54 - Голландия – бухта и поселок в Севастополе.], а то в Ушакову балку… Пожалуйте, барыня! Со всем удовольствием прокатим и… не требуется платить… Милосердная… Чертенок Маркушка! Проси барыню…
   – Ловко прокатим… Передохнете от своей службы, добрая барыня.
   Как благодарно улыбалось лицо бледной женщины! Как заманчиво было предложение старика яличника, поддержанное симпатичным маленьким рулевым!
   Утро выдалось бесподобное.
   Море так и манило и своей чарующей таинственной красотой затишья, и ласковым шепотом лениво набегающего прибоя, и нежными, как тихие вздохи, ритмическими переливами замлевшей синевы вод.
   Оно дышало бодрящей свежестью и каким-то особым ароматом морской травы. Солнце так нежно грело с бирюзовой и, казалось, улыбающейся выси.
   А утомленной бледной сестре и ее исстрадавшейся из-за людских страданий душе так хочется хоть короткого отдыха, хочется быть хоть чуть-чуть подальше от несмолкаемого грохота орудий и шипенья и свиста бомб и ядер, так до тоски хочется полной грудью надышаться чудным воздухом моря после спертого и смрадного воздуха палаты.
   Но там, в госпитале, страдания. Там люди ждут от нее слова, взгляда, даже мановения участья…
   И сестра говорит:
   – Спасибо, милые… Хотелось бы прокатиться, но не могу… Через четверть часа мне на дежурство… Но как-нибудь я поеду с вами… А ты, Маркуша, отчего меня ждал?.. Или надумал уехать отсюда?.. Только скажи. Я отправлю тебя в приют или в школу…
   Маркушка снова энергично замахал головой.
   – Он, барыня, насчет книжки хотел вас спросить, – осторожно промолвил Бугай. – Он у меня башковатый… Сам по складам умеет… Вот он у меня какой Маркушка… И спасибо вам, барыня, он в задор вошел… Хочет сам выучиться. Так где нам такую книжку достать? А мы деньги заплатим… Сколько потребуется…
   Сестра Ольга обрадовалась.
   – Ай да молодец, Маркуша!..
   – Только достаньте книжку, а я выучусь.
   Сестра обещала через несколько дней достать азбуку и склады и предложила Маркушке заходить к ней на квартиру на четверть часа по утрам. Она ему поможет.
   Но Маркушка деликатно отказался. Он и сам может, и знакомый писарек в случае чего покажет.
   – А забежать – забегу… И на ялике прокатим вас, добрая барыня. Только прикажите.
   Сестра Ольга еще несколько минут проговорила с Маркушкой и его пестуном, узнала, где они живут, обещала заходить на пристань и звала Маркушку к себе.
   – Буду угощать тебя чаем с вареньем.
   Через три дня Ольга Владимировна принесла Маркушке азбуку.
   Он стал заниматься с необыкновенным усердием. Выкрикивал склады и на ялике и дома.


   Наступили холода. Особенно холодны были ночи. Часто дули жестокие норд-осты.
   Неприятельские батареи подвигались все ближе и ближе, и неприятельские траншеи были в очень близком расстоянии от наших.
   Бомбардировка не прерывалась. Защитники умирали и от снарядов и от болезней… Говорили, что Меншикова сменят и на его место назначат Горчакова.
   – Он поправит дело! – говорили многие севастопольцы, которым хотелось верить.
   – Он разобьет французов и прогонит их домой… Не суйся!
   Но пока Меншикова не сменяли, он не воспользовался скверным положением союзников во время холодов поздней осени. Подкрепления еще не прибыли, и войско неприятеля значительно уменьшилось благодаря болезням. Запасы, одежда и помещения их были едва ли лучше наших.
   По словам перебежчиков, положение союзников в это время было такое же тяжкое, как и наше. Жили солдаты в палатках. Бараки еще не были устроены. Равнодушие союзных главнокомандующих к нуждам армии, пожалуй, походило на равнодушие князя Меншикова.
   «Если крушение армии, – писал корреспондент англичанин в „Times“, – честь страны и положение английского государства должны быть спасены, то необходимо бросить за борт все уважения личной дружбы, официальной щекотливости и придворного прислужничества и поставить во главе управления опытность, дарование, энергию и достоинство даже в самой суровой и грубой их форме. Нет интересов выше общего интереса, потому что с падением последнего все рушится. Итак, нет возможных причин и извинений против немедленной смены начальников, оказавшихся недостойными исполнять обязанности, к которым призвали их протекция, старшинство и ошибочные воззрения. Не стыдно для человека не обладать гением Веллингтона [55 - Веллингтон Артур Уэлсли (1769-1852) – английский реакционный военный и государственный деятель. Английская буржуазная историография безосновательно приписывает ему блестящий талант полководца и политического деятеля.], но со стороны военного министра преступно позволять офицеру, хотя один день, браться за исполнение обязанностей, забвение которых довело великую армию до гибели».
   «В настоящую минуту, – писал другой английский корреспондент, – дождь идет как из ведра, небо черно как чернила, ветер воет над колеблющимися палатками, траншеи превратились в каналы, в палатках вода иногда стоит на целый фут, у наших солдат нет ни теплой, ни непромокаемой одежды, они проводят по двенадцати часов в траншеях, подвержены всем бедствиям зимней кампании; между тем нет, кажется, ни души, которая позаботилась бы об их удобствах, или даже о сохранении их жизни. Самый жалкий нищий, бродящий по лондонским улицам, ведет роскошную жизнь в сравнении с британскими солдатами, которые жертвуют здесь своею жизнью».
   По словам историка «Севастопольской обороны», «с каждым днем лагерь союзников все более и более погружался в грязь; палатки не держались против ветра и дождей. Каждый помышлял о том, как бы выстроить себе пристанище и устроиться в нем удобнее. Но это удалось весьма немногим; большинство же вставало и ложилось посреди грязи, ила и сора и часто не просыпалось, потому что сырость и холод были нестерпимы».
   Не имея теплой одежды и порядочного жилья, союзники к тому же терпели недостаток в пище и топливе. В течение многих дней они довольствовались корабельными сухарями, очень дурною водою и сушеным мясом, но последним в весьма малом количестве. «Исхудалые лица, небритые бороды, всевозможные и всецветные одежды, покрытые недельною грязью, ежедневно возобновляемою, – таков наш вид, столь же жалкий, как и новый», – писал один французский офицер.
   Французы не имели топлива и для согревания употребляли все, что только способно было гореть; корни деревьев, не исключая винограда, и все остатки исчезнувшей растительности шли на дрова, если только попадались под руку.
   Снег для союзников был настоящим бедствием.
   О бедственном положении союзников сообщали и перебежчики, но – главное – корреспонденты, бывшие при неприятельских армиях, и газеты – особенно английские – не стеснялись знакомить публику с правдой, как она ни была ужасна.
   И князь Меншиков знал все это. И в Петербурге благодаря газетам знали об армии союзников едва ли не более, чем о нашей.
   Если Меншиков, потерявший сражение при Евпатории, показал в донесении к государю убитых триста человек, тогда как в действительности их было семьсот семьдесят, то не мудрено, что подчиненные относились к правде еще бесцеремонней, тем более что в те времена она далеко не была удобной.
   Союзники благословляли бездействие нашей армии осенью и зимой, благодаря чему они могли дождаться подкреплений и весны.
   – Наши главнокомандующие умны, – острили французы, – а русские еще умнее!
   В Петербурге нетерпеливо ожидали известий о наступлении.
   – Доложите князю Горчакову, – говорил князь Меншиков, отправляя в южную армию Столыпина, – что я не решаюсь атаковать неприятеля с нашею пехотою, которая получает в год только по два боевых патрона, и с кавалерией, которая после сражения при Полтаве [56 - …с кавалерией, которая после сражения при Полтаве… – В 1709 г. в знаменитой Полтавской битве значительную роль сыграла конница, которой командовал А.Д.Меншиков.] не сделала ни одной порядочной атаки.
   Севастопольцы, не понимавшие поведения нашего главнокомандующего в эти два месяца, едко подсмеивались над ним и его штабом:
   – Два месяца почти совершенное бездействие. По три раза в день набожно смотрят на термометр и молятся норд-осту!
   Матросы, ожидая смерти на своих бастионах, повторяли «выдумку» одного товарища:
   – Хотел, братцы мои, господь наказать за наши беззакония чумой. Однако показалось мало. Дай я вместо чумы накажу Севастополь Менщиком.
   В это время Меншиков всякий намек на возможность атаки считал личным оскорблением и жаловался, что фельдмаршал Паскевич [57 - Паскевич Иван Федорович (1782-1856) – русский военный деятель, реакционер, приближенный Николая I.] чернит его в глазах государя.



   В одно ноябрьское воскресенье погода была отчаянная.
   Норд-ост дышал ледяным дыханием и крепчал. К концу дня он ревел.
   Ревела и бухта.
   Волны поднимались в каком-то бешенстве и яростно разбивались одна о другую. Седые гребни рассыпались алмазной пылью. Ее подхватывал ветер, и бушующая бухта была подернута точно мглой.
   Нечего и говорить, что ялики не могли ходить. Яличники вытащили свои шлюпки на берег и разошлись по домам.
   Бугай и Маркушка, оба в полушубках, с обмотанными шарфами шеями, все-таки очень зазябли на ледяном ветре. Особенно холодно было ногам. Они быстро направились домой и скоро вошли в свою маленькую комнату в домишке близ рынка, против Артиллерийской бухты. Домишко этот принадлежал солдатке Бондаренко, жене крепостного артиллериста, служившего на одном из приморских фортов.
   В комнате было тепло. Солдатка догадалась вытопить печь. Сожители обогревались, испытывая физическое удовольствие тепла.
   – Славно! – воскликнул Маркушка.
   – То-то, брат, тепло!
   «А на баксионах не тепло!» – подумал Бугай, но промолчал.
   Скоро крепкая, приземистая чернявая солдатка, которую Бугай называл «Ивановной», принесла разогретый борщ и кусок баранины и, между прочим, рассказала, что утром совсем близко залетела шальная бомба и убила двух мальчиков.
   Бугай выпил сегодня за ужином более своих обычных двух стаканчиков водки.
   – Праздник и видишь, Маркушка, какая собака – погода! Так чтоб ног не ломило! – проговорил Бугай, словно бы считая нужным объяснить Маркушке свои соображения, заставившие его выпить полштоф. Поднес он два раза по стаканчику Ивановне.
   – С праздником, Ивановна! И будьте здоровы! А борщ и барашек у вас, Ивановна, форменные. Настоящий хохлацкий борщ!
   – На то я и хохлушка. С праздником!
   После ужина напились чаю и зажгли сальную свечку.

   Тогда Маркушка достал из-за пазухи свою довольно захватанную и грязную книжку, подсел к Бугаю и значительно произнес:
   – Хотите послушать книжку, дяденька?
   – Опять заскулишь рцы, мрцы… бра-вра? – промолвил старик, усмехаясь.
   – Я по-настоящему, дяденька…
   – Что ж… Попытай! – недоверчиво сказал Бугай.
   Затягивая слоги и повторяя слова с серьезным видом напряженного и нахмуренного лица, словно бы одолевавшего необыкновенно трудные препятствия, читая по-книжному и несколько монотонно-торжественно, не меняя интонации, Маркушка читал крошечный рассказик о великодушном льве.
   Бугай, казалось, не верил ушам.
   Он пришел в восторженное изумление. Несомненно, Маркушка читал по книжке про льва. Маркушка являлся в глазах Бугая более необыкновенным мальчиком, чем лев, про которого так же напряженно слушал, как напряженно Маркушка читал.
   Когда Маркушка наконец кончил и поднял глаза на старика, ожидая его приговора, Бугай глядел на мальчика точно на героя, свершившего нечто необыкновенное.
   Словно бы еще не освободившийся от чар Маркушки и, пожалуй, отчасти и от чар полштофа, почти умиленный, Бугай в первую минуту, казалось, не находил слов.
   И наконец воскликнул:
   – Ну и башка. До чего дошел!
   – И все можно понять, дяденька? – необыкновенно довольный, спросил Маркушка.
   – Чего еще лучше?.. Слушать лестно.
   – Так я, дяденька, непременно буду вам читать в книжку…
   – Спасибо, мой умник… Но только не тяжело ли читать по книжке? Может, ушам больно или брюхо, что ли, болит? – участливо осведомился Бугай, заметивший, какие гримасы выделывал Маркушка при чтении.
   Маркушка рассмеялся. Он сказал, что ничего не болит и будет читать дяденьке.
   Бугай уж не сомневался, что такому башковатому мальчику предстоит большая перемена жизни. Только выучится еще писать да пойдет в обучение – так покажет!.. Хоть в генералы выйдет, ежели захочет по военной части.
   Но пока Бугаю хотелось угостить будущего генерала «детским припасом», как называл старик все сладкое, и выпить еще стаканчик-другой по тому случаю, что Маркушка сам выучился понимать по книжке.
   И Бугай надел полушубок и исчез.
   Минут через десять он уже выложил перед Маркушкой горку миндальных пряников, а перед собой поставил полштоф водки и две рюмки, было убранные.
   В ту же минуту вошла и Ивановна. Бугай ей поднес и спросил:
   – Скажи, Ивановна, видала ты такого башковатого мальчишку, как Маркушка?..
   Ивановна охотно ответила, что не видала.
   И Бугай поднес ей другой стаканчик.
   Скоро Маркушка прикончил пряники. И он и Бугай, оба довольные друг другом, нашли, что пора спать.
   Прошла неделя, и сестра милосердия зашла проведать Маркушку.
   Бугай тотчас же рассказал, что нынче Маркушка обученный и читает ему по книжке.
   – Ну-ка, прочти милосердной.
   Маркушка прочел. Сестра Ольга похвалила мальчика и обещала дать ему новую книжку, прописи и бумаги.
   «Решительно, надо заняться Маркушей!» – думала она, взглядывая на мальчика, и, разумеется, и не думала, что скоро уж ей не придется никем и ничем заниматься.
   Она видимо худела и покашливала. Заметили это Бугай и Маркушка, и оба советовали ей передохнуть.
   – В свое место поехали бы, милосердная! – сказал Бугай.
   – Где ваше место? – спросил Маркушка.
   – Далеко, милый!.. И я никуда не поеду отсюда! – спокойно, решительно ответила она.
   И прибавила:
   – А разве, Маркуша, тебе кажется, что я так больна?
   – Дюже похудали, милая барыня… Вроде как покойная мамка, когда хворь на нее напала.
   – Я не больная… Я поправлюсь! – промолвила сестра и улыбнулась.
   Но в этой ласковой улыбке было что-то бесконечно тоскливое.


   Князь Меншиков болел. Испытывавший и нравственные и физические страдания, он большую часть времени лежал в постели, не мог заниматься делами и никого не принимал к себе.
   Армия была без главнокомандующего.
   Наконец в феврале Меншиков просил о немедленном увольнении его.
   Не выждавши нового, он сдал в один день командование начальнику севастопольского гарнизона генералу барону Сакену [58 - Сакен (точнее Остен-Сакен) Дмитрий Ерофеевич (1790-1881) – во время обороны Севастополя был начальником гарнизона, трусливый и бездарный генерал.] и уехал в Симферополь брать ванны.
   Просьба Меншикова уже была предупреждена.
   До получения ее император Николай, уже больной, за два дня до своей смерти, велел наследнику Александру Николаевичу написать своему любимцу об увольнении, ссылаясь на болезнь главнокомандующего, о которой он не раз доводил до сведения государя через разных лиц, приезжавших с донесениями князя.
   Никакая награда не сопровождала любезного по форме рескрипта [59 - Рескрипт – письмо царя к высокопоставленному лицу.].
   Одновременно по приказанию государя наследник написал князю М.Д.Горчакову о назначении его главнокомандующим крымской армии.


   В первое время многие обрадовались новому главнокомандующему.
   «Он привел с собой свежие войска, – писал один из участников войны, – обширную власть и неограниченные средства, а главное – поднял нравственный дух войск. Все надеялись, что он начнет смелые наступательные действия и сделает блистательный переворот кампании».
   Ввел в такое заблуждение главнокомандующий.
   Сам по характеру далеко не решительный, писавший военному министру, что край истощен и что продовольствие, одежда, госпитали и пути сообщения невозможны, князь Горчаков еще с самого приезда не верил в возможность успеха.
   Но в приказе по армии, между прочим, писал:
   «Самое трудное для вас время миновалось: пути восстановляются, подвозы всякого рода запасов идут безостановочно, и сильные подкрепления, к вам на помощь направленные, сближаются».
   И приказ оканчивался упованием главнокомандующего на то, что «вскоре, с божией помощью, конечный успех увенчает наши усилия и что мы оправдаем ожидания нашего государя и России».
   Прошел месяц, и радость так же скоро исчезла, как и явилась.
   Подходили постепенно и подкрепления, но ежедневная потеря людей на бастионах была так велика, что надо было пополнять гарнизон. Горчаков просил больших подкреплений, но вначале получить их не мог. А неприятель усиливался. После взятия наших передовых редутов, обращенных неприятелем в свои, – бомбардировки наносили сильный вред бастионам, убивали массу защитников и уже обращали Севастополь в развалины.
   Горчаков не раз подумывал оставить Севастополь, но не решался на этот поступок без разрешения, тем более что и по военным законам можно оставить крепость только по отбитии трех штурмов.
   Император Александр Николаевич разрешил только в крайнем случае заключить капитуляцию, но ни в каком случае не соглашаться на сдачу гарнизона.
   «Эта мера крайняя и которую я бы желал избегнуть», – прибавлял в рескрипте государь.
   И Горчаков снова колебался.
   – Видали вы подлость? – спросил однажды Нахимов у одного сослуживца.
   Тот не понимал, о какой подлости говорил Нахимов.
   – Видали ли вы подлость? Разве не видели, что готовят мост через бухту?
   Нахимов не мог допустить мысли об оставлении Севастополя. Он не сомневался, что надо только умереть, защищая его.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Поделиться ссылкой на выделенное