Константин Станюкович.

«Отчаянный»

(страница 2 из 2)

скачать книгу бесплатно

   – Видно, не слыхал, что люди тоскуют по правде? – вдруг воскликнул Митюшин.
   Чижов недоверчиво усмехнулся.
   – То-то не понять! Душа в тебе свиная, а рассудок подлый… Еще рад, что матроса отпорют без всякого закона! Думаешь, только больно, – а не то, что позорно и обидно… И что присоветовал!.. Совесть-то в деревне оставил… А я полагал, что ты хоть и трус, а все-таки с понятием втихомолку! – негодующе прибавил Митюшин, возвышая голос.
   – Ты что же ругаешься? Это по каким правам?
   – Вали к своему боцману… Виляй свиным своим хвостом и обсказывай. Может, и ты ему про меня кляузничал… Так заодно…
   – Усмирят тебя, дьявола отчаянного!
   И Чижов, полный ненависти к нему, отошел.
   Раздали койки. Митюшин долго не засыпал, думая грустные думы.
   С полуночи он вышел на вахту и мерно шагал по палубе, ни с кем не заговаривая; он снова думал, одинокий, тоскующий, как вдруг к нему подошел матросик-первогодок.
   Митюшин остановился.
   – Что тебе? – спросил он.
   Матросик застенчиво и душевно проговорил, понижая голос до шепота:
   – А тебя, Митюшин, господь вызволит из беды за твою смелость. Я хоть и прост, а понял, отчего ты тоскуешь. Из-за правды тоскуешь. Из-за нее проучил боцмана! Жалеешь матроса, беспокойная ты душа!
   – Спасибо на ласковом слове, Черепков! – горячо и взволнованно проговорил Митюшин.
   И смятенная его душа просветлела.
   Отчаянный вдруг почувствовал, что он не одинок.


   Утром, когда на «Грозящем» шла обычная «убирка», боцман Жданов был еще неприступнее и ходил по кораблю, словно надутый и обозленный индюк.
   Сегодня боцман наводил большой страх на матросов. Более, чем обыкновенно, он сквернословил, придираясь из-за всякого пустяка, и несколько матросов прибил с хладнокровной жестокостью, не спеша и молча.
   Отчаянный волновался.
   Одному матросу, у которого из зубов сочилась кровь, он возбужденно и громко сказал:
   – Что ты позволяешь этому зверю боцману тиранствовать над собой? Он не смеет драться!
   Матрос молчал. Притихли и другие матросы, стоявшие вблизи. Притихли и любопытно ждали, что будет. Боцман стоял в двух шагах и слышал каждое слово Отчаянного.
   Но Жданов только бросил на Митюшина беспощадный злой взгляд и пошел далее, великолепный, строгий и высокомерный.
   «Сегодня будет разделка!» – решил Митюшин.
   Действительно, за четверть часа до подъема флага вестовой старшего офицера вприпрыжку подошел к Митюшину.
   – Старший офицер требует в каюту! – проговорил невеселым тоном вестовой.
   И, понижая голос, участливо скороговоркой прибавил:
   – Освирепел… страсть! Сей минут боцман был у «цапеля» и на тебя, Митюшин, кляузничал… Я заходил в каюту и слышал, как боцман против тебя настраивал.
Так ты знай!
   – Спасибо, брат! – порывисто проговорил Митюшин.
   – А первым делом помалкивай… Слушай и не прекословь. Как отзудит, тогда обсказывай: так, мол, и так! Дозволит!
   Митюшин, слегка побледневший и возбужденно припоминая смелые слова, которые хотел сказать, быстро спустился в кают-компанию.
   Там сидели почти все офицеры корабля вокруг большого стола за чаем.
   При появлении Отчаянного оживленные разговоры и споры вдруг стихли.
   В кают-компании только что узнали, что этот исправный и способный матрос осмелился бунтовать и ругать при матросах даже самого адмирала. А боцмана чуть было не ударил.
   И многие офицеры изумленными и беспощадными глазами оглядывали маленького смугловатого матроса с дерзкими глазами, который решительно и смело шел, направляясь к каюте старшего офицера.
   – Экая наглая скотина! Тоже, агитатор на военном корабле! – презрительно воскликнул один юный пригожий мичман.
   – Не ругай человека. Не по-джентльменски! Да еще не в отместку ли наговорил боцман. Нельзя ему доверять! – произнес по-французски высокий, с открытым добродушным лицом, брюнет мичман, обращаясь к товарищу укоризненно.
   Митюшин догадался, что речь о нем. Он знал, что брюнет был добер с матросами и понимал закон.
   Отчаянный бросил на мичмана быстрый сочувственный взгляд, точно благодарил единственного защитника, и без всякой робости постучал в двери старшего офицера.
   – Входи!
   Матрос вошел в просторную светлую одиночную каюту и, остановившись у запертой им двери, побледнел и, строго серьезный, напряженно глядел на старшего офицера. Слова, которые хотел сказать Отчаянный, словно бы исчезли из его головы в первую минуту.
   Худощавый и высокий, Иван Петрович сидел у письменного стола, согнувши свои длинные ноги, и гневно, со сверкавшими под очками серыми глазами, взволнованно и торопливо делал затяжки из толстой папиросы и неистово теребил костлявыми длинными пальцами жидковатую русую бороду.
   При взгляде на Митюшина, не имевшего виноватого вида, небольшие глаза старшего офицера расширились от изумления при такой, казалось, наглости матроса. И Иван Петрович уставился на Отчаянного, словно бы первый раз в жизни увидал и хотел рассмотреть такого опасного негодяя, который совершил неслыханное нарушение дисциплины и обнаружил возмутительные понятия.
   Не роняя слова, старший офицер все более возмущался, отдаваясь гневу.
   Так прошло несколько секунд.
   Матрос не опускал глаз.


   – Ты вот какой! – наконец начал Иван Петрович, окончив папиросу. – Русский матрос нарушил присягу… Да… Присягу и совесть! Подстрекал матросов к неповиновению предержащим властям… Опорочил боцмана, ругал его и грозил оскорблением действием!.. Осмеивал начальство! А я еще хотел произвести тебя в унтер-офицеры, думал, что ты… Под суд… Будешь в морской тюрьме.
   Митюшин не верил ушам, когда узнал, в чем его обвиняет и чем угрожает старший офицер, поверивший боцману.
   – Вашескобродие! Дозвольте объяснить!
   – Молчать! – крикнул старший офицер.
   Митюшин смолк; казалось, положение его безнадежное… Старший офицер продолжал говорить и, взвинчивая себя гневом, уже грозил, что за подобное преступление присудит в арестанты.
   – Под арест! На хлеб и воду! И если еще кому-нибудь дерзость – выпорю! – закончил старший» офицер.
   Гнев его в ту же минуту стал утихать… Точно грозовая туча разразилась. И он словно смутился, когда мог увидать в этом бледном, страшно серьезном лице «преступника» страдальческое выражение и в глазах что-то тоскливое, словно бы полное укора и в то же время смелое.
   – Вашескобродие! Дозвольте объяснить! – снова начал Митюшин.
   – Что можешь объяснить? Боцман все доложил, какой ты гусь…
   – Боцман, Вашескобродие, оболгал меня!
   – Ты врешь… Разве боцман станет клеветать на матроса?
   – Я бога помню, Вашескобродие, и не вру! Боцман в отместку накляузничал, и вы изволили поверить… На суде правда окажет, Вашескобродие…
   Лицо Отчаянного дышало такой правдивостью и голос звучал такой искренностью, что матрос уже не казался «преступником», заслуживающим тяжкого наказания, и строгий офицер невольно смущенным тоном спросил:
   – Ты ругал боцмана и грозил побить?..
   – Точно так, ваше благородие!
   – Разве боцман тебя теснил? Ведь с тобою все хорошо обращались?
   – Точно так, Вашескобродие. Боцман не теснил, и все со мною обращались по закону…
   – Так почему же ты оскорбил боцмана?
   – Он тиранствует над матросами, Вашескобродие, и нет ему узды. Вам неизвестно, какой он взяточник и как бьет людей… И когда он поднял на меня кулаки в своей каюте, я не позволил… Сказал, что дам сдачу… Каждый это скажет, если доведут… Закона нет драться и оскорблять… И матрос может чувствовать! За дерзости я виноват, вашескобродие. Но не бунтовал и не подстрекал к неповиновению. Я только говорил матросам, что по закону нельзя драться, что надо жить по правде и по совести. Это разве бунт?
   Митюшина словно бы захлестнула какая-то волна. Он возбужденно и страстно в подробности рассказал о столкновении с боцманом и отчего не может уважать такого бессовестного человека, из-за которого безвинно терпят матросы и не смеют жаловаться из боязни, что правда не всплывет и правые останутся виноватыми. Он говорил, как нудно из-за этого служить. А ведь закон для всех… Исполняй закон, и не было бы людям обиды.
   – Но ты-то что за защитник закона? Кто тебе позволил?
   – За правду беспокоюсь, вашескобродие… Говорил, что матрос не должен позволять, чтобы его били.
   – И начальство бранил?
   – Точно так. Случалось, осуживал, вашескобродие.
   – За что ж ты смел судить?
   – Каждый человек смеет судить по своему понятию, вашескобродие… Я и осуждал, что господа офицеры должны давать пример законно, а они дерутся, и нет им… Вот и весь был мой бунт.
   – И меня бранил?
   – Случалось, вашескобродие! – правдиво вымолвил Отчаянный.
   – За что?
   – За то самое, вашескобродие!
   – Ты взаправду отчаянный! – промолвил старший офицер, но возмущенного чувства в нем уже не было.
   Он задумался и находился в смятенном настроении человека, которого внезапно выбили из колеи.
   Пронеслось что-то светлое, когда и он в дни юности беспокоился за правду… Сам безупречно честный, он возмущался боцманом, о проделках которого и не догадывался и которым начинал верить. Изумлялся Отчаянному и понимал, что он не бунтовщик, но во всяком случае беспокойный матрос и заслуживает наказания за нарушение дисциплины, и такой матрос будет заводить «истории». Если отдать его под суд, то, наверное, переведут в штрафные, – и будущность человека испорчена. Да и обнаружится многое, что делалось на «Грозящем» и что будет неприятно для старшего офицера и капитана.
   Иван Петрович считал себя справедливым. И в голову его пришла мысль, что, по совести, следовало бы отдать под суд боцмана, если все, что говорил Митюшин, подтвердится дознанием. Но боцман был отличным исполнителем, и лишиться такого человека неприятно для старшего офицера. И главное, снова на суде вынесется тот сор, который выносить боится начальство, а Иван Петрович боялся всякого начальства, так как думал О своем благополучии. Да и, отдавая боцмана под суд, старший офицер обнаружил бы свою вину. Как он не знал таких беззаконий и служил с боцманом две кампании?
   В конце концов старший офицер, раздраженный, что на «Грозящем» из-за матроса вышли такие неприятности для него, и без того целые дни хлопотавший без устали, запутался и не знал, что сделать с Отчаянным.
   Прошла минута, другая. И наконец у старшего офицера явилось решение замять все это дело. По крайней мере, это казалось такому бесхарактерному человеку лучшим, выходом.
   И он сказал Митюшину:
   – Я прощу твой проступок, если ты будешь просить прощения у боцмана… Мне жаль тебя… А я поговорю с боцманом… Понял?
   – Понял, вашескобродие!
   – Но только смотри, чтоб впредь ни гу-гу… Не болтай, а то попадешь под суд и пропадешь… Не забудь этого… Какой бы ни был боцман – не твое это дело, а дело начальства… И не тебе о нем рассуждать… А если считаешь себя безвинно наказанным, можешь жаловаться по начальству!
   Старший офицер думал, что спас Отчаянного и тот должен быть благодарен. В то же время история окончится. А боцмана он разнесет и ему пригрозит. Он перестанет драться и брать взятки…
   Но Митюшин не только не обнаружил благодарных чувств – напротив, он был мрачен.
   – Так ступай и под арест не садись!
   – Слушаю, вашескобродие… Но только…
   – Что еще?
   – Я не пойду просить прощения у боцмана. Если кого под суд, то следует его, вашескобродие…
   – Молчать! Я прикажу тебя выпороть! – вспылил старший офицер.
   – На то закона нет, вашескобродие! Прикажите прежде судить, вашескобродие! Правда окажет! – ответил Отчаянный и вышел из каюты.


   Старший офицер одумался, и Отчаянного розгами не наказали.
   Через день после дознания его отправили в Петербург, и Отчаянный был посажен в морскую тюрьму как подследственный. Осенью его перевели в госпиталь, – у него оказалась скоротечная чахотка. В палате Отчаянный по-прежнему беспокоился за закон, тосковал по правде, говорил соседям-больным горячие речи…
   Он все еще ждал суда и надеялся, что там «правда окажет» и боцмана уберут.
   Отчаянный так и не дождался. Перед рождеством он умер.




скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное