Константин Станюкович.

Женитьба Пинегина

(страница 2 из 5)

скачать книгу бесплатно

   Вообще, Олимпиада Васильевна представляла собой характерный тип чиновничьего мещанства и самого искреннего, бескорыстного раболепия перед знатностью, богатством и перед ходячими правилами приличия. Всю свою жизнь она посвятила заботам об устройстве приличной жизни, с приличной обстановкой. Жить, как живут вполне порядочные люди, было ее идеалом, и на осуществление его она потратила немало ума, энергии и изворотливости. Покойный ее муж, сперва мелкий чиновник, потом получивший хлебное место и дослужившийся до штатского генерала, был всегда под башмаком у Олимпиады Васильевны. Она, так сказать, вдохновляла его, поощряя к разным, не вполне законным действиям постоянными напоминаниями о детях, об их образовании, о будущем положении. И когда он умер, у вдовы осталось небольшое состояние, проценты с которого вместе с пенсией давали возможность Олимпиаде Васильевне жить прилично. Дети были на своих ногах и радовали сердце обожавшей их матери. Старшая дочь сделала недурную партию – вышла замуж за товарища прокурора, младшая – Женечка, только что окончившая гимназию, была хорошенькая, вполне благовоспитанная барышня, которая, конечно, не засидится в девушках; один сын служил чиновником, другой – офицером, и оба были добрые, почтительные сыновья, вполне свои, разделявшие взгляды матери. Один только Саша смущал Олимпиаду Васильевну. Он нигде основательно не устраивался, менял места, «воображал о себе», высказывая резкие, совсем дикие, по мнению Олимпиады Васильевны, взгляды, иронизировал, считая себя умником, и вообще держался особняком от семьи. И семья его считала каким-то «отщепенцем», могущим скомпрометировать фамилию Пинегиных. Олимпиада Васильевна любила его меньше других детей.
   «Те люди как люди, а этот – совсем неладный какой-то… Что толку с его ума, когда денег не может заработать!» – не раз думала мать и молила господа, чтобы он вразумил сына. Однако дипломатическая Олимпиада Васильевна избегала давать сыну советы, тем более что он никогда денег у нее не просил, да, кроме того, она и побаивалась его языка, зная, что в ответ на ее наставления сын иронически усмехнется, а не то и вышутит ее же, старуху. И то случалось, что братьев он в глаза называл пошляками и по нескольким неделям после этого не показывался к матери.
   Одним словом, этот Саша был больным местом Пинегиных и их многочисленных родных.


   – Ах, это вы, братец?.. Даже испугали! – промолвила Олимпиада Васильевна, увидав на пороге комнаты своего брата, отставного полковника Василия Васильевича Козырева, высокого, худощавого старика, с продолговатым, сморщенным лицом, напоминающим лисью мордочку, на котором бегали маленькие и лукавые, точно что-то высматривающие глазки.
   Этот «братец», которого Олимпиада Васильевна не очень таки долюбливала за его коварство и ехидное сплетничество, вошел бесшумно, словно подкравшись. Он вообще имел привычку появляться у родных всегда как-то незаметно и умел все высмотреть и разузнать частью из любопытства, а частью чтобы иметь материал для разговора у родственников, которым можно сообщить что-нибудь новенькое о других.
   – Гулял и зашел проведать тебя, сестра.
Не звонил: думаю, зачем беспокоить, и прошел через кухню, – отвечал полковник тихим, вкрадчивым, тоненьким голоском и троекратно поцеловался с сестрой. – Ну, как живешь? Надеюсь, у вас все благополучно, сестра? – прибавил полковник.
   – Ничего себе, слава богу, братец. Живем себе помаленьку… Да что ж мы здесь?.. Пожалуйте, братец, в гостиную… А вы как поживаете? – с приветливой улыбкой осведомилась Олимпиада Васильевна, выходя вслед за полковником из спальной.
   – И я, родная, помаленьку… Что мне? Гуляю себе больше, пока ноги носят, да милых родных навещаю. Вот вчера у сестры Антонины был…
   Войдя в гостиную, полковник воскликнул:
   – И как же у тебя уютно здесь… прелесть!.. Право, лучше, чем у Антонины… С большим вкусом убрано…
   Олимпиада Васильевна, хотя и знала коварство братца, тем не менее приятно осклабилась.
   – А эта хорошенькая вазочка, видно, новая? Я что-то ее не видал, – продолжал полковник, подходя к столу и разглядывая вазу.
   – Да братец… Катенька недавно подарила…
   – Похвально… Почтительная дочь твоя Катенька… И муж ее славный человек… Я думаю, дорогая? – осведомился полковник.
   – Не могу вам сказать, братец… Вот сюда, в кресло присядьте… Антонина здорова?
   – Слава богу, все там здоровы, – отвечал полковник и после паузы прибавил: – А Леночке новую шубу сделали…
   – Новую? Да у Леночки есть шубка и довольно приличная.
   – Верно, Антонине показалось, что не хороша… Ты ведь знаешь Антонину? И какая, я тебе скажу, сестра, шуба!..
   Олимпиада Васильевна, завидовавшая младшей сестре Антонине, у которой и обстановка была красивая, и лакей был, и дочь говорила по-английски, с живостью спросила:
   – Какая же, братец, шуба?
   – В семьсот рублей, – медленно произнес полковник, глядя с самым невинным видом на сестру.
   – В семьсот рублей! – ахнула Олимпиада Васильевна и на секунду замерла от изумления.
   – При мне деньги платили.
   – И что же, действительно красивая шуба?
   – Шикарная… Знаешь ли, ротонда – кажется, так называется? – ротонда из чернобурых лисичек, легонькая такая. А покрыта темно-зеленым плюшем и с пелеринками… Говорят, мода нынче – пелеринки… Прелестная шубка… Видно, у них лишние деньги-то есть!
   – Откуда у них лишние деньги? – воскликнула волнуясь, Олимпиада Васильевна. – Положим, муж получает шесть тысяч.
   – Семь, сестра…
   – Хоть бы и семь. Так ведь на эти деньги не раскутишься, да еще с их привычками… За одну квартиру полторы тысячи платят… Антонина вечно жалуется, что им не хватает…
   – Значит, заняли. Долги-то у них есть, я знаю, – конфиденциально, понижая голос, промолвил полковник. – Есть… Не по средствам живут… Любят форснуть. Вот хоть бы эта шуба? Ну к чему, скажи на милость, Леночке такая дорогая шуба? Положим, отец – тайный советник… Так ведь и ты, сестра, генеральша, однако и не подумаешь делать своей Женечке шубу в семьсот рублей… К чему?..
   В эту минуту в гостиную вошли Женечка, недурная собой, полненькая, свеженькая брюнетка, и Володя, молодой, довольно пригожий офицер, остриженный под гребенку, высокий и стройный, с кольцом на мизинце и браслетом на руке. Он имел заспанный вид и протирал глаза.
   – Вот и поздние птички явились, – ласково приветствовал молодых людей полковник. – Ну, здравствуй, милая племянница, здравствуй, мой друг Володя… Видно, вчера ужинал, а? – подмигнул глазом полковник.
   – Было дело под Полтавой, дядюшка! – весело смеясь, отвечал Володя.
   Дядя поцеловался с молодыми людьми, после чего они подошли к матери и поцеловали ее руку.
   Мать с видимым восторгом любовалась своими птенцами.
   – Про какую это вы шубку говорили, дядя? – спросила Женечка.
   – Вообрази себе, Женечка, – сказала Олимпиада Васильевна. – Тетя Тоня сделала Леночке новую ротонду… Денег нет, а они ротонду…
   – В семьсот рублей, Женечка, – досказал полковник.
   – Ловко! – откликнулся Володя.
   В Женечкиных глазах блеснул завистливый огонек, и она заметила:
   – Тетя так любит Леночку… Недавно вот новое бальное платье ей сшила… И прелестная, дядя, я думаю, ротонда?..
   – Разумеется. И деньги прелестные…
   Олимпиада Васильевна бросила недовольный взгляд на полковника, что он своим разговором об этой «дурацкой ротонде» только смущает Женечку, и заметила:
   – Это разве любовь настоящая!.. Просто пыль в глаза хотят бросить… Антонина воображает, что эти шубы да бальные платья помогут скорей найти Леночке жениха…
   – А о женихах что-то не слышно! – вставил полковник.
   – Еще бы… Леночка хоть и милая, а – сапог! – засмеялся Володя… – А кто на сапоге без хорошего приданого женится, а?
   Олимпиада Васильевна бросила многозначительный взгляд на сына. «Дескать, не говори при дяде!» И то она уж пожалела, что сама дала волю языку из-за этой шубы. Братец ведь все передаст Антонине.
   И Олимпиада Васильевна поспешила заметить сыну:
   – Володя! Какие выражения! И ты неправду говоришь. Леночка хоть и не красавица, а прехорошенькая. Очень миленькая, особенно глаза у нее прелестные. Ведь правда, братец?..
   Горничная вошла и доложила, что подан завтрак. Олимпиада Васильевна с обычным своим радушием пригласила братца позавтракать чем бог послал.
   – Посидеть с вами – посижу, а есть не стану… Боюсь, сестра… У тебя всегда все так вкусно, а у меня, сама знаешь, катар…
   – Отличное средство есть против катара, дядюшка! – проговорил Володя.
   – Какое, мой друг?
   – Три рюмки перцовки перед каждой едой, вернейшее средство! – рассмеялся Володя.
   – Шутник ты…
   – Нет, в самом деле попробуйте… Мамаша, а разве водки не полагается сегодня?..
   Олимпиада Васильевна достала из буфета графинчик, бросив меланхолический взгляд на Володю.
   Завтрак был вкусен и обилен, и полковник, несмотря на катар, отведал и маринованной осетринки и телячьей котлетки, не переставая рассказывать о том, как он сегодня утром был на Сенной и приценивался к провизии, как потом встретил богатые похороны и узнал, что хоронили купца Отрепьева, оставившего пятьсот тысяч, как потом прошел на Большую Морскую…
   – И знаешь, сестра, кого я встретил?
   – Кого, братец?..
   – Твоего Сашу… Стоит у витрины и брильянты рассматривает… – Что, он разве больше не служит?..
   Олимпиада Васильевна встревожилась.
   – Он, может быть, на службу шел…
   – Едва ли… Служба его совсем в противоположном конце. Да и двенадцатый час был.
   – Странно… разве дело какое, что он не пошел на службу…
   – То-то и я подумал… Но ежели дело, к чему разглядывать брильянты?
   – Покупать собирается… Женечке подарить, – иронически усмехнулся брат.
   – Он брильянтов не признает, – насмешливо заметила Женечка.
   В это время из прихожей раздался звонок, и через минуту в столовую вошел Саша Пинегин.
   – Вот легок на помине. Только что о тебе говорили, мой друг! – поспешил сказать самым любезным тоном полковник.
   Все притихли. Приход «отщепенца» встречен был сдержанно и молчаливо.


   Пинегин поцеловал у матери руку, пожал руку дяде, брату, сестре и присел к столу.
   – Завтракать будешь? – без особенной приветливости спросила Олимпиада Васильевна, бросая тревожный взгляд на несколько возбужденное лицо сына.
   «Наверно, опять бросил место?» – подумала она.
   – Пожалуй, что-нибудь съем…
   – Сейчас разогреют котлетку, а то холодная.
   Дуня, принесшая прибор, хотела было унести блюдо, но Пинегин остановил ее.
   – Не стоит… Так съем…
   – Напрасно, Саша, горяченькая вкуснее, – заговорил своим мягким, ласковым голосом полковник и, подвигая к нему графин с водкой, прибавил: – Чудная, братец, осетринка для закуски.
   – Он не пьет водки, – сказал Володя, заметно притихший при брате.
   – Не пьет?.. И без водки осетринка прелесть. И мастерица же ты, сестра!
   Пинегин молча ел. Олимпиада Васильевна терзалась желанием скорей разрешить беспокоившее ее недоумение: отчего Саша не на службе и зачем он зашел? И она дипломатически спросила:
   – Давно ты, Саша, у нас не был. Уж и записку хотела писать: здоров ли?
   – Здоров, мамаша… Занят был это время…
   – По службе?
   – И по службе и так… дела были.
   – То-то сегодня ты не на службе. Видно, заработался и отдохнуть денек собрался… Это ты умно придумал… Служба-то у вас тяжелая, а платят гроши… Везде протекция да протекция! – вздохнула Олимпиада Васильевна.
   – Такому умнице, как Саша, давно бы тысяч пять получать, если бы у нас места по заслугам давали! – воскликнул не без пафоса полковник.
   – Спасибо за комплимент, дядюшка, и за пять тысяч! – иронически промолвил Пинегин и, обращаясь к матери, прибавил. – Я больше, мамаша, совсем не пойду на службу… Довольно с меня!
   – Бросаешь? – испуганно спросила Олимпиада Васильевна.
   – Да, бросаю.
   – Саша, верно, лучшее место получил. С его умом не сидеть же ему на пятидесяти рублях, кандидату естественных наук, – проговорил полковник с едва слышной иронической ноткой в своем вкрадчивом, тонком голоске.
   – И лучшего места не получил, даже и с моим умом, дядюшка.
   Все неодобрительно взглянули на этого «отщепенца», который бросает место и еще иронизирует.
   – Думаешь одной литературой пробавляться? – насмешливо спросил Володя.
   Пинегин только повел равнодушно-презрительным взглядом на брата, не удостоив его ответом, и сказал обращаясь к матери:
   – Вы не волнуйтесь, мамаша… Теперь мне места не надо… Я женюсь, и на богатой девушке…
   Брат и сестра иронически хихикнули, подтолкнув друг друга локтями. Полковник саркастически улыбался. Олимпиада Васильевна недоверчиво смотрела на сына, не зная – верить ему или нет. Он ведь любит иногда потешаться над родными. У него есть эта злая привычка. Да, наконец, какая богатая девушка пойдет за такого голыша, за человека без какого-нибудь определенного положения. Это что-то невероятное!
   Пинегин между тем продолжал, и голос его слегка вздрагивал от нервного возбуждения:
   – Очень милая и образованная девушка… Надеюсь, вам понравится… Дочь покойного золотопромышленника Коновалова…
   Все встрепенулись при слове «золотопромышленника». Казалось, Саша не шутил.
   – Коновалова?! – воскликнул в каком-то сладостном восторге полковник. – Эта та, у которой, говорят, несколько миллионов, прииски и громадный дом на Караванной?
   – Она самая, дядюшка, – ответил Пинегин.
   – И… ты… Саша, женишься… Ты не шутишь?.. – задыхаясь от волнения, спрашивала Олимпиада Васильевна.
   – Какие, мамаша, шутки. Завтра я привезу к вам свою невесту.
   – И она… в самом деле… так богата?
   – Богата: два миллиона, прииски и дом.
   Миллионы и прииски произвели ошеломляющее впечатление. Все впились в Пинегина, глядя на него, как на сказочного принца, в безмолвном очаровании, проникнутые почтительным уважением. Этот Саша, отщепенец Саша, вдруг стал в глазах всех совсем другим человеком, словно свершившим необыкновенный подвиг и осененный лучезарным ореолом. У офицера Володи уже бродила мысль занять у брата крупный куш. «Вероятно, он не откажет на радостях!» И вместе с почтением он чувствовал невольную зависть.
   Олимпиада Васильевна в умилении заплакала. Чувствуя прилив материнской нежности к сыну, она проговорила прерывистым голосом:
   – Саша… Александр… Поздравляю тебя… Будь счастлив… Постой, тебе сейчас зажарят другую котлетку… Володя, достань вино… Там есть бутылка мадеры.
   Пинегин подошел к матери. Растроганная, счастливая, она обняла его и благословила.
   – Женя!.. Да скажи, чтоб Саше котлетку скорей…
   – Да не надо, мамаша…
   Розлили вино. Все чокались с Пинегиным, поздравляли и целовались. Полковник глядел с таким победоносным видом, точно сам он женился на миллионах, и восторженно повторял:
   – Я ведь всегда говорил… всегда говорил, что Саша умница. Голова!
   – А хорошенькая твоя невеста, Саша? – спрашивала Женечка.
   – А вот увидишь… Предупреждаю: она далеко не красавица…
   – Да разве красота все? – горячо подхватила Олимпиада Васильевна. – Ты лучше спроси: какого характера?
   – Тихая, славная девушка, мамаша.
   – Вот это-то главное!
   – Я думаю, роскошно одевается? – опять спросила Женечка.
   – Напротив, очень скромно…
   – Должно быть, прелестная девушка! – с пафосом воскликнула Олимпиада Васильевна.
   – Да разве Саша женился бы на дурной! – вставил полковник.
   Несколько времени шли расспросы. Олимпиада Васильевна очень ловко выспросила обо всем и отлично сообразила, что сын женится не по любви и что будущая жена не хороша собой. Она в душе вполне одобряла Сашу и искренно дивилась его уменью подцепить такую невесту. Она горделиво радовалась, что один из Пинегиных будет миллионер, и питала надежду, что Саша не забудет при таком богатстве о своих. «Ведь он добрый!» Мысль о том, как будет завидовать сестра Антонина, приятно щекотала ее нервы.


   Решено было, что завтра Саша будет обедать с невестой у Олимпиады Васильевны и к обеду будут приглашены многие родственники, чтобы познакомиться с невестой. Олимпиаде Васильевне хотелось хвастнуть перед родными.
   Она перечислила всех, кто будет приглашен, и спросила:
   – Ты ничего не имеешь против, Саша?
   – Делайте как хотите, мамаша.
   – А мы в грязь не ударим, голубчик… Обед будет хороший…
   И, оживленная и радостная, она объявила, что будет суп с пирожками, форель, рябчики, зелень и мороженое от Берена…
   – Надеюсь, Раиса Андреевна не взыщет, Саша? – прибавила мать.
   – Раиса неприхотлива…
   – А вино, а шампанское, надеюсь, будет? – спросил Володя.
   – Все будет, не беспокойся, дружок… Уж я не пожалею денег для такого случая…
   Но сын не хотел, чтобы мать разорялась из-за него.
   Он вынул бумажник, в который заглянули любопытные глаза всех присутствующих, и дал матери пятьдесят рублей.
   Когда «счастливец» собрался уходить, все вышли провожать его в переднюю, и Олимпиада Васильевна еще раз горячо поцеловала на прощанье Сашу и просила расцеловать «милую Раису».


   Весть о женитьбе Саши Пинегина на миллионерке произвела потрясающий эффект среди всех родственников. Их было бесчисленное множество в Петербурге. Почти все они принадлежали к небогатой чиновничьей среде и жили кланами на Петербургской стороне, в Измайловском полку и на Песках, исключая нескольких, побогаче, выселившихся в более фешенебельные части столицы.
   Несмотря на горячие родственные чувства, выказываемые при встречах, они довольно-таки зло сплетничали друг про друга. Каждый клан зорко следил за тем, что делается в другом, и между ними шло постоянное соперничество; каждая семья старалась отличиться перед другой и обстановкой, и костюмами дочерей, и их талантами (почти в каждом семействе было, конечно, по «замечательной» певице – будущей Патти), и угощением на журфиксах, и служебным положением мужей и сыновей. Ехидному полковнику было раздолье травить родственников и ежедневно завтракать и обедать у кого-нибудь из них, являясь с какой-нибудь новостью. И значительная часть пенсии, получаемой полковником, превращалась в бумаги, которые полковник относил на хранение в государственный банк, гарантируя себе, таким образом, более или менее любезный прием у родственников, по счету которых у полковника лежало в банке тысяч до двадцати.
   Нечего и говорить, что полковник не отказал себе в удовольствии, после завтрака у сестры Олимпиады, обойти многих братьев и сестер, племянниц и племянников, чтоб сообщить о Сашином счастье и о завтрашнем обеде и, разумеется, с самым серьезным видом прибавлял к состоянию невесты где один, а где и два-три лишних миллиона, возбуждая всюду взрывы изумления и плохо скрываемую зависть, что миллионы достаются Саше Пинегину.
   Бывает же такое невероятное счастье людям! Чем мог пленить он Коновалову? Ведь со своими миллионами она могла сделаться графиней, княгиней, чем угодно, и вдруг… Однако молодец же этот Саша!
   Только к вечеру полковник попал к сестре Антонине на Литейную. Он застал ее дома одну в ее маленькой голубой гостиной за вязаньем какого-то сюрприза к именинам «Никса», как с некоторых пор она величала своего мужа, найдя, что «Никс» звучит гораздо аристократичнее, чем прежнее уменьшительное «Николаша».
   Сестра Антонина была довольно еще моложавая женщина, лет за сорок, с пышными формами внушительного бюста, щеголевато одетая, благоухающая, с блестящими кольцами на своих не особенно изящных, красноватых толстых пальцах, со взбитыми каштановыми волосами, падавшими завитками на лоб, полноватая, румяная, с подведенными серыми глазами, втайне думавшая, что еще может нравиться мужчинам. Она считалась между родственниками аристократкой, так как была женой тайного советника, имела свой экипаж, щеголяла туалетами и вообще любила задать тону и похвастать своими знакомствами. Она щурила глаза и говорила немного в нос, растягивая слова, как и следовало, по ее мнению, говорить тонной даме, у которой, между прочим, бывают с визитами княгиня Подлигайлова и жена статс-секретаря Ардатова, урожденная баронесса фон-дер-Шмецк. Этих дам знали все родственники со слов Антонины Васильевны и, разумеется, завидовали ей. Но самое большое впечатление производил ее рассказ о том, как два года тому назад, на каком-то парадном балу, к ней подошел сам его светлость князь Отрешков и говорил с ней четверть часа и как она спрашивала, когда он сжалится и вернет ей мужа из командировки. «И светлейший обещал и действительно вернул скоро Никса!» – прибавляла Антонина Васильевна, довольная, что могла поразить родственников вниманием его светлости и доставить несколько неприятных, завистливых минут старшей сестре, Олимпиаде Васильевне, постоянно грезившей о титулованных высоких особах…
   – Я к тебе на минутку, сестра, – заговорил после родственного лобзания самым невинным тоном полковник, – Олимпиада просила передать записочку, зовет завтра обедать…
   Антонина Васильевна прочла записку и довольно небрежно протянула:
   – Вот как, Саша женится?.. Какая это дура идет за него?
   – Разве Олимпиада не пишет?
   – Ни слова… Зовет только на родственный обед познакомиться с Сашиной невестой, точно в самом деле очень важное событие, что Саша женится… Верно, такая же сумасбродная и нищая, как и он сам.
   – Видно, Олимпиада растерялась от радости и главного не написала… Знаешь ли ты, сестра, на какой дуре Саша женится? – с таинственной торжественностью проговорил полковник.
   – Не особенно интересно и знать… Этот Саша…
   – Очень даже интересно! – перебил полковник. – Ты и вообразить себе не можешь, Антонина, как интересно! – еще значительнее прибавил полковник, понижая голос почти до шепота.
   Антонина Васильевна вся насторожилась, но в качестве светской дамы не выказала своего нетерпения.
   «Подожди, сестрица, ахнешь!» – не без злорадства подумал полковник, задетый за живое кажущимся равнодушием сестры и почему-то считавший женитьбу племянника близким и кровным для себя делом, – так он много сегодня о ней говорил.
   И как опытный актер, подготовляющий зрителя к эффекту, он выдержал паузу и медленно проговорил своим тихоньким тенорком:
   – На Ко-но-ва-ло-вой!
   – А что такое эта Коновалова? – умышленно равнодушным тоном протянула Антонина Васильевна, втайне уже волнующаяся и чувствующая по тону брата что-то значительное и важное.
   – Не слыхала фамилии Коноваловой?.. Удивительно!.. Не знаешь Ко-но-ва-ло-вой? Она дочь известного золотопромышленника. Прииски в Сибири, громадный дом на Караванной и пять миллионов наличными деньгами в государственном банке. Пять миллиончиков чистоганом. Вот на какой дуре женится Саша Пинегин, наш племянник!
   У Антонины Васильевны при этом известии сперло в зобу и от волнения выступили на пухлых щеках красные пятна. Тем не менее она все-таки пыталась скрыть свои чувства, – нельзя же светской даме ахать как кухарке, – и, притворяясь спокойной, проговорила дрогнувшим голосом:
   – Пять миллионов?.. Прииски?.. Это точно волшебная сказка! Как сестра должна быть счастлива… А Саша?.. Кто бы мог ожидать!!
   – Я, сестра, всегда ожидал от Саши чего-нибудь необыкновенного, – внушительно проговорил полковник. – Саша – умница… Голова у него – золотая… Теперь он навек счастлив с таким богатством. У невесты ведь ни отца, ни матери.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5

Поделиться ссылкой на выделенное