Константин Станюкович.

Нянька

(страница 1 из 6)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Константин Михайлович Станюкович
|
|  Нянька
 -------

   Однажды вешним утром, когда в кронштадтских гаванях давно уже кипели работы по изготовлению судов к летнему плаванию, в столовую небольшой квартиры капитана второго ранга Василия Михайловича Лузгина вошел денщик, исполнявший обязанности лакея и повара. Звали его Иван Кокорин.
   Обдергивая только что надетый поверх форменной матросской рубахи засаленный черный сюртук, Иван доложил своим мягким, вкрадчивым тенорком:
   – Новый денщик явился, барыня. Барин из экипажа прислали.
   Барыня, молодая видная блондинка с большими серыми глазами, сидела за самоваром, в голубом капоте, в маленьком чепце на голове, прикрывавшем неубранные, завязанные в узел светло-русые волосы, и пила кофе. Рядом с ней, на высоком стульчике, лениво отхлебывал молоко, болтая ногами, черноглазый мальчик лет семи или восьми, в красной рубашке с золотым позументом. Сзади стояла, держа грудного ребенка на руках, молодая худощавая робкая девушка, босая и в затасканном ситцевом платье. Ее все звали Анюткой. Она была единственной крепостной Лузгиной, отданной ей в числе приданого еще подростком.
   – Ты, Иван, знаешь этого денщика? – спросила барыня, поднимая голову.
   – Не знаю, барыня.
   – А как он на вид?
   – Как есть грубая матросня! Безо всякого обращения, барыня! – отвечал Иван, презрительно выпячивая свои толстые, сочные губы.
   Сам он вовсе не походил на матроса.
   Полнотелый, гладкий и румяный, с рыжеватыми намасленными волосами, с веснушчатым, гладко выбритым лицом человека лет тридцати пяти и с маленькими, заплывшими глазками, он и наружным своим видом и некоторою развязностью манер напоминал собою скорее дворового, привыкшего жить около господ.
   Он с первого же года службы попал в денщики и с тех пор постоянно находился на берегу, ни разу не ходивши в море.
   У Лузгиных он жил в денщиках вот уже три года и, несмотря на требовательность барыни, умел угождать ей.
   – А не заметно, что он пьяница? – снова спросила барыня, не любившая пьяных денщиков.
   – Не оказывает будто по личности, а кто его знает? Да вот сами изволите осмотреть и допросить денщика, барыня, – прибавил Иван.
   – Ну, пошли его сюда.
   Иван вышел, бросив на Анютку быстрый нежный взгляд.
   Анютка сердито повела бровями.


   В дверях показался коренастый, маленького роста, чернявый матрос с медною серьгою в ухе.
На вид ему было лет пятьдесят. Застегнутый в мундир, высокий воротник которого резал его красно-бурую шею, он казался неуклюжим и весьма неказистым. Переступив осторожно через порог, матрос вытянулся как следует перед начальством, вытаращил на барыню слегка глаза и замер в неподвижной позе, держа по швам здоровенные волосатые руки, жилистые и черные от впитавшейся смолы.
   На правой руке недоставало двух пальцев.
   Этот черный, как жук, матрос с грубыми чертами некрасивого, рябоватого, с красной кожей лица, сильно заросшего черными как смоль баками и усами, с густыми взъерошенными бровями, которые придавали его типичной физиономии заправского марсового несколько сердитый вид, – произвел на барыню, видимо, неприятное впечатление.
   «Точно лучше не мог найти», – мысленно произнесла она, досадуя, что муж выбрал такого грубого мужлана.
   Она снова оглядела стоявшего неподвижно матроса и обратила внимание и на его слегка изогнутые ноги с большими, точно медвежьими, ступнями, и на отсутствие двух пальцев, и – главное – на нос, широкий мясистый нос, малиновый цвет которого внушил ей тревожные подозрения.
   – Здравствуй! – произнесла, наконец, барыня недовольным, сухим тоном, и ее большие серые глаза стали строги.
   – Здравия желаю, вашескобродие, – гаркнул в ответ матрос зычным баском, видимо, не сообразив размера комнаты.
   – Не кричи так! – строго сказала она и оглянулась, не испугался ли ребенок. – Ты, кажется, не на улице, в комнате. Говори тише.
   – Есть, вашескобродие, – значительно понижая голос, ответил матрос.
   – Еще тише. Можешь говорить тише?
   – Буду стараться, вашескобродие! – произнес он совсем тихо и сконфуженно, предчувствуя, что барыня будет «нудить» его.
   – Как тебя зовут?
   – Федосом, вашескобродие.
   Барыня поморщилась, точно от зубной боли. Совсем неблагозвучное имя!
   – А фамилия?
   – Чижик, вашескобродие!
   – Как? – переспросила барыня.
   – Чижик… Федос Чижик!
   И барыня и мальчуган, давно уже оставивший молоко и не спускавший любопытных и несколько испуганных глаз с этого волосатого матроса, невольно засмеялись, а Анютка фыркнула в руку, – до того фамилия эта не подходила к его наружности.
   И на серьезном, напряженном лице Федоса Чижика появилась необыкновенно добродушная и приятная улыбка, которая словно подтверждала, что и сам Чижик находит свое прозвище несколько смешным.
   Мальчик перехватил эту улыбку, совсем преобразившую суровое выражение лица матроса. И нахмуренные его брови, и усы, и баки не смущали больше мальчика. Он сразу почувствовал, что Чижик добрый, и он ему теперь решительно нравился. Даже и запах смолы, который шел от него, показался ему особенно приятным и значительным.
   И он сказал матери:
   – Возьми, мама, Чижика.
   – Taiser-vous! [1 - Замолчи! (франц.).] – заметила мать.
   И, принимая серьезный вид, продолжала допрос:
   – У кого ты прежде был денщиком?
   – Вовсе не был в этом звании, вашескобродие.
   – Никогда не был денщиком?
   – Точно так, вашескобродие. По флотской части состоял. Форменным, значит, матросом, вашескобродие…
   – Зови меня просто барыней, а не своим дурацким вашескобродием.
   – Слушаю, вашеско… виноват, барыня!
   – И вестовым никогда не был?
   – Никак нет.
   – Почему же тебя теперь назначили в денщики?
   – По причине пальцев! – отвечал Федос, опуская глаза на руку, лишенную большого и указательного пальцев. – Марса-фалом оторвало прошлым летом на «конверте», на «Копчике»…
   – Как муж тебя знает?
   – Три лета с ими на «Копчике» служил под их командой.
   Это известие, казалось, несколько успокоило барыню. И она уже менее сердитым тоном спросила:
   – Ты водку пьешь?
   – Употребляю, барыня! – признался Федос.
   – И… много ее пьешь?
   – В плепорцию, барыня.
   Барыня недоверчиво покачала головой.
   – Но отчего же у тебя нос такой красный, а?
   – Сроду такой, барыня.
   – А не от водки?
   – Не должно быть. Я завсегда в своем виде, ежели когда и выпью в праздник.
   – Денщику пить нельзя… Совсем нельзя… Я терпеть не могу пьяниц! Слышишь? – внушительно прибавила барыня.
   Федос повел несколько удивленным взглядом на барыню и промолвил, чтобы подать реплику:
   – Слушаю-с!
   – Помни это.
   Федос дипломатически промолчал.
   – Муж говорил, на какую должность тебя берут?
   – Никак нет. Только приказали явиться к вам.
   – Ты будешь ходить вот за этим маленьким барином, – указала барыня движением головы на мальчика. – Будешь при нем нянькой.
   Федос ласково взглянул на мальчика, а мальчик на Федоса, и оба улыбнулись.
   Барыня стала перечислять обязанности денщика-няньки.
   Он должен будить маленького барина в восемь часов и одеть его, весь день находиться при нем безотлучно и беречь его как зеницу ока. Каждый день ходить гулять с ним… В свободное время стирать его белье…
   – Ты стирать умеешь?
   – Свое белье сами стираем! – отвечал Федос и подумал, что барыня, должно быть, не очень башковата, если спрашивает, умеет ли матрос стирать.
   – Подробности всех твоих обязанностей я потом объясню, а теперь отвечай: понял ты, что от тебя требуется?
   В глазах матроса скользнула едва заметная улыбка.
   «Нетрудно, дескать, понять!» – говорила, казалось, она.
   – Понял, барыня! – отвечал Федос, несколько удрученный и этим торжественным тоном, каким говорила барыня, и этими длинными объяснениями, и окончательно решил, что в барыне большого рассудка нет, коли она так зря «языком брешет».
   – Ну, а детей ты любишь?..
   – За что детей не любить, барыня. Известно… дитё. Что с него взять…
   – Иди на кухню теперь и подожди, пока вернется Василий Михайлович… Тогда я окончательно решу: оставлю я тебя или нет.
   Находя, что матросу в мундире следует добросовестно исполнить роль понимающего муштру подчиненного, Федос по всем правилам строевой службы повернулся налево кругом, вышел из столовой и прошел на двор покурить трубочку.


   – Ну что, Шура, тебе, кажется, понравился этот мужлан?
   – Понравился, мама. И ты его возьми.
   – Вот у папы спросим: не пьяница ли он?
   – Да ведь Чижик говорил тебе, что не пьяница.
   – Ему верить нельзя.
   – Отчего?
   – Он матрос… мужик. Ему ничего не стоит солгать.
   – А он умеет рассказывать сказки? Он будет со мной играть?
   – Верно, умеет и играть должен…
   – А вот Антон не умел и не играл со мной.
   – Антон был лентяй, пьяница и грубиян.
   – За это его и посылали в экипаж, мама?
   – Да.
   – И там секли?
   – Да, милый, чтобы его исправить.
   – А он возвращался из экипажа всегда сердитый… И со мной даже говорить не хотел…
   – Оттого, что Антон был дурной человек. Его ничем нельзя было исправить.
   – Где теперь Антон?
   – Не знаю…
   Мальчик примолк, задумавшись, и, наконец, серьезно проговорил:
   – А уж ты, мама, если меня любишь, не посылай Чижика в экипаж, чтобы его там секли, как Антона, а то и Чижик не будет рассказывать мне сказок и будет браниться, как Антон…
   – Он разве смел тебя бранить?
   – Подлым отродьем называл… Это, верно, что-нибудь нехорошее…
   – Ишь, негодяй какой!.. Зачем же ты, Шура, не сказал мне, что он тебя так называл?
   – Ты послала бы его в экипаж, а мне его жалко…
   – Таких людей не стоит жалеть… И ты, Шура, не должен ничего скрывать от матери.
   При разговоре об Антоне Анютка подавила вздох.
   Этот молодой кудрявый Антон, дерзкий и бесшабашный, любивший выпить и тогда хвастливый и задорный, оставил в Анютке самые приятные воспоминания о тех двух месяцах, что он пробыл в няньках у барчука.
   Влюбленная в молодого денщика Анютка нередко проливала слезы, когда барин, по настоянию барыни, отправлял Антона в экипаж для наказания. А это частенько случалось. И до сих пор Анютка с восторгом вспоминает, как хорошо он играл на балалайке и пел песни. И какие у него смелые глаза! Как он не спускал самой барыне, особенно когда выпьет! И Анютка втайне страдала, сознавая безнадежность своей любви. Антон не обращал на нее ни малейшего внимания и ухаживал за соседской горничной.
   Куда он милее этого барынина наушника, противного рыжего Ивана, который преследует ее своими любезностями… Тоже воображает о себе, рыжий дьявол! Проходу на кухне не дает…
   В эту минуту ребенок, бывший на руках у Анютки, проснулся и залился плачем.
   Анютка торопливо заходила по комнате, закачивая ребенка и напевая ему песни звонким, приятным голоском.
   Ребенок не унимался. Анютка пугливо взглядывала на барыню.
   – Подай его сюда, Анютка! Совсем ты не умеешь нянчить! – раздражительно крикнула молодая женщина, расстегивая белою пухлою рукой ворот капота.
   Очутившись у груди матери, малютка мгновенно затих и жадно засосал, быстро перебирая губенками и весело глядя перед собою глазами, полными слез.
   – Убирай со стола, да смотри, не разбей чего-нибудь.
   Анютка бросилась к столу и стала убирать с бестолковой торопливостью запуганного создания.


   В начале первого часа, когда в порту зашабашили, из военной гавани, где вооружался «Копчик», вернулся домой Василий Михайлович Лузгин, довольно полный, представительный брюнет, лет сорока, с небольшим брюшком и лысый, в потертом рабочем сюртуке, усталый и голодный.
   В момент его прихода завтрак был на столе.
   Моряк звонко поцеловал жену и сына и выпил одну за другой две рюмки водки. Закусив селедкой, он набросился на бифштекс с жадностью сильно проголодавшегося человека. Еще бы! С пяти часов утра, после двух стаканов чая, он ничего не ел.
   Утолив голод, он нежно взглянул на свою молодую, приодетую, пригожую жену и спросил:
   – Ну что, Марусенька, понравился новый денщик?
   – Разве такой денщик может понравиться?
   В маленьких добродушных темных глазах Василия Михайловича мелькнуло беспокойство.
   – Грубый, неотесанный какой-то… Сейчас видно, что никогда не служил в домах.
   – Это точно, но зато, Маруся, он надежный человек. Я его знаю.
   – И этот подозрительный нос… Он, наверное, пьяница! – настаивала жена.
   – Он пьет чарку-другую, но уверяю тебя, что не пьяница, – осторожно и необыкновенно мягко возразил Лузгин.
   И, зная хорошо, что Марусенька не любит, когда ей противоречат, считая это кровной обидой, он прибавил:
   – Впрочем, как хочешь. Если не нравится, я приищу другого денщика.
   – Где опять искать?.. Шуре не с кем гулять… Уж бог с ним… Пусть остается, поживет… Я посмотрю, какое это сокровище твой Чижик!
   – Фамилия у него действительно смешная! – проговорил, смеясь, Лузгин.
   – И имя самое мужицкое… Федос!
   – Что ж, можно его иначе звать, как тебе угодно… Ты, право, Маруся, не раскаешься… Он честный и добросовестный человек… Какой фор-марсовой был!.. Но если ты не хочешь – отошлем Чижика… Твоя княжая воля…
   Марья Ивановна и без уверений мужа знала, что влюбленный в нее простодушный и простоватый Василий Михайлович делал все, что только она хотела, и был покорнейшим ее рабом, ни разу в течение десятилетнего супружества и не помышлявшим о свержении ига своей красивой жены.
   Тем не менее она нашла нужным сказать:
   – Хоть мне и не нравится этот Чижик, но я оставлю его, так как ты этого хочешь.
   – Но, Марусенька… Зачем?.. Если ты не хочешь…
   – Я его беру! – властно произнесла Марья Ивановна.
   Василию Михайловичу оставалось только благодарно взглянуть на Марусеньку, оказавшую такое внимание к его желанию. И Шурка был очень доволен, что Чижик будет его нянькой.
   Нового денщика опять позвали в столовую. Он снова вытянулся у порога и без особенной радости выслушал объявление Марьи Ивановны, что она его оставляет.
   Завтра же утром он переберется к ним со своими вещами. Поместится вместе с поваром.
   – А сегодня в баню сходи… Отмой свои черные руки, – прибавила молодая женщина, не без брезгливости взглядывая на просмоленные, шершавые руки матроса.
   – Осмелюсь доложить, враз не отмоешь… – Смола! – пояснил Федос и, как бы в подтверждение справедливости этих слов, перевел взгляд на бывшего своего командира.
   «Дескать, объясни ей, коли она ничего не понимает».
   – Со временем смола выйдет, Маруся… Он постарается ее вывести…
   – Так точно, вашескобродие.
   – И не кричи ты так, Феодосии… Уж я тебе несколько раз говорила…
   – Слышишь, Чижик… Не кричи! – подтвердил Василий Михайлович.
   – Слушаю, вашескобродие…
   – Да смотри, Чижик, служи в денщиках так же хорошо, как служил на корвете. Береги сына.
   – Есть, вашескобродие!
   – И водки в рот не бери! – заметила барыня.
   – Да, братец, остерегайся, – нерешительно поддакнул Василий Михайлович, чувствуя в то же время фальшь и тщету своих слов и уверенный, что Чижик при случае выпьет в меру.
   – Да вот еще что, Феодосии… Слышишь, я тебя буду звать Феодосием…
   – Как угодно, барыня.
   – Ты разных там мерзких слов не говори, особенно при ребенке. И если на улице матросы ругаются, уводи барина.
   – То-то, не ругайся, Чижик. Помни, что ты не на баке, а в комнатах!
   – Не извольте сумлеваться, вашескобродие.
   – И во всем слушайся барыни. Что она прикажет, то и исполняй. Не противоречь.
   – Слушаю, вашескобродие…
   – Боже тебя сохрани, Чижик, осмелиться нагрубить барыне. За малейшую грубость я велю тебе шкуру спустить! – строго и решительно сказал Василий Михайлович. – Понял?
   – Понял, вашескобродие.
   Наступило молчание.
   «Слава богу, конец!» – подумал Чижик.
   – Он больше тебе не нужен, Марусенька?
   – Нет.
   – Можешь идти, Чижик… Скажи фельдфебелю, что я взял тебя! – проговорил Василий Михайлович добродушным тоном, словно бы минуту тому назад и не грозил спустить шкуру.
   Чижик вышел словно из бани и, признаться, был сильно озадачен поведением бывшего своего командира.
   Еще бы!
   На корвете он казался орел-орлом, особенно когда стоял на мостике во время авралов или управлялся в свежую погоду, а здесь вот, при жене, совсем другой, «вроде быдто послушливого теленка». И опять же: на службе он был с матросом «добер», драл редко и с рассудком, а не зря; и этот же самый командир из-за своей «белобрысой» шкуру грозит спустить.
   «Эта заноза-баба всем здесь командует!» – подумал Чижик не без некоторого презрительного сожаления к бывшему своему командиру.
   «Ей, значит, трафь», – мысленно проговорил он.
   – К нам перебираетесь, земляк? – остановил его на кухне Иван.
   – То-то к вам, – довольно сухо отвечал Чижик, вообще не любивший денщиков и вестовых и считавший их, по сравнению с настоящими матросами, лодырями.
   – Места, небось, хватит… У нас помещение просторное… Не прикажете ли цыгарку?..
   – Спасибо, братец. Я – трубку… Пока что до свидания.
   Дорогой в экипаж Чижик размышлял о том, что в денщиках, да еще с такой «занозой», как Лузгиниха, будет «нудно». Да и вообще жить при господах ему не нравилось.
   И он пожалел, что ему оторвало марса-фалом пальцы. Не лишись он пальцев, был бы он по-прежнему форменным матросом до самой отставки.
   – А то: «водки в рот не бери!» Скажи, пожалуйста, что выдумала бабья дурья башка! – вслух проговорил Чижик, подходя к казармам.


   К восьми часам следующего утра Федос перебрался к Лузгиным со своими пожитками – небольшим сундучком, тюфяком, подушкой в чистой наволочке розового ситца, недавно подаренной кумой-боцманшей, и балалайкой. Сложив все это в угол кухни, он снял с себя стесняющий его мундир и, облачившись в матросскую рубаху и надевши башмаки, явился к барыне, готовый вступить в свои новые обязанности няньки.
   В свободно сидевшей на нем рубахе с широким отложным воротом, открывавшим крепкую, жилистую шею, и в просторных штанах Федос имел совсем другой – непринужденный и даже не лишенный некоторой своеобразной приятности – вид лихого, бывалого матроса, сумеющего найтись при всяких обстоятельствах. Все на нем сидело ловко и производило впечатление опрятности. И пахло от него, по мнению Шурки, как-то особенно приятно: смолой и махоркой.
   Барыня, внимательно оглядевшая и Федоса и его костюм, нашла, что новый денщик ничего себе, не так уже безобразен и мужиковат, как казался вчера. И выражение лица не такое суровое.
   Только его темные руки все еще смущали госпожу Лузгину, и она спросила, кидая брезгливый взгляд на руки матроса:
   – Ты в бане был?
   – Точно так, барыня. – И, словно бы оправдываясь, прибавил: – Сразу смолы не отмыть. Никак невозможно.
   – Ты все-таки чаще руки мой. Держи их чисто.
   – Слушаю-с.
   Затем молодая женщина, опустив глаза на парусинные башмаки Федоса, заметила строгим тоном:
   – Смотри… Не вздумай еще босым показываться в комнатах. Здесь не палуба и не матросы…
   – Есть, барыня.
   – Ну, ступай напейся чаю… Вот тебе кусок сахара.
   – Покорно благодарю! – отвечал матрос, осторожно принимая кусок, чтобы не коснуться своими пальцами белых пальцев барыни.
   – Да долго не сиди на кухне. Приходи к Александру Васильевичу.
   – Приходи поскорей, Чижик! – попросил и Шурка.
   – Живо обернусь, Лександра Васильич!
   С первого же дня Федос вступил с Шуркой в самые приятельские отношения.
   Первым делом Шурка повел Федоса в детскую и стал показывать свои многочисленные игрушки. Некоторые из них возбудили удивление в матросе, и он рассматривал их с любопытством, чем доставил мальчику большое удовольствие. Сломанную мельницу и испорченный пароход Федос обещал починить – будут действовать.
   – Ну? – недоверчиво спросил Шурка. – Ты разве сумеешь?
   – То-то попробую.
   – Ты и сказки умеешь, Чижик?
   – И сказки умею.
   – И будешь мне рассказывать?
   – Отчего ж не рассказать? По времени можно и сказку.
   – А я тебя, Чижик, за то любить буду…
   Вместо ответа матрос ласково погладил голову мальчика шершавой рукой, улыбаясь при этом необыкновенно мягко и ясно своими глазами из-под нависших бровей.
   Такая фамильярность не только не была неприятна Шурке, который слышал от матери, что не следует допускать какой-нибудь короткости с прислугой, но, напротив, еще более расположила его к Федосу.
   И он проговорил, понижая голос:
   – И знаешь что, Чижик?
   – Что, барчук?..
   – Я никогда не стану на тебя жаловаться маме…


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное