Константин Станюкович.

На уроке

(страница 1 из 1)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Константин Михайлович Станюкович
|
|  На уроке
 -------

   Глухая осень. Дождь зарядил с ночи и мелкой дробью барабанит по крышам и окнам. Пасмурное, мокрое, петербургское утро, такое, когда, ворча и хмурясь, с неохотой расстаешься с теплою постелью, гонимый нуждою на мокрую улицу.
   Сумрачно показалось утро на улице, но еще сумрачней заглянуло оно в узкий переулок на Петербургской стороне и пробралось через мокрый серый забор в небольшую комнату надворного строения. Серым полусветом осветило оно бедную обстановку в комнате: стол, прислонившийся к стене, о трех ножках, этажерку с книгами и маленький клеенчатый диванчик… На нем, свернувшись клубком, лежал молодой человек, покрытый шинелью.
   Из себя молодой человек худощав, чуть-чуть бледен. Глаза неглупые, серые с блеском; волосы темные, кудреватые, откинулись назад, оставляя открытым большой широкий лоб. Общее впечатление: энергичное, хорошее лицо с добродушной, несколько лукавой улыбкой, показывающей в характере долю юмора.
   Ворошилов только что проснулся. Он протер глаза, приподнялся и взглянул в окно. Увидав дождь, Ворошилов слегка поморщился и, взяв с полу сапоги, внимательно их осмотрел. Подметки на сапогах были истерты, и огромные дыры на каждом сапоге зияли темными пропастями.
   – Эка, как скоро носятся! – проговорил Ворошилов и стал одеваться.
   Скоро Ворошилов был готов. Исправив свое старенькое, много поношенное платье, молодой человек подошел к этажерке и не без аппетита принялся за ломоть ситника.
   “Чай, Агафья опять самовар предложит!” – подумал он.
   И только что пробежала эта мысль, как в комнату вошла кухарка Агафья и сказала:
   – Давать, что ли, самовар?
   – Нет, Агафья, не давать. Что-то не хочется сегодня чаю.
   Однако Агафья заподозрила искренность отказа. Она находила несколько странным не желать по утрам (особенно по таким сырым, холодным утрам!) горячего чаю или кофе, а жилец (вспомнила Агафья) вот уже дней с десять как на вопросы агафьины: “давать ли самовар?” – отвечал: “не хочется”.
   Агафья нерешительно мялась на пороге. Ее рябое, покрытое оспенными ямками, рыжеватое, доброе лицо выражало некоторую внутреннюю борьбу. Заскорузлые ее пальцы вовсе без пути шмыгали по стене, а глаза – тусклые, старые такие глаза! – не в меру часто моргали.
   – Вы бы, Николай Николаич, – наконец сказала кухарка, – выпили бы чайку, право. У меня чай и сахар есть, коли не побрезгуете. Лишние! – добавила старуха.
   – Спасибо, Агафья. Не хочется.
   – Ведь этак и заболеть недолго.
Встамши, надо горячее. Без горячего – нельзя.
   – Можно! – улыбнулся Ворошилов. – Вот на урок пойду – там выпью.
   – Ну, как знаешь! – с сердцем воркнула Агафья и вышла вон.
   На кухне Агафья стала чистить сапоги другим жильцам и вспомнила про то, что у Ворошилова сапоги худы.
   “Эка сиротливый!..” – подумала кухарка.
   Молодой человек внушал Агафье большое участие, и она словно бы мать заботилась о Ворошилове. То без просьбы с его стороны латочку к его жилетке прикинет, то украдкой рубашку ему выстирает, то – случалось – побольше дровец в его комнату принесет, несмотря на хозяйкину воркотню. Агафья сама была одинокая старуха – родные были далеко, в Пермской губернии – и искренно жалела одинокого Ворошилова.
   – И не дает бог ему счастья!.. Все доброта! – не без злобы к этому качеству, проговорила Агафья и остановилась чистить сапоги.
   С минуту она раздумывала. Потом подошла к своей кровати, оглядываясь, достала из-под нее маленький красный сундучишко и, сняв с образка ключ, отперла сундук. В агафьином сундуке было много всякой дряни, которую тем не менее Агафья очень берегла и не без гордости звала своим имением. Имение это было разнообразно; в сундуке была всякая всячина: старый подсвечник из томпаковой меди [1 - Томпаковая медь – специальный сплав меди с цинком, разновидность латуни, применяемая для производства хозяйственных предметов.] несколько тряпья, дырявая тальма [2 - Тальма – женская длинная накидка без рукавов.], несколько изорванных детских сорочек, бронзовая цепочка, купленная несколько лет тому назад для некоего городового, обещавшего на ней жениться, две-три пустых помадных банки, словом, немало всякого хлама, собранного Агафьей во время мыканья “по людям”. Раскопав этот хлам, Агафья добралась до заветного уголка и вытащила оттуда старое порыжелое портмоне. В нем было на десять рублей бумажками и рубля на три мелочи. Агафья, крадучись, пересчитала деньги, прикопленные несколькими годами подневольного житья, и тут же ей вспомнилось:
   – Кабы не этот рыжий дьявол, было бы шестнадцать рублей!.. Эх, мазурики!
   Воспоминание это относилось, конечно, к городовому, который, заняв у Агафьи три рубля и поклявшись перед образом, что на будущей же неделе женится, мало того что не женился и не отдал денег, но даже с тех пор и не показывался на глаза.
   – Без них и лучше! По крайности имение целое будет! – вздохнула Агафья, пересматривая свои капиталы.
   Сперва кухарка отложила на кровать синенькую с твердою решимостью в глазах, но через минуту сердце ее сжалось тоской. Она жалобно посмотрела на пятирублевую бумажку, словно бы, расставаясь с ней, она расставалась с любимым ребенком изо всего семейства.
   – Довольно с него и трех! – блеснуло в агафьиной голове, и кухарка положила пятирублевую бумажку обратно в портмоне.
   Бережно уложив имение и замкнув сундучишко, Агафья положила зелененькую в карман и несколько робко вошла в комнату Ворошилова.
   – Николай Николаич. А что я вам скажу? – начала Агафья.
   – А что, Агафьюшка? – спросил Ворошилов.
   Кухарка опять заметалась и стала снова без пути скрести пальцами о стену.
   – Я бы вас, Николай Николаич, попросила… (Тут Агафья поперхнулась, точно у нее кусок в горле засел.) Я говорю, Николай Николаич, что так как теперича… Но только вы… (Агафья решительно стала заикаться, и ее добрые глаза моргали без зазрения совести.) Зачем же быть гордыми? Я, то исть, от сердца… И сам господь бог повелел… Возьмите вот три рубля! – наконец выговорила старуха и, вся покрасневшая, подала дрожащей рукой бумажку Ворошилову.
   Молодой человек ничего не сказал, только пожал агафьину руку и заметил спустя несколько времени:
   – Спасибо, Агафья. Только, чай, у вас у самой не густо денег?
   – Есть еще. Только вы, Николай Николаич, не обидьте. Отдадите, когда бог поможет.
   Капли пота струились по лицу кухарки, когда она вышла из комнаты к себе на кухню. Точно она какое-то трудное дело свершила. Но, свершив его, – она боялась, что Ворошилов откажется, – она повеселела и весь остальной день сносила хозяйкину воркотню, не огрызаясь, хотя огрызаться была мастерица, и даже вычистила маленькому хозяйскому сынишке башмаки, что делала крайне редко и что свидетельствовало о ее добром расположении духа.
   Ворошилов ходил из угла в угол и только повторял:
   – Экая деликатная! И откуда только набралась она этой тонины!
   Потом подошел к столу и заглянул в свою расходную книжку. В ней было изображено следующее:

   Расходы (примерные) на ноябрь.

   Матушке отослать 5 р.
   За квартиру 6 “
   На стол 5 “
   Фуражку новую 1 “
   Сапоги 3 “
   На покупку книг 3 “
   Четверку чаю – 25 к.
   Три фунта сахару – 50 “
   Стирка белья – 75 “
   Табак и гильзы – 75 “
   За чтение в библиотеку – 50 “
   Уплатить долгу 2 -
   Разные расходы 3 -
   –
   Итого . . . . . . . 30 р. 75 к.

   – Надо сократить расходы! Эх, кабы Буковнин дал сегодня денег! – подумал молодой человек.
   Немного спустя Ворошилов шел на урок, на Английский проспект. Дождь не унимался и заставлял молодого человека прибавить шагу. Через час Ворошилов позвонил у дверей квартиры Петра Ивановича Буковнина.


   Семейство Буковниных сидело еще за самоваром, когда в столовую вошел Ворошилов. Петр Иваныч – пожилой господин, лет сорока пяти, в халате, с сигарой в зубах, поспешил приветливо пожать Ворошилову руку и добродушно пригласил его выпить чаю.
   – На дворе холодно. Вы, Николай Николаевич, верно, озябли, – заметил он и обратился к жене:
   – Соня! Налей-ка поскорей Николай Николаевичу чаю…
   Молодая и красивая брюнетка в белом пеньюаре налила чаю и, подавая молодому человеку, улыбнулась и сказала:
   – Смотрите, не обожгитесь. Горячий!..
   – Не обожгусь!..
   – Ну, батенька, каково мои гвардейцы успевают? Только вы не хвалите их, а правду говорите.
   Два маленькие мальчика – сыновья Буковнина – посмотрели на Ворошилова и покраснели.
   – Небось, заранее стыдно, что Николай Николаевич побранит? – засмеялся Петр Иванович.
   – Ничего. Учатся хорошо, – ответил Ворошилов.
   – Ну, а Соня как?.. – спросил Буковнин.
   – Софья Ивановна только присутствует при уроках…
   – И меня, Pierre, в ученицы записал?.. – надула губки молодая дама.
   – Усердна уж очень стала… Видно, охота учиться! – несколько сухо сказал муж.
   Ворошилов хотел было ответить, что Софья Ивановна не учится, а только ему мешает, но промолчал и усердно допил свой стакан.
   Через несколько времени дети с Ворошиловым пошли в классную комнату. Скоро туда пришла и Софья Ивановна.
   Ворошилов и не подозревал, что имел несчастие понравиться молодой женщине. Правда, он несколько удивился и даже сконфузился, когда, месяца три тому назад, Софья Ивановна пришла в классную комнату и просила позволения присутствовать при уроках. “Верно, от скуки”, – подумал Ворошилов и спокойно продолжал урок. Но, когда Софья Ивановна и на следующий день пришла в классную, Ворошилов даже несколько осердился. “Чего ей надо? Уж не за благонамеренностью ли уроков наблюдать?” Но барыня продолжала аккуратно приходить на уроки и сидела очень смирно. Мало-помалу Ворошилов привык к присутствию молодой женщины и не обращал на нее внимания.
   Раз только он заметил, что молодая женщина на него пристально смотрит. Он взглянул на нее. Она сконфузилась.
   Что-то неопределенное, не то насмешка, не то сочувствие, промелькнуло у Ворошилова.
   “Какой красивый однако этот учитель!” – подумала Софья Ивановна.
   И молодая женщина стала мечтать далее. Конечно, мечты эти касались молодого человека. Софья Ивановна мысленно сравнивала красивую молодую фигуру Ворошилова с толстым, не совсем уклюжим, седоватым Петром Ивановичем и находила, что Ворошилову было бы лучше на месте Петра Ивановича. “Если б его одеть в мужнин мундир да повести на бал, он бы произвел впечатление… Экие у него густые волосы!”
   – Да не так! – раздался голос Ворошилова, внимательно следящего за задачей. – Ну, помножьте дробь на дробь. Как помножить дробь на дробь?..
   – Надо числителя одной дроби помножить на знаменателя другой… – запищал мальчуган.
   “Все дроби на уме. Экий медведь! На меня и не смотрит!” – подумала Софья Ивановна.
   Ворошилов поднял голову, встретился со взглядом молодой женщины и невольно проговорил про себя:
   – Чего она все…
   И продолжал рассказывать о дробях. Впрочем, искоса раза два взглянул на молодую женщину.
   “Хороша!” – промелькнуло у него в голове.
   – Что же дальше будет? – спросил он у ученика.
   Брюнетка улыбнулась, точно этот вопрос относился к ней.
   “В самом деле, что ж дальше будет? – подумала она. – А ничего. Отчего ж и не пококетничать с этим медведем?” – пронеслось в ее хорошенькой головке.


   Ворошилов хмуро сидел за уроком, а Софья Ивановна, как нарочно, все улыбалась да шутила.
   – Отчего вы все моих пасынков мучите, Николай Николаевич?
   – Как мучу?..
   – Да так. Все уроки да уроки. Вы бы что-нибудь веселей умножения рассказали.
   – Петр Иванович мне не за сказки деньги платит! – проговорил Ворошилов и продолжал занятия.
   Софья Ивановна несколько времени помолчала и потом спросила:
   – Неужто, мосье Ворошилов, у вас все математика на уме?
   – Нет, не все!..
   – А я думала, что только математика! – проговорила молодая женщина и рассмеялась.
   “Кокетничает! – подумал Ворошилов… И если муж ревнив…”
   – Впрочем, я уйду… я вам мешаю! – снова начала Софья Ивановна.
   – Да. Время на разговоры уходит…
   – Ну, я буду сидеть смирно… Дети! И вы сидите смирно и слушайте ученого человека.
   Когда кончился урок и Ворошилов было хотел уходить, Софья Ивановна остановила его и сказала:
   – Куда ж вы, уж бежать?
   И так ласково взглянула на него.
   – Пора домой! – отвечал молодой человек и снова подумал: “А ведь хороша эта кокетка!”
   Ворошилов шел домой недовольный. Во-первых, у Петра Ивановича он не спросил денег – как-то не пришлось, – а во-вторых, вместо математических выкладок, которые предстояло ему сделать дома (он был студент математического факультета), в голову его лезла “все несообразность”, как он в сердцах назвал образ красивой женщины, закрадывавшийся, помимо его воли, в голову.
   – Экий я глупый! Ну что изо всего этого выйдет? – поставил он себе ясный вопрос, придя домой.
   И в тот же вечер отвечал на него, рассмеявшись:
   – Всего верней, что добрейший Петр Иваныч откажет мне от урока, и тогда опять зубы на полку… Надо держать ухо востро!..
   В тот же самый вечер Петр Иваныч, сидя за вечерним чаем, очевидно, был не в духе и косо глядел на жену. Сперва он, было, ничего не хотел ей говорить, но наконец не выдержал и сказал:
   – Соня!.. Неужели тебе не надоело сидеть в классной?..
   – А это тебе мешает, Pierre?
   – Это мне, Соня, не нравится!..
   – А отчего? позвольте вас спросить, – улыбнулась Софья Ивановна.
   – Оттого… – сконфузился Петр Иванович, – оттого… Ну, я этого не хочу!..
   – Опять сиена ревности? – подсмеялась жена.
   – И ты не будешь сидеть, или я откажу Ворошилову! – вспылил Петр Иваныч и, отодвинув стакан, быстро встал со стула и поплелся в кабинет, где долго просидел, задумавшись.


   На другой день Ворошилов сидел на уроке суровей обыкновенного и, когда явилась Софья Ивановна, он ей поклонился и затем ни разу на нее не взглянул. Когда она спросила его: “отчего он такой сердитый?”, он довольно сухо ответил, что не совсем здоров, и продолжал объяснять ученикам положение городов на карте. А Софья Ивановна, как нарочно, облокотилась на руки и упорно глядела на Ворошилова.
   “Экая беспокойная! – подумал молодой человек. – Тебе хорошо шутить, а мне ведь от уроков откажут!”
   “И не взглянет медведь!” – думала молодая женщина и продолжала кокетничать, довольная, что убьет часа два времени.
   Отворилась дверь, и вошел Петр Иваныч. Он был краснее обыкновенного и несколько смутился, подавая руку Ворошилову. Буковнин сердито взглянул на жену и спросил Ворошилова:
   – Что, Николай Николаевич, успевают молодцы?
   – Успевают!
   – Скоро и в гимназию можно… Соня! – обратился Петр Иваныч к жене. – Ты бы пошла распорядилась, тебя повар ждет в столовой…
   Молодая женщина улыбнулась и вышла из комнаты. Петр Иваныч, понуря голову, поплелся за ней, потрепав по щекам обоих сыновей.
   “Решительно потеряю урок. Петр Иваныч ревнует. Причем же я-то тут?..” – подумал Ворошилов.
   А в столовой в это время шла супружеская сцена:
   – Софья Ивановна! Вы хотите, чтоб я отказал Ворошилову?
   – Опять? – упрекнула жена.
   – Да, опять! Это стыдно!
   – Что стыдно?
   – Да сидеть с ним…
   – Ха-ха-ха… Вот Отелло!..
   – К чему же вы меня раздражаете?..
   – А к чему вы мне мешаете учиться?
   – Не говорите вздору… Он вам нравится.
   – А хоть бы и нравился?..
   – Софья Ивановна! – крикнул муж.
   – Петр Иваныч! – ответила жена.
   – Если завтра я вас увижу в классной…
   – Что тогда?
   – Ты увидишь! – крикнул рассердившийся муж и хлопнул дверью.


   “Ну, слава богу, нет ее сегодня!” – подумал Ворошилов, усаживаясь на следующий день с детьми за стол и приготовляя тетрадки для диктовки.
   – Ну, господа, готовы? – спросил он мальчиков.
   – Готовы!
   – Пишите: У бурмистра Власа… [3 - “У бурмистра Власа…” – из стихотворения Н.А.Некрасова “Забытая деревня” (1855).] “Верно, после бала спит и хорошо делает!” Написали?
   – Власа… – повторили дети.
   – Бабушка Ненила… “Сегодня попрошу у Петра Иваныча десять рублей! – мечтал Ворошилов. – Верно, даст, завтра первое число!..” Починить избушку… “Куплю сапоги… Этот старший туповат!..” Лесу попросила… Точка.
   Из спальни послышались рыдания.
   – Лесу попросила… Написали? – громко повторил Ворошилов. “Верно, семейная драма! – подумал он. – Петр Иваныч с Софьей Ивановной вовсе не пара!”
   Из-за двери доносился резкий голос Буковнина. Слышались отрывочные фразы:
   – Я от жены требую… Я вас взял в одной юбке… Я не позволю шутить!
   – Отвечал, нет лесу… – диктовал Ворошилов.
   – Ведь это бог знает что! – раздавался голос в спальне. – Постыдитесь!..
   Рыдания становились сильней.
   – “Шибкая сцена ревности…” И не жди, не будет, – громко произнес Ворошилов, желая показать, что он ничего не слышит.
   – Скандал в доме! Вешаться на шею!.. Дети! – бушевал голос Буковнина.
   Нет ответа. Слезы.
   – “Минуй меня сия чаша!..” Вот приедет барин, – продолжал Ворошилов еще громче. – Написали?..
   Но дети остановились, и младший заметил:
   – Это папа мамашу бранит?
   – Пишите же: вот приедет барин…
   Но мальчик не слушал и продолжал:
   – Папа иногда сердитый бывает…
   В спальне стихло. Дети продолжали диктовку. Когда урок был окончен, лакей попросил Ворошилова в кабинет к Петру Ивановичу.
   Когда Ворошилов вошел в кабинет, Петр Иваныч заговорил смущенным голосом, опустив глаза вниз:
   – Вы извините меня, Николай Николаевич… Но я нашел более удобным… Конечно, вы прекрасно преподаете, но я бы хотел…
   Буковнин остановился и жалобно взглянул на Ворошилова.
   – Я бы хотел…
   – Вы, вероятно, желаете определить детей куда-нибудь в заведение? – пришел к нему на помощь Ворошилов.
   – Да… именно!.. – весело сказал Петр Иванович.
   – Так я больше не приду…
   – Извините меня… так внезапно…
   – Что ж делать! Имею честь кланяться!..
   – Прощайте, Николай Николаич, мне, право, совестно… но только детей в заведение пора!..
   И, когда Ворошилов ушел за двери, у Буковнина точно гора с плеч свалилась, и он сказал:
   – Баста учителей приглашать! Как раз жена сбежит, как описывают в романах.


   “Разыгралось-таки драматическое представление”, – думал Ворошилов, возвращаясь на Петербургскую сторону. Дождь хлестал ему прямо в лицо, но он не замечал этого, думая о случившемся. – “Эка кого приревновал! А я-то чем виноват? Опять ищи уроков! Фу, ты!”
   И Ворошилов даже выругался.
   Вернувшись домой, Ворошилов сел писать письмо к матери, в котором извинялся, что третьего числа она не получит ежемесячно посылаемых пяти рублей. “Случай такой вышел, – писал он, – нежданно-негаданно отказали от урока, но ты, матушка, не беспокойся; я опять найду урок; только постараюсь найти урок там, где жена любит мужа и с нашим братом, голяком, не балуется”. Затем, в письме Ворошилов не без юмора рассказал о случившемся и прибавил: “Верно, супруги помирятся, и барыня плакать не будет, а успокоится, найдя отраду своему сердцу в более изящном юноше, чем твой сын. Опыт заставит ее обманывать своего мужа остроумнее”.
   В тот же день Ворошилов пошел к приятелям и рассказал о своем горе. Приятели обещали сыскать урок.
   С полмесяца поголодал он и хоть утверждал, что чаю не хочется, тем не менее Агафья заставляла его пить лишний ее чай и изредка приносила ему обедать.
   Через полмесяца Ворошилов получил урок за тридцать рублей в месяц и снова ожил. Живет он по-прежнему впроголодь и скоро будет держать экзамен. Так живут многие из учащихся молодых людей. Еще хуже живут! Куда хуже!

   Впервые – в журнале “Искра”, 1869, № 6.




скачать книгу бесплатно


Поделиться ссылкой на выделенное