Константин Станюкович.

Нянька

(страница 3 из 6)

скачать книгу бесплатно

   Тем не менее Марья Ивановна не могла не сознаться, что Чижик добросовестно исполняет свои обязанности и что при нем Шурка значительно поздоровел, не капризничает и не нервничает, как бывало прежде, и она совершенно спокойно уходила из дома, зная, что может вполне положиться на Чижика.
   Но, несмотря на такое признание заслуг Чижика, он все-таки был несимпатичен молодой женщине. Она терпела Федоса только ради ребенка и обращалась с ним с высокомерною холодностью и почти нескрываемым презрением барыни к мужлану-матросу. Главное, что возмущало ее в денщике – это недостаток в нем той почтительной угодливости, которую она любила в прислуге и которою особенно отличался ее любимец Иван. А в Федосе – никакой приветливости. Всегда несколько хмурый при ней, с служебным лаконизмом подчиненного отвечающий на ее вопросы, всегда отмалчивающийся на ее замечания, которые, по мнению Чижика, «белобрысая» делала зря, – он далеко не отвечал требованиям Марьи Ивановны, и она чувствовала, что этот матрос втайне далеко не признает ее авторитета и совсем не чувствует признательности за все те благодеяния, которые, казалось барыне, он получал, попав к ним в дом из казармы. Это возмущало барыню.
   Чувствовал это отношение к себе «белобрысой» и Чижик, и сам, в свою очередь, недолюбливал ее, и главным образом за то, что она совсем уж утесняла бедную, безответную Анютку, шпыняя ее за всякую малость, сбивая с толку окриками и нередко давая ей пощечины – и не то что с пыла, а прямо-таки от злого сердца, этак хладнокровно и еще с улыбочкой.
   «Эка злющая ведьма!» – не раз думал про себя Федос, насупливая брови и становясь мрачным, когда бывал свидетелем, как «белобрысая», не спеша устремив большие серые и злые глаза на замершую в страхе Анютку, хлещет своею белою пухлою рукой в кольцах по худеньким, бледным щекам девушки.
   И он жалел Анютку – быть может, даже более, чем жалел, – эту миловидную, загнанную девушку с испуганным взглядом синих глаз; и, случалось, когда барыни не было дома, ласково ей говорил:
   – А ты не робей, Аннушка… Бог даст, недолго терпеть… Слышно, скоро волю всем объявят. Потерпи, а там уйдешь, куда захочешь, от своей ведьмы. Бог-то умудрил царя!
   Эти участливые слова бодрили Анютку и наполняли ее сердце благодарным чувством к Чижику. Она понимала, что он ее жалеет, и видела, что только благодаря Чижику противный Иван не так нахально, как прежде, преследует ее своими любезностями.
   Зато Иван ненавидел Федоса со всею силой своей мелкой душонки и вдобавок ревновал его, приписывая отчасти Чижику полное невнимание Анютки к его особе, которую он считал довольно-таки привлекательною.
   Ненависть эта еще более усилилась после того, как Федос однажды застал на кухне Анютку, отбивавшуюся от объятий повара.
   При появлении Федоса Иван тотчас же оставил девушку и, приняв беспечно-развязный вид, проговорил:
   – Шутю с дурой, а она сердится…
   Федос стал мрачнее черной тучи.
   Не говоря ни слова, подошел он вплотную к Ивану и, поднося к его побледневшему, испуганному лицу свой здоровенный волосатый кулак, едва сдерживаясь от негодования, произнес:
   – Видишь?
   Струсивший Иван зажмурил от страха глаза при столь близком соседстве такого громадного кулака.
   – Тесто из подлой твоей хайлы сделаю, ежели ты еще раз тронешь девушку, подлец этакий!
   – Я, право, ничего… Я только так… Пошутил, значит…
   – Я тебе… пошутю… Нешто можно обижать так человека, бесстыжий ты кобель?
   И, обращаясь к Анютке, благодарной и взволнованной, продолжал:
   – Ты мне, Аннушка, только скажи, если он пристанет… Рыжая его морда будет на стороне… Это верно!
   С этими словами он вышел из кухни.
   В тот же вечер Анютка шепнула Федосу:
   – Ну, теперь этот подлый человек будет еще больше наушничать на вас барыне… Уж он наушничал… Я слышала из-за дверей третьего дня… говорит: вы, мол, всю кухню провоняли махоркой…
   – Пусть себе кляузничает! – презрительно бросил Федос. – Мне и трубки, что ли, не покурить? – прибавил он усмехаясь.
   – Барыня страсть не любит простого табаку…
   – А пусть себе не любит! Я не в комнатах курю, а в своем, значит, помещении… Тоже матросу без трубки нельзя.
   После этого происшествия Иван во что бы то ни стало хотел сжить ненавистного ему Федоса и, понимая, что барыня недолюбливает Чижика, стал при всяком удобном случае нашептывать барыне на Федоса.
   Он, дескать, и с маленьким барином совсем вольно обращается, не так, как слуга, он и барыниной доброты не чувствует, он и с Анюткой что-то шепчется часто… Стыдно даже.
   Все это говорилось намеками, предположениями, сопровождаемое уверениями в своей преданности барыне.
   Молодая женщина все это слушала и стала с Чижиком ещё суровее и придирчивее.
Она зорко наблюдала за ним и за Анюткой, часто входила невзначай будто в детскую, выспрашивала у Шурки, о чем с ним говорит Чижик, но никаких сколько-нибудь серьезных улик преступности Федоса найти не могла, и это еще более злило молодую женщину, тем более что Федос, как будто и не замечая, что барыня на него гневается, нисколько не изменял своих служебно-официальных отношений.
   «Бог даст, белобрысая уходится», – думал Федос, когда невольная тревога подчас закрадывалась в его сердце при виде ее недовольного, строгого лица.
   Но «белобрысая» не переставала придираться к Чижику, и вскоре над ним разразилась гроза.


   В одну субботу, когда Федос, только что вернувшийся из бани, пошел укладывать мальчика, Шурка, всегда делившийся впечатлениями со своим любимцем пестуном и сообщавший ему все домашние новости, тотчас же промолвил:
   – Знаешь, что я скажу тебе, Чижик?..
   – Скажи, так узнаю, – проговорил, усмехнувшись, Федос.
   – Мы завтра едем в Петербург… к бабушке. Ты не знаешь бабушки?
   – То-то не знаю.
   – Она добрая-предобрая, вроде тебя, Чижик… Она – папина мать… С первым пароходом едем…
   – Что ж, дело хорошее, братец ты мой. И добрую бабку свою повидаешь, и на пароходе прокатишься… Вроде быдто на море побываешь…
   Наедине Федос почти всегда говорил Шурке «ты». И это очень нравилось мальчику и вполне соответствовало их дружеским отношениям и взаимной привязанности. Но в присутствии Марьи Ивановны Чижик не позволял себе такой фамильярности: и Федос и Шурка понимали, что при матери нельзя было показывать интимной их короткости.
   «Небось, прицепится, – рассуждал Федос, – дескать, барское дитё, а матрос его тыкает. Известно, фанаберистая барыня!»
   – Ты, Чижик, разбуди меня пораньше. И новую курточку приготовь и новые сапоги…
   – Все изготовлю, будь спокоен… Сапоги отполирую в лучшем виде… Одно слово, в полном параде тебя отпущу… Таким будешь молодцом, что наше вам почтение! – весело и любовно говорил Чижик, раздевая Шурку. – Ну, теперь помолись-ка богу, Лександра Васильич.
   Шурка прочитал молитву и юркнул под одеяло.
   – А будить тебя рано не стану, – продолжал Чижик, присаживаясь около Шуркиной кровати: – в половине восьмого побужу, а то, не выспамшись, нехорошо…
   – И маленькая Адя едет, и Анютка едет, а тебя, Чижик, мама не берет. Уж я просил маму, чтобы и тебя взяли с нами, так не хочет…
   – Зачем меня брать-то? Лишний расход.
   – С тобою было бы веселее.
   – Небось, и без меня не заскучишь… День-то не беда тебе без Чижика побыть… А я и сам попрошусь со двора. Тоже и мне в охотку погулять… Ты как полагаешь?
   – Иди, иди, Чижик! Мама, верно, пустит…
   – То-то надо бы пустить… Во весь месяц ни разу не ходил со двора…
   – А ты куда же пойдешь, Чижик?
   – Куда пойду? А сперва в церкву пойду, а потом к куме-боцманше заверну… Ейный муж мне старинный приятель… Вместе в дальнюю ходили… У них посижу… Покалякаем… А потом на пристань схожу, матросиков погляжу… Вот и гулянка… Однако спи, Христос с тобой!
   – Прощай, Чижик! А я тебе гостинца от бабушки привезу… Она всегда дает…
   – Кушай сам на здоровье, голубок!.. А коли не пожалеешь, лучше Анютке дай… Ей лестнее.
   – И ей дам… и тебе! – сонным голосом пролепетал Шурка.
   Шурка всегда угощал своего пестуна лакомствами, нередко нашивал ему и куски сахару. Но от них Чижик отказывался и просил Шурку не брать «господского припаса», чтобы не вышло какой кляузы.
   И теперь, тронутый вниманием мальчика, он проговорил с нежностью, на какую только был способен его грубоватый голос:
   – Спасибо тебе за ласку, милый… Спасибо… Сердчишко у тебя, у мальца, доброе… И рассудлив по своему глупому возрасту… и прост… Бог даст, как вырастешь, и вовсе будешь форменным человеком… правильным… Никого не забидишь… И бог за то тебя любить будет… Так-то, брат, лучше… Никак уж и уснул?
   Ответа не было. Шурка уже спал.
   Чижик перекрестил мальчика и тихо вышел из комнаты.
   На душе у него было светло и покойно, как и у этого ребенка, к которому старый, не знавший ласки матрос привязался со всею силою своего любящего сердца.


   На следующее утро, когда Лузгина, в нарядном шелковом голубом платье, с взбитыми начесами светло-русых волос, свежая, румяная, пышная и благоухающая, с браслетами и кольцами на белых пухлых руках, торопливо пила кофе, боясь опоздать на пароход, Федос приблизился к ней и сказал:
   – Дозвольте, барыня, отлучиться со двора сегодня.
   Молодая женщина подняла на матроса глаза и недовольно спросила:
   – А тебе зачем идти со двора?
   В первое мгновение Федос не знал, что и ответить на такой «вовсе глупый», по его мнению, вопрос.
   – К знакомым, значит, сходить, – отвечал он после паузы.
   – А какие у тебя знакомые?
   – Известно, матросского звания…
   – Можешь идти, – проговорила после минутного раздумья барыня. – Только помни, что я тебе говорила… Не вернись от своих знакомых пьяным! – строго прибавила она.
   – Зачем пьяным? Я в своем виде вернусь, барыня!
   – Без своих дурацких объяснений! К семи часам быть дома! – резко заметила молодая женщина.
   – Слушаю-с, барыня! – с официальной почтительностью ответил Федос.
   Шурка удивленно посмотрел на мать. Он решительно недоумевал, за что мама сердится и вообще не любит такого прелестного человека, как Чижик, и, напротив, никогда не бранит противного Ивана. Иван и Шурке не нравился, несмотря на его льстивое и заискивающее обращение с молодым барчуком.
   Проводив господ и обменявшись с Шуркой прощальными приветствиями, Федос достал из глубины своего сундучка тряпицу, в которой хранился его капитал – несколько рублей, скопленных им за шитье сапог. Чижик недурно шил сапоги и умел даже шить с фасоном, вследствие чего, случалось, получал заказы от писарей, подшкиперов и баталеров.
   Осмотрев свои капиталы, Федос вынул из тряпки одну засаленную рублевую бумажку, спрятал ее в карман штанов, рассчитывая из этих денег купить себе восьмушку чаю, фунт сахару и запас махорки, а остальные деньги, бережно уложив в тряпочку, снова запрятал в уголок сундука и запер сундук на ключ.
   Поправив огонек в лампадке перед образком у изголовья, Федос расчесал свои черные как смоль баки и усы, обулся в новые сапоги и, облачившись в форменную матросскую серую шинель с ярко горевшими медными пуговицами и надевши чуть-чуть набок фуражку, веселый и довольный вышел из кухни.
   – Обедать нешто дома не будете? – кинул ему вдогонку Иван.
   – То-то не буду!..
   «Экая необразованная матросня! Как есть чучила», – мысленно напутствовал Федоса Иван.
   И сам он, франтовато одетый в серый пиджак, в белой манишке, воротник которой был повязан необыкновенно ярким галстуком, с бронзовой цепочкой на жилете, глядя в окно на проходившего Чижика, презрительно оттопырил толстые свои губы, покачал кудластой головой с рыжими волосами, обильно умащенными коровьим маслом, и в маленьких его глазках сверкнул огонек.


   Федос первым делом направился в Андреевский собор и как раз попал к началу службы.
   Купив копеечную свечку и пробравшись вперед, он поставил свечку у образа Николы-угодника и, вернувшись, стал совсем позади, в толпе бедного люда. Всю обедню он выстоял серьезный и сосредоточенный, стараясь направить мысли на божественное, и усердно и истово осенял себя широким, размашистым крестным знамением. При чтении евангелия он умилился, хотя и не все понимал, что читали. Умилялся и при стройном пении певчих и вообще находился в приподнятом настроении человека, отрешившегося от всяких житейских дрязг.
   И, слушая пение, слушая слова любви и милосердия, произносимые мягким тенорком священника, Федос уносился куда-то в особый мир, и ему казалось, что там, «на том свете», будет необыкновенно хорошо и ему и всем матросам, куда лучше, чем было на грешной земле…
   Нравственно удовлетворенный и как бы внутренне сияющий, вышел Федос по окончании службы из церкви и на паперти, где толпились по обе стороны и по бокам ступеней лестницы нищие, оделил по грошику десять человек, подавая преимущественно мужчинам и старикам.
   Все еще занятый разными, как он называл, «божественными» мыслями насчет того, что господь все видит и если, попускает на свете неправду, то более всего для испытания человека, готовя потерпевшему на земле самую лучшую будущую жизнь, которой, разумеется, не видать как ушей своих форменным «арестантам» из капитанов и офицеров, – Чижик ходко шагал в один из дальних переулков, где в маленьком деревянном домишке нанимали комнату отставной боцман Флегонт Нилыч и его жена Авдотья Петровна, имевшая на рынке ларек со всякою мелочью.
   Низенький и худощавый старик Нилыч, бодрый еще на вид, несмотря на свои шестьдесят с лишком лет, сидел за накрытым цветною скатертью столом в чистой ситцевой рубахе, широких штанах и в башмаках, надетых на босые ноги, и слегка вздрагивающею костлявою рукою с предусмотрительной осторожностью наливал из полуштофа в стаканчик водку.
   И в выражении его морщинистого, отливавшего старческим румянцем лица с крючковатым носом и большой бородавкой на выбритой по случаю воскресенья щеке и маленьких, все еще живых глаз было столько сосредоточенного благоговейного внимания, что Нилыч и не заметил, как в двери вошел Федос.
   И Федос, словно бы понимая всю важность этого священнодействия, дал знать о своем присутствии только тогда, когда стаканчик был налит до краев и Нилыч его выцедил с видимым наслаждением.
   – Флегонту Нилычу – нижайшее! С праздником!
   – А, Федос Никитич! – весело воскликнул Нилыч, как звали его все знакомые, пожимая Федосу руку. – Садись, братец, сейчас шти Авдотья Петровна принесет…
   И, наливая вновь стаканчик, поднес его Федоту.
   – Я, брат, уж колупнул.
   – Будь здоров, Нилыч! – проговорил Чижик и, медленно выпив рюмку, крякнул.
   – И где это ты пропадал?.. Уж я в казармы хотел идти… Думаю: совсем забыл нас… А еще кум…
   – В денщики попал, Нилыч…
   – В денщики?.. К кому?..
   – К Лузгину, капитану второго ранга… Может, слыхал?
   – Слыхал… Ничего себе… Ну-кось!.. вторительно?..
   И Нилыч снова налил стаканчик.
   – Будь здоров, Нилыч!..
   – Будь здоров, Федос! – проговорил и Нилыч, выпивая в свою очередь.
   – С им-то ничего жить, только женка его, я тебе скажу…
   – Зудливая нешто?
   – Как есть заноза, и злющая. Ну, и о себе много полагает. Думает, что белая да ядреная, так уж лучше и нет…
   – Ты у них по какой же части?
   – В няньках при барчуке. Мальчонка славный, душевный мальчонка… Кабы не заноза эта самая, легко было бы жить… А она всем в доме командует…
   – А сам?
   – То-то он у ней вроде бытто подвахтенного. Перед ей и не пикнет, а, кажется, с рассудком человек… Совсем в покорности.
   – Это бывает, братец ты мой! Бы-вает! – протянул Нилыч.
   Сам он, когда-то лихой боцман и «человек с рассудком», тоже находился под командой своей жены, хотя при посторонних и хорохорился, стараясь показать, что он ее нисколько не боится.
   – Дайся только бабе в руки, она тебе покажет кузькину маменьку. Известно, в бабе настоящего рассудка нет, а только одна брехня, – продолжал Нилыч, понижая голос и в то же время опасливо посматривая на двери. – Бабу надо держать в струне, чтобы понимала начальство. Да что это моя-то копается? Рази пойти ее шугануть!..
   Но в эту минуту отворилась дверь и в комнату вошла Авдотья Петровна, здоровая, толстая и высокая женщина лет пятидесяти с очень энергичным лицом, сохранившим еще остатки былой пригожести. Достаточно было взглянуть на эту внушительную особу, чтобы оставить всякую мысль о том, что низенький и сухонький Нилыч, казавшийся перед женой совсем маленьким, мог ее «шугануть». В засученных красных ее руках был завернутый в тряпки горшок со щами. Сама она так и пылала.
   – А я думала: с кем это Нилыч стрекочет?.. А это Федос Никитич!.. Здравствуйте, Федос Никитич… И то забыли! – говорила густым, низким голосом боцманша.
   И, поставивши горшок на стол, протянула куму руку и бросила Нилычу:
   – Поднес гостю-то?
   – А как же? Небось, тебя не дожидались!
   Авдотья Петровна новела взглядом на Нилыча, точно дивясь его прыти, и разлила по тарелкам щи, от которых шел пар и вкусно пахло. Затем достала из шкафчика с посудой еще два стаканчика и наполнила все три.
   – Что правильно, то правильно! Петровна, братец ты мой, рассудливая женщина! – заметил Нилыч не без льстивой нотки, умильно глядя на водку.
   – Милости просим, Федос Никитич, – предложила боцманша.
   Чижик не отказался.
   – Будьте здоровы, Авдотья Петровна! Будь здоров, Нилыч!
   – Будьте здоровы, Федос Никитич.
   – Будь здоров, Федос!
   Все трое выпили, у всех были серьезные и несколько торжественные лица. Перекрестившись, начали хлебать в молчании щи. Только по временам раздавался низкий голос Авдотьи Петровны:
   – Милости просим!
   После щей полуштоф был пуст.
   Боцманша пошла за жареным и, возвратившись, вместе с куском мяса поставила на стол еще полуштоф.
   Нилыч, видимо, подавленный таким благородством жены, воскликнул:
   – Да, Федос… Петровна, одно слово…
   К концу обеда разговор сделался оживленнее. Нилыч уже заплетал языком и размяк. Чижик и боцманша, оба красные, были клюкнувши, но нисколько не теряли своего достоинства.
   Федос рассказывал о «белобрысой», о том, как она утесняет Анютку и какой у них подлый денщик Иван, и философствовал насчет того, что бог все видит и наверное быть Лузгинихе в аду, коли она не одумается и не вспомнит бога.
   – Как вы полагаете, Авдотья Петровна?
   – Другого места ей не будет, сволочи! – энергично отрезала боцманша. – Мне знакомая прачка тоже сказывала, какая она уксусная сука…
   – Небось, там, в пекле значит, ее отполируют в лучшем виде… От-по-ли-ру-ют! Сделайте одолжение! Не хуже, чем на флоте! – вставил Нилыч, имевший, по-видимому, об аде представление как о месте, где будут так же отчаянно пороть, как и на кораблях. – А повару раскровяни морду. Не станет он тогда кляузничать.
   – И раскровяню, ежели нужно будет… Совсем оголтелый пес. Добром не выучишь! – проговорил Чижик и вспомнил об Анютке.
   Петровна стала жаловаться на дела. Совсем нынче подлые торговки стали, особенно из молодых. Так и норовят из-под носа отбить покупателя.
   – А мужчинское известное дело. Матрос да солдат к молодым торговкам лезет, как окунь на червя. Купит на две копейки, а сам, бесстыдник, норовит уколупнуть бабу на рубь… А другая подлющая баба и рада… Так зенками и вертит…
   И, словно припомнив какую-то неприятность, Петровна приняла несколько воинственный вид, подперев бок своею здоровенною рукой, и воскликнула:
   – А я терплю-терплю, а глаза черномазой Глашке выцарапаю! Знаете Глашку-то?.. – обратилась боцманша к Чижику. – Вашего экипажа матроска… Марсового Ковшикова жена?..
   – Знаю… За что же вы, Авдотья Петровна, хотите Глашку проучить?
   – А за то самое, что она подлая! Вот за что… У меня покупателев неправильно отбивает… Вчера подошел ко мне антиллерист… Человек уж в возрасте в таком, что старому дьяволу нечего разбирать бабьи подлости… Ему на том свете уж и паек готов… Ну, подошел к ларьку – так по правилам, значит, уж мой покупатель, и всякая честная торговка должна перестать драть глотку на зазыв… А Глашка заместо того, мерзавка, грудь пятит, чтобы ульстить антиллериста, и голосом воет: «Ко мне, кавалер! Ко мне, солдатик бравый!.. Я дешевле продам!» И зубы скалит, толсторожая… И что бы вы думали?.. Старый-то облезлый пес облестился, что его, дурака, молодая баба назвала бравым солдатиком, и к ней… У нее и купил. Ну, и отчесала же я их обоих: и антиллериста и Глашку!.. Да разве эту подлюгу словом проймешь!
   Федос и в особенности Нилыч хорошо знали, что Петровна в минуты возбуждения ругалась не хуже любого, боцмана и могла, казалось, пронять всякого. Недаром все на рынке – и торговки и покупатели – боялись ее языка.
   Однако мужчины из деликатности промолчали.
   – Беспременно выцарапаю ей глаза, ежели еще раз Глашка осмелится! – повторила Петровна.
   – Небось, не посмеет!.. С такой, можно сказать, умственной бабой не посмеет! – проговорил Нилыч.
   И, несмотря на то, что уже был достаточно «зарифившись» и еле плел языком, обнаружил, однако, дипломатическую хитрость, начав выхваливать добродетели своей супруги… Она, дескать, и большого ума, и хозяйственна, и мужа своего кормит… одним словом, такой другой женщины не сыскать по всему Кронштадту. После чего намекнул, что если бы теперь по стаканчику пива, то было бы самое лучшее дело… Только по стаканчику…
   – Как ты об этом полагаешь, Петровна? – просительным тоном проговорил Нилыч.
   – Ишь ведь, старый хрыч… к чему подъезжает!.. И без того слаб… А еще пива ему дай… То-то лестные слова молол, лукавый.
   Однако Петровна говорила эти речи без сердца и, как видно, сама находила, что пиво вещь недурная, потому что вскоре надела на голову платок и вышла из комнаты.
   Через несколько минут она вернулась, и несколько бутылок пива красовалось на столе.
   – И провористая же баба Петровна, я тебе скажу, Федос… Ах, что за баба! – повторил в пьяном умилении Нилыч после двух стаканов пива.
   – Ишь, разлимонило уже! – не без снисходительного презрения промолвила Петровна.
   – Меня разлимонило? Старого боцмана?.. Неси еще пару бутылок… Я один выпью… А пока вали, милая супруга, еще стаканчик…
   – Будет с тебя…
   – Петровна! Уважь супруга…
   – Не дам! – резко ответила Петровна.
   Нилыч принял обиженный вид.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное