Константин Станюкович.

Максимка

(страница 3 из 3)

скачать книгу бесплатно

   – Вот так ловко, ваше благородие… Лучкин! – снова обратился матрос к мальчику.
   Мальчик указал пальцем на матроса.
   И оба они весело смеялись. Смеялись и матросы и замечали:
   – Арапчонок в науку входит…
   Дальнейший урок пошел как по маслу.
   Лучкин указывал на разные предметы и называл их, причем, при малейшей возможности исковеркать слово, коверкал его, говоря вместо рубаха – «рубах», вместо мачта – «мачт», уверенный, что при таком изменении слов они более похожи на иностранные и легче могут быть усвоены Максимкой.
   Когда просвистали ужинать, Максимка уже мог повторять за Лучкиным несколько русских слов.
   – Ай да Лучкин! Живо обучил арапчонка. Того и гляди, до Надежного мыса понимать станет по-нашему! – говорили матросы.
   – Еще как поймет-то! До Надежного ходу никак не меньше двадцати ден… А Максимка понятливый!
   При слове «Максимка» мальчик взглянул на Лучкина.
   – Ишь, твердо знает свою кличку!.. Садись, братец, ужинать будем!
   Когда после молитвы раздали койки, Лучкин уложил Максимку около себя на палубе. Максимка, счастливый и благодарный, приятно потягивался на матросском тюфячке, с подушкой под головой и под одеялом, – все это Лучкин исхлопотал у подшкипера, отпустившего арапчонку койку со всеми принадлежностями.
   – Спи, спи, Максимка! Завтра рано вставать!
   Но Максимка и без того уже засыпал, проговорив довольно недурно для первого урока: «Максимка» и «Лючики», как переделал он фамилию своего пестуна.
   Матрос перекрестил маленького негра и скоро уже храпел во всю ивановскую.
   С полуночи он стал на вахту и вместе с фор-марсовым Леонтьевым полез на фор-марс.
   Там они присели, осмотрев предварительно, все ли в порядке, и стали «лясничать», чтобы не одолевала дрема. Говорили о Кронштадте, вспоминали командиров… и смолкли.
   Вдруг Лучкин спросил:
   – И никогда, ты, Леонтьев, этой самой водкой не занимался?
   Трезвый, степенный и исправный Леонтьев, уважавший Лучкина как знающего фор-марсового, работавшего на ноке, и несколько презиравший в то же время его за пьянство, – категорически ответил:
   – Ни в жисть!
   – Вовсе, значит, не касался?
   – Разве когда стаканчик в праздник.
   – То-то ты и чарки своей не пьешь, а деньги за чарки забираешь?
   – Деньги-то, братец, нужнее… Вернемся в Россию, ежели выйдет отставка, при деньгах ты завсегда обернешься…
   – Это что и говорить…
   – Да ты к чему это, Лучкин, насчет водки?..
   – А к тому, что ты, Леонтьев, задачливый матрос…
   Лучкин помолчал и затем опять спросил:
   – Сказывают: заговорить можно от пьянства?
   – Заговаривают люди, это верно… На «Копчике» одного матроса заговорил унтерцер… Слово такое знал… И у нас есть такой человек…
   – Кто?
   – А плотник Захарыч… Только он в секрете держит.
Не всякого уважит. А ты нешто хочешь бросить пьянство, Лучкин? – насмешливо промолвил Леонтьев.
   – Бросить не бросить, а чтобы, значит, без пропою вещей…
   – Попробуй пить с рассудком…
   – Пробовал. Ничего не выходит, братец ты мой. Как дорвусь до винища – и пропал. Такая моя линия!
   – Рассудку в тебе нет настоящего, а не линия, – внушительно заметил Леонтьев. – Каждый человек должен себя понимать… А ты все-таки поговори с Захарычем. Может, и не откажет… Только вряд ли тебя заговорит! – прибавил насмешливо Леонтьев.
   – То-то и я так полагаю! Не заговорит! – вымолвил Лучкин и сам почему-то усмехнулся, точно довольный, что его не заговорить.


   Прошло три недели, и хотя «Забияка» был недалеко от Каптоуна, но попасть в него не мог. Свежий противный ветер, дувший, как говорят моряки, прямо «в лоб» и по временам доходивший до степени шторма, не позволял клиперу приблизиться к берегу; при этом ветер и волнение были так сильны, что нечего было и думать пробовать идти под парами. Даром потратили бы уголь.
   И в ожидании перемены погоды «Забияка» с зарифленными марселями держался недалеко от берегов, стремительно покачиваясь на океане.
   Так прошло дней шесть-семь.
   Наконец ветер стих. На «Забияке» развели пары, и скоро, попыхивая дымком из своей белой трубы, клипер направился к Каптоуну.
   Нечего и говорить, как рады были этому моряки.
   Но был один человек на клипере, который не только не радовался, а, напротив, по мере приближения «Забияки» к порту, становился задумчивее и угрюмее.
   Это был Лучкин, ожидавший разлуки с Максимкой.
   За этот месяц, в который Лучкин, против ожидания матросов, не переставал пестовать Максимку, он привязался к Максимке, да и маленький негр в свою очередь привязался к матросу. Они отлично понимали друг друга, так как и Лучкин проявил блистательные педагогические способности, и Максимка обнаружил достаточную понятливость и мог объясняться кое-как по-русски. Чем более они узнавали один другого, тем более дружили. Уж у Максимки были две смены платья, башмаки, шапка и матросский нож на ремешке. Он оказался смышленым и веселым мальчиком и давно уже сделался фаворитом всей команды. Даже и боцман Егорыч, вообще не терпевший никаких пассажиров на судне, как людей, ничего не делающих, относился весьма милостиво к Максимке, так как Максимка всегда во время работ тянул вместе с другими снасти и вообще старался чем-нибудь да помочь другим и, так сказать, не даром есть матросский паек. И по вантам взбегал, как обезьяна, и во время шторма не обнаруживал ни малейшей трусости, – одним словом, был во всех статьях «морской мальчонка».
   Необыкновенно добродушный и ласковый, он нередко забавлял матросов своими танцами на баке и родными песнями, которые распевал звонким голосом. Все его за это баловали, а мичманский вестовой Артюшка нередко нашивал ему остатки пирожного с кают-компанейского стола.
   Нечего и прибавлять, что Максимка был предан Лучкину, как собачонка, всегда был при нем и, что называется, смотрел ему в глаза. И на марс к нему лазил, когда Лучкин бывал там во время вахты, и на носу с ним сидел на часах, и усердно старался выговаривать русские слова…
   Уже обрывистые берега были хорошо видны… «Забияка» шел полным ходом. К обеду должны были стать на якорь в Каптоуне.
   Невеселый был Лучкин в это славное солнечное утро и с каким-то особенным ожесточением чистил пушку. Около него стоял Максимка и тоже подсоблял ему.
   – Скоро прощай, брат Максимка! – заговорил, наконец, Лучкин.
   – Зачем прощай! – удивился Максимка.
   – Оставят тебя на Надежном мысу… Куда тебя девать?
   Мальчик, не думавший о своей будущей судьбе и не совсем понимавший, что ему говорит Лучкин, тем не менее догадался по угрюмому выражению лица матроса, что сообщение его не из радостных, и подвижное лицо его, быстро отражавшее впечатления, внезапно омрачилось, и он сказал:
   – Мой не понимай Лючика.
   – Айда, брат, с клипера… На берегу оставят… Я уйду дальше, а Максимка здесь.
   И Лучкин пантомимами старался пояснить, в чем дело.
   По-видимому, маленький негр понял. Он ухватился за руку Лучкина и молящим голоском проговорил:
   – Мой нет берег… Мой здесь Максимка, Лючика, Лючика, Максимка. Мой люсска матлос… Да, да, да…
   И тогда внезапная мысль озарила матроса. И он спросил:
   – Хочешь, Максимка, русска матрос?
   – Да, да, – повторял Максимка и изо всех сил кивал головой.
   – То-то бы отлично! И как это мне раньше невдомек… Надо поговорить с ребятами и просить Егорыча… Он доложит старшему офицеру…
   Через несколько минут Лучкин на баке говорил собравшимся матросам:
   – Братцы! Максимка желает остаться с нами. Будем просить, чтобы дозволили ему остаться… Пусть плавает на «Забияке»! Как вы об этом полагаете, братцы?
   Все матросы выразили живейшее одобрение этому предложению.
   Вслед за тем Лучкин пошел к боцману, и просил его доложить о просьбе команды старшему офицеру, и прибавил:
   – Уж ты, Егорыч, уважь, не откажи… И попроси старшего офицера… Максимка сам, мол, желает… А то куда же бросить бесприютного сироту на Надежном мысу. И вовсе он пропасть там может, Егорыч… Жаль мальчонку… Хороший он ведь, исправный мальчонка.
   – Что ж, я доложу… Максимка мальчишка аккуратный. Только как капитан… Согласится ли арапского звания негру оставить на российском корабле… Как бы не было в этом загвоздки…
   – Никакой не будет заговоздки, Егорыч. Мы Максимку из арапского звания выведем.
   – Как так?
   – Окрестим в русскую веру, Егорыч, и будет он, значит, русского звания арап.
   Эта мысль понравилась Егорычу, и он обещал немедленно доложить старшему офицеру.
   Старший офицер выслушал доклад боцмана и заметил:
   – Это, видно, Лучкин хлопочет.
   – Вся команда тоже просит за арапчонка, ваше благородие… А то куда его бросить? Жалеют… А он бы у нас заместо юнги был, ваше благородие! Арапчонок исправный, осмелюсь доложить. И ежели его окрестить, вовсе душу, значит, можно спасти…
   Старший офицер обещал доложить капитану.
   К подъему флага вышел наверх капитан. Когда старший офицер передал ему просьбу команды, капитан сперва было отвечал отказом. Но, вспомнив, вероятно, своих детей, тотчас же переменил решение и сказал:
   – Что ж, пусть останется. Сделаем его юнгой… А вернется в Кронштадт с нами… что-нибудь для него сделаем… В самом деле, за что его бросать, тем более что он сам этого не хочет!.. Да пусть Лучкин останется при нем дядькой… Пьяница отчаянный этот Лучкин, а подите… эта привязанность к мальчику… Мне доктор говорил, как он одел негра.
   Когда на баке было получено разрешение оставить Максимку, все матросы чрезвычайно обрадовались. Но больше всех, конечно, радовались Лучкин и Максимка.
   В час дня клипер бросил якорь на Каптоунском рейде, и на другой день первая вахта была отпущена на берег. Собрался ехать и Лучкин с Максимкой.
   – А ты смотри, Лучкин, не пропей Максимки-то! – смеясь, заметил Егорыч.
   Это замечание, видимо, очень кольнуло Лучкина, и он ответил:
   – Может, из-за Максимки я и вовсе тверезый вернусь!
   Хотя Лучкин и вернулся с берега мертвецки пьяным, но, к общему удивлению, в полном одеянии. Как потом оказалось, случилось это благодаря Максимке, так как он, заметив, что его друг чересчур пьет, немедленно побежал в соседний кабак за русскими матросами, и они унесли Лучкина на пристань и положили в шлюпку, где около него безотлучно находился Максимка.
   Лучкин едва вязал языком и все повторял:
   – Где Максимка? Подайте мне Максимку… Я его, братцы, не пропил, Максимку… Он мне первый друг… Где Максимка?
   И когда Максимка подошел к Лучкину, тот тотчас же успокоился и скоро заснул.
   Через неделю «Забияка» ушел с мыса Доброй Надежды, и вскоре после выхода Максимка был не без торжественности окрещен и вторично назван Максимкой. Фамилию ему дали по имени клипера – Забиякин.
   Через три года Максимка вернулся на «Забияке» в Кронштадт четырнадцатилетним подростком, умевшим отлично читать и писать по-русски благодаря мичману Петеньке, который занимался с ним.
   Капитан позаботился о нем и определил его в школу фельдшерских учеников, а вышедший в отставку Лучкин остался в Кронштадте, чтобы быть около своего любимца, которому он отдал всю привязанность своего сердца и ради которого уже теперь не пропивал вещей, а пил «с рассудком».




скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное