Константин Станюкович.

Похождения одного матроса

(страница 21 из 33)

скачать книгу бесплатно

   – По чарке за меня! – сказал он, обращаясь к молодому загребному, который вместе с другими гребцами стоял, вытянувшись, перед капитаном и, весь вспотевший, тяжело дышал своей здоровой, высоко выпяченной грудью.
   – Покорно благодарим, вашескобродие! – за всех отвечал загребной.
   – Вельботу быть на пристани в семь часов!
   – Есть, вашескобродие.
   – Слышал?
   – Слышал, вашескобродие, в семь часов.
   – Если минуту опоздаешь… смотри!..
   И с этими словами капитан пошел своей быстрой походкой по пристани, слегка сгорбившись по морской привычке.
   Он был в нескольких шагах от Чайкина, взглянул на него и равнодушно отвел взгляд.
   «Не узнал!» – подумал Чайкин.
   И в ту же секунду в голове его блеснула мысль:
   «А что, если б он узнал да велел отвезти его на клипер?»
   От одной мысли у Чайкина упало сердце, и он инстинктивно отодвинулся.
   Его окрик: «Прикажу вас всех отодрать!» – напомнил Чайкину прошлое и заставил облегченно вздохнуть, когда он, успокоенный, радостно подумал, что теперь никто не может сказать ему этих слов…
   Капитан взял коляску и уехал.
   И гребцы тотчас же выскочили на пристань, исключая одного, и пошли на берег, направляясь, очевидно, в ближайший кабачок, чтобы «раздавить» по стаканчику.
   Тогда Чайкин подбежал к ним.
   – Братцы-матросики, здравствуйте! – радостно воскликнул он.
   – Здравствуйте, земляк! – ответили матросы и, видимо, не узнавая Чайкина, удивленно смотрели на него.
   – Аль не признали, братцы?
   – Да вы кто такие будете? – спросил загребной.
   – Нешто не узнал Чайкина, Вань?
   – И впрямь, не узнал… Здорово, брат… Тебя и не узнать, Чайкин… Совсем форсистый стал… ровно господин.
   Вельботные обрадовались и пожимали руку Чайкина – недаром же его все так любили на клипере. Его оглядывали и дивились.
   – Так ты, значит, остался тогда…
   – Остался, братцы…
   Они вместе пошли в кабачок, и Чайкин на радостях угостил всех по стаканчику и выпил сам пива.
   – Ну что, братцы, как живете?.. по-старому?
   – По-старому! – отвечал загребной. – А ты как?
   – Хорошо, братцы.
   – При месте?
   – В матросах был, а теперь около земли буду… И денег заработал, братцы… И вообще хорошо на воле жить… А старший офицер как?
   – Известно, как… Только, слышно, отмена скоро порки будет! – сказал загребной.
   – Беспременно должна быть… А боцман что? – спрашивал Чайкин.
   – Боцман куражится… Что ему!..
   – Кланяйтесь Кирюшкину, братцы, от меня.
И всем ребятам кланяйтесь… А скоро пускать будут команду на берег?
   – Первую вахту завтра…
   – И Кирюшкина пустят?
   – Верно, пустят…
   – Так скажи ему, Вань, что я его беспременно хочу видеть. Добер он был до меня, и я этого не забуду вовек…
   С четверть часа просидели гребцы с Чайкиным в кабачке, и все это время шли взаимные расспросы. Чайкин расспрашивал про житье на клипере, матросы расспрашивали Чайкина, как он этот год жил, и хорошо ли здесь жить, и как он научился ихнему языку, – словом, разговор не иссякал.
   – А очень сердился капитан, что я опоздал тогда, братцы?
   – Очень, и старший офицер тоже.
   Когда загребной объявил, что пора «валить» на вельбот, Чайкин проводил гребцов до вельбота и еще раз просил сказать Кирюшкину, что он ему кланяется и будет завтра поджидать его на пристани… Пусть он позади всех, мол, идет… Затем Чайкин простился со всеми, пожелал, чтобы вышла матросикам «ослабка», и долго еще провожал глазами удалявшийся вельбот.
   Через четверть часа он зашел в один из салунов на набережной и, позавтракавши, направился к Абрамсонам.


   Переулок, в котором жил старый еврей, Чайкин нашел после долгих блужданий. Наконец он попал в него и узнал дом. Войдя во двор, он подошел к старенькому флигелю и постучал в двери.
   Некоторое время никто ему не отворял. Тогда он стал стучать сильнее.
   – Кто там? Кого нужно? – по-английски спросил молодой голос, по которому Чайкин тотчас же признал Ревекку.
   – Чайк! Русский матрос! – отвечал по-английски Чайкин.
   – Мы не знаем Чайка… И отца нет дома…
   – В таком случае кланяйтесь господину Абрамсону и вашей маменьке, Ревекка Абрамовна, а вас позвольте поблагодарить, что вы ко мне были добры и научили, сколько жалованья требовать… А я в другой раз приду! – проговорил Чайкин по-русски.
   – Так это вы, тот бедный матросик, которого ночью отец привел? – спросила Ревекка, и тоненький ее голос сразу сделался радостным.
   – Я самый, Ревекка Абрамовна!
   – Так подождите минутку. Я сейчас отворю…
   За дверьми торопливо зашаркали туфли.
   Через несколько минут послышались шаги, и двери отворились.
   При виде хорошо одетого Чайкина Ревекка удивленно попятилась назад.
   – И вы, Ревекка Абрамовна, не узнали? – спросил, улыбаясь, Чайкин.
   – Вы тогда были в другом костюме, а теперь такой джентльмен. Пожалуйте в комнату, господин Чайкин!.. Здравствуйте! Очень рада, что вы нас вспомнили! – радостно говорила Ревекка, пожимая руку Чайкина.
   Чайкину показалось, что она похудела и побледнела и ее большие черные глаза как будто ввалились.
   – Чем угощать вас, господин Чайкин? Может быть, рюмку вина хотите?
   – Благодарю… Ничем. Я только что завтракал.
   – Папенька скоро придет… Он по делам ушел, и маменька тоже по делам.
   – А Абрам Исакиевич как поживает?
   – Ничего себе… Все теми же делами занимается! – прибавила смущенно Ревекка.
   Скорбное выражение показалось в ее глазах.
   – Только уж больше грогу мы не даем… Не даем больше грогу тем, кого приводит папенька! – словно бы желая оправдать отца, говорила Ревекка. – А дела плохо идут! – грустно прибавила она.
   – А маменька ваша торгует?
   – Да… старое платье покупает… Кое-как перебиваемся… А ваши дела, видно, хорошо?
   Чайкин сказал, что его дела хороши, что он поступает рабочим на ферму, и прибавил:
   – И все с вашей легкой руки пошло, Ревекка Абрамовна. Дай вам бог всего хорошего! Тогда вы меня надоумили, чтобы я и не пил и дешевле десяти долларов жалованья не брал. Помните?
   – Очень помню. И папенька потом говорил, что вы очень умный человек – не дали себя обидеть. Очень хвалил…
   – А вы как поживаете, Ревекка Абрамовна?
   – Я?.. Нехорошо, Василий… извините… Егорович, кажется…
   – Егорович… Чем же нехорошо?
   – Всем нехорошо!
   И Ревекка рассказала, что она вот уже шесть месяцев, как больна грудью и ходит к доктору. Но доктор ничего не может сделать.
   – Грудь ноет, и по вечерам лихорадка. Разве не видите, Василий Егорович, как я похудела?
   – Немножко похудели…
   – Много похудела… И все худею с каждым днем… И чувствую, что скоро и вовсе не буду на свете жить.
   Чайкин стал было ее утешать.
   – Не утешайте, Василий Егорович… Благодарю вас, но только напрасно… У меня чахотка… хотя доктор и не говорит, а я понимаю…
   – Поправиться можно…
   – При наших средствах никак нельзя… Бедный папенька старается, и маменька старается, чтобы квартиру другую, а ничего не выходит… А помирать не хочется… Ах, как не хочется! – вдруг вырвался словно бы стон из впалой груди молодой девушки, и крупные слезы закапали из ее глаз.
   Чайкину стало жаль девушку, и он сказал:
   – А ежели бы вам в больницу идти? Там поправка бы скорей пошла.
   – В больницу надо деньги платить… А их нет у нас, Василий Егорович. А вон и папенька!
   Ревекка быстро отерла слезы и пошла отворять двери.
   Абрамсон был очень удивлен, увидавши у себя такого приличного гостя, и, не узнавши Чайкина, с самым почтительным и даже боязливым видом подошел к нему и спросил:
   – Чем могу служить вам?
   Чайкин рассмеялся и, протягивая руку, проговорил:
   – И вы не узнали? Помните Чайкина? Вы меня на пристани встретили и к себе увезли и на «Динору» определили.
   Старый еврей был крайне удивлен и джентльменским видом Чайкина и главным образом тем, что он зашел к нему, несмотря на то, что он хотел поступить с ним далеко не хорошо, советуя наняться в матросы за десять долларов в месяц.
   О том, что Чайкин благодаря Ревекке знал, какого рода грог хотели ему приготовить, Абрамсон, разумеется, и не догадывался, как и не догадывался, почему молодой матрос оказался таким «умным» при найме и отчего упорно отказывался от угощения, предложенного штурманом Гауком.
   – Ай-ай-ай! И как же я рад, что вы не забыли меня, господин Чайк, и пришли к старому Абрамсону… Я вам и сказать не могу, как я рад… – с искренней радостью говорил Абрамсон, крепко пожимая Чайкину руку и упрашивая садиться…
   И, присаживаясь на ветхое кресло сам, продолжал:
   – А Ривка бедная все нездорова… и очень нездорова… И мне ее очень жаль… А дела мои этот год неважны были, господин Чайк… Пхе!
   И на омрачившемся лице старого еврея появилось что-то удрученное и жалкое.
   Чайкин заметил, что Абрамсон сильно постарел и опустился за этот год и как будто стал еще худее. Его черный сюртук совсем лоснился, а цилиндр был рыжеватого цвета. Видно было, что дела были не только неважны, а и вовсе плохи.
   – Отчего неважны, Абрам Исакиевич? – спросил Чайкин.
   – Комиссионерство плохо идет… Мало матросов через меня нанимаются на суда… И капитаны меньше дают комиссии… И все это пошло с тех пор, как вы уехали! – прибавил старик, и его большие черные глаза, глубоко запавшие в глазницах, грустно глядели из-под нависших густых бровей.
   Он, разумеется, не объяснил, почему именно плохие дела совпали с отъездом Чайкина. Он не хотел признаваться, что и жена и дочь отказались быть соучастницами в его преступном ремесле и не приготовляли более грога, после которого жертва засыпала и отвозилась на корабль, нуждающийся в матросе.
   Приходилось эксплуатировать такого матроса, бежавшего с своего судна и приведенного с пристани или из какого-нибудь кабака, без помощи грога и, таким образом, получать гораздо менее «комиссии» и с капитанов, чем прежде, так как матросы были менее сговорчивы, хотя обыкновенно их и «накачивали» перед тем, как заключать договор.
   Правда, совесть Абрамсона была гораздо покойнее, и Ревекка не смущала отца своими безмолвными, полными укора взглядами, а, напротив, стала несравненно внимательнее и нежнее к отцу, но зато дела шли хуже, и матросы все реже и реже являлись временными жильцами той каморки, в которой ночевал в первую ночь на чужбине Чайкин.
   – А что же, Ривка, ты ничем не угостила дорогого гостя? – спохватился Абрамсон.
   – Я предлагала… не хотят.
   – Благодарю вас, Абрам Исакиевич. Я ничего не хочу…
   – А какая у меня бутылка коньяку есть!..
   И Абрамсон, желая выразить достоинство коньяка, причмокнул губами и сощурил глаза.
   – Такого коньяку и не пивали, даром что глядите совсем джентльменом… Мне его один капитан подарил…
   – Я не пью, Абрам Исакиевич.
   – Помню, как вы тогда отказывались, когда вас штурман угощал. Но ведь теперь никто вас не нанимает… Это не гешефт… хе-хе-хе… а я желаю угостить земляка и хорошего человека, который негордый и, несмотря на свой костюм, пришел к Абрамсону… И вы меня очень даже сконфузите, господин Чайк, ежели откажетесь выпить хоть чашку чаю с коньяком… Завари, Ривочка, чаю и подай бутылку… Там еще осталось.
   И, когда Ревекка ушла, старый еврей, после паузы, сказал:
   – Да, господин Чайк… не везет мне в последнее время…
   – А вы, Абрам Исакиевич, попробовали бы заняться каким-нибудь другим делом.
   Абрамсон печально усмехнулся.
   – А разве я не думал об этом, господин Чайк?.. Вы думаете, когда я бегаю каждый день на пристань, у меня в голове не ходят разные мысли, точно, с позволения сказать, муравьи в куче!.. У еврея всегда какой-нибудь гешефт в голове! – прибавил не без горделивого чувства Абрамсон, указывая своим большим грязным пальцем на изрезанный морщинами лоб.
   – И что же?
   – Мыслей много, а главного не имеется, господин Чайк… Все равно как бы полк есть, а полкового командира нет! – пояснил Абрамсон.
   – Чего не имеется?
   – И как же вы, Чайк, такой умный молодой человек, а не знаете? Или так только показываете вид, что не знаете, а?
   – Право, не знаю.
   – Оборотного капитала нет, вот чего… Будь у меня оборотный капитал…
   Абрамсон на секунду остановился. Глаза его заблестели, и лицо просияло, точно у него уже был оборотный капитал.
   – Будь, Чайк, у меня оборотный капитал, так я такую ваксу пустил бы в продажу, что скоро нажил бы денег и первым делом послал бы Ривку в деревню, куда-нибудь на вольный воздух… А то здесь тает Ривка, как льдинка на солнце, Чайк!.. И так болит мое сердце за нее, так болит, что и не сказать! А ведь она у меня одна дочь… И какое доброе сердце у нее, если б вы знали, Чайк, – с необыкновенною нежностью проговорил старый еврей.
   Чайкин по опыту знал, какое доброе сердце у молодой еврейки, и помнил, как она отнеслась к нему, когда он совсем «зеленый», как говорят в Америке о прибывших в первый раз в страну, очутился в Сан-Франциско.
   «Совсем бы мог пропасть без нее!» – подумал Чайкин и спросил:
   – А много надо вам оборотного капитала, Абрам Исакиевич?
   – Много, господин Чайк, ежели по-настоящему дело пустить, рекламу сделать хорошую…
   – Это что же значит?
   – А значит, объявления в газеты сделать и пустить по улицам двух-трех человек, одеть их с ног до головы в картон, на котором бросались бы всем в глаза крупные буквы объявления о ваксе… И знаете ли, Чайк, какое я сделал бы объявление? – снова оживляясь, проговорил Абрамсон.
   – Какое?
   – Я уже давно его придумал, Чайк… Вот из этой головы! – горделиво прибавил Абрамсон и, выдержав паузу, сказал: «Вакса Абрамсона. Сама чистит!» Каково, Чайк? Обратите внимание: «Сама чистит!» Ловко?
   – Да как же она может сама чистить? – наивно спросил Чайкин.
   – Вот в этом-то и вся штука! – рассмеялся изобретатель ваксы, которая «сама чистит». – Уж если вы задали вопрос, – а вы, Чайк, умный человек, я в этом убедился, когда вы не подписывали условия и не соглашались менее чем за пятнадцать долларов поступить на судно, – так найдется немало дураков, которые подумают, что взаправду вакса выскочит из банки и начнет чистить сапоги, и купят банку… На это и рассчитано объявление!
   И Абрамсон засмеялся самодовольным смехом человека, выдумавшего не совсем обыкновенную штуку.
   – Небось нарасхват будут покупать мою ваксу… Только успевай мы приготовлять с Сарой… А Ривка тем временем поправлялась бы за городом… И недорого бы это стоило… Долларов за пятнадцать можно устроить где-нибудь на ферме. Она ест мало… Не объест!.. А оборотного капитала нет! – снова повторил Абрамсон.
   И, словно бы упавши с облаков, куда вознесло его пылкое воображение, опять печально опустил голову.
   – Так сколько вам нужно оборотного капитала? – спросил Чайкин.
   – Полтораста долларов. С меньшим капиталом не стоит и начинать… А эти денежки не валяются на улице, Чайк! И никто их не поверит, Чайк, такому нищему, как я… Каждый скажет: «Зачем ему давать деньги?.. Он зажилит эти деньги, а не сделает гешефта».
   – Я вам дам полтораста долларов, Абрам Исакиевич! – сказал Чайкин.
   Абрамсон, казалось, не понимал, что говорит Чайкин.
   Изумленный, с широко открытыми глазами, глядел он на своего гостя. И изможденное, худое лицо старого еврея подергивалось судорогами, и губы нервно вздрагивали.
   Наконец он прерывисто проговорил взволнованным голосом:
   – И что вы такое сказали, господин Чайк?.. Повторите… прошу вас…
   – Я сказал, что дам вам, Абрам Исакиевич, полтораста долларов…
   – Вы! – воскликнул старый еврей, словно не доверяя словам Чайкина.
   – То-то, я… Не сумлевайтесь… И, кроме того, вы возьмите еще пятнадцать долларов… Отправьте немедленно Ревекку Абрамовну на вольный воздух.
   – О господи! – мог только проговорить старик и, сорвавшись с кресла, крепко пожимал Чайкину руку.
   Ревекка все слышала за перегородкой, в кухне, где она готовила чай. Слышала и, взволнованная, тронутая, утирала слезы.
   Когда она принесла чай и бутылку коньяку, отец радостно проговорил:
   – Рива… Ривочка… господин Чайк… он спасает нас… дает сто пятьдесят долларов на дело и пятнадцать долларов…
   – Я все слышала, папенька… Но только не надо брать… У Василия Егоровича, может быть, последние. Где ему больше иметь?.. А ему самому нужно! – говорила Ревекка, и ее большие красивые черные глаза благодарно и ласково смотрели на Чайкина.
   Абрамсон испуганно и изумленно спросил:
   – Разве вы последние хотите мне дать, Василий Егорович?
   – Дал бы и последние, – вам нужнее, чем мне… Но только у меня не последние… У меня пятьсот долларов есть, Ревекка Абрамовна…
   – Пятьсот?! – воскликнул Абрамсон, полный удивления, что матрос имеет такие деньги.
   Была удивлена и Ревекка.
   Тогда Чайкин, краснея, поспешил объяснить, что последнее время получал на «Диноре» двадцать пять долларов в месяц и что капитан Блэк дал ему награды четыреста долларов, и рассказал, как он к нему хорошо относился.
   И Ревекка тотчас же поверила. Поверил и Абрамсон, несмотря на такую диковинную щедрость капитана и свой скептицизм, выработанный благодаря ремеслу и собственной неразборчивости в добывании средств.
   Да и трудно было не поверить, глядя на открытое лицо Чайкина и слушая его голос, полный искренности.
   – И вам, значит, повезло, Василий Егорович… И я рад очень… А что вы даете мне деньги, этого я вовек не забуду… Не забуду! Я мог думать, что вы ругаете Абрамсона… Тогда ведь я с вами худо хотел поступить, а вы за ало отплатили добром… И да поможет вам во всем господь! – с чувством проговорил старый еврей. – А капитал ваш я вам возвращу… Вакса пойдет… должна пойти! – прибавил Абрамсон и сразу повеселел…
   – Кушайте чай, Василий Егорович! Кушайте, папенька, чай!.. – сказала Ревекка.
   – Попробуйте коньяку… И что за коньяк, Василий Егорович!.. А может, вы хотите компаньоном быть? Если хотите – половина барышей ваша!
   – Нет, Абрам Исакиевич, пусть барыши будут ваши… И если поправитесь – отдадите… И не беспокойтесь за деньги… А у меня пятьсот долларов в билете… Надо его разменять… Пойдемте отсюда вместе в банк.
   С радости Абрамсон налил в свой стакан порядочную порцию коньяку, после того как Чайкин налил себе несколько капель.
   – Можно и в лавке, если угодно, разменять…
   – Так разменяйте, Абрам Исакиевич.
   И Чайкин достал из-за пазухи мешочек и вынул оттуда банковый билет в пятьсот долларов.
   Давно уж не видал старый еврей таких больших денег, и когда взял билет в свою костлявую худую руку, то она слегка дрожала, и на лице Абрамсона стояла почтительная улыбка.
   – А вы лучше сидите, папенька. Я разменяю! – вдруг сказала Ревекка.
   – Пхе! Зачем ты? Тебя еще надуют. Фальшивых дадут…
   – Мне-то?
   – То-то, тебе.
   – Разве я не понимаю, какие фальшивые деньги? – не без обиды в голосе спросила молодая еврейка.
   – Ну, положим, понимаешь…
   – И даже хорошо понимаю, папенька.
   – Но ты можешь потерять их…
   – Разве я теряла деньги, папенька?
   – А то из рук вырвут…
   – Зачем вырывать деньги? И разве я такая дура, что деньги показывать всем на улице стану? Я не такая дура! – И, словно желая убедить отца, она прибавила: – А если вы, папенька, пойдете менять, то…
   – Что же тогда? – нетерпеливо перебил Абрамсон.
   – О вас, папенька, в лавке могут подумать нехорошо… Такой у вас костюм, – и такие деньги… И могут не разменять.
   – А ведь Ривка умно говорит… Костюм… Это правда… Но и тебе, Ривка, не разменяют. Тоже дурно о тебе подумают…
   Ревекка вспыхнула.
   Тогда Чайкин сказал, что он сам разменяет и тотчас же вернется.
   – Как бы и вас, Василий Егорович, не обманули… Нынче фальшивые гринбеки [12 - Ассигнации (англ. greenbacks)] ходят. Возьмите лучше Ривку, – сказал Абрамсон.
   – Так-то оно лучше будет. Пойдемте, Ревекка Абрамовна.
   – Ты, Рива, лучше в банк проведи, если в магазине не разменяют! – напутствовал отец.
   Ревекка надела шляпку и бурнус, и Чайкин вышел с ней на улицу.
   Молодая девушка шла первое время молча.
   – Василий Егорович! – тихо сказала она.
   – Что, Ревекка Абрамовна?
   – Я вас так и не поблагодарила, – взволнованно произнесла она. – Но вы… вы… должны понимать, как я вам благодарна за то, что вы пожалели нас. И… эти пятнадцать долларов для меня…
   – А вы разве не пожалели меня тогда, Ревекка Абрамовна?.. Всякий должен жалеть другого… Тогда и жить лучше будет…
   – Это вы очень даже верно говорите, Василий Егорович. И я прежде очень дурная девушка была… Папеньке помогала в дурных делах, нисколько не жалела людей. Но только, когда вы у нас тогда были и говорили, как надо жить, слова ваши запали в мою душу… И я с тех пор уже не помогала отцу… И мы с маменькой отговорили его… Он больше уж никого не угощал грогом, от которого приходил сон… Бог даст, теперь он и совсем бросит свое нехорошее ремесло. И все это будет из-за вас… Так как же не благодарить вас?.. И нет у меня таких слов, Василий Егорович…
   Она говорила быстро и возбужденно и от этого вдруг закашлялась долгим сухим кашлем.
   И на лице ее еще ярче выступил зловещий чахоточный румянец.
   – А вы, Ревекка Абрамовна, лучше не говорите. И пойдем потише… Время-то есть. И лучше в конку сядем, а то вы устанете! – предложил Чайкин, завидя приближающийся трамвай. – Верно, банки на Монгомерри-стрите… Я хорошо помню эту улицу…
   Они сели в трамвай и через четверть часа были у одного из банков.
   Войдя в роскошное помещение, Чайкин подошел к кассе и просил разменять билет.
   – Бумажками или золотом? – спросили его.
   – Четыреста бумажками по сто долларов, а остальные сто золотом! – отвечал Чайкин.
   Кассир взял от Чайкина билет, взглянул на свет и положил четыре бумажки и стопку золота.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Поделиться ссылкой на выделенное