Константин Станюкович.

Похождения одного матроса

(страница 10 из 33)

скачать книгу бесплатно

   – А к нам он не добр, масса. Он привез оружие на своем бриге… Он, значит, не хочет, чтобы нас освободили от неволи, если помогает южанам… Но им все-таки плохо. Недавно их поколотили… Я слышал от верных людей! – тихо проговорил негр. – Ведь вы, наверное, за наших заступников… Не правда ли?.. Вы не хотите, чтобы негры были невольниками?..
   Чайкин сам был из крепостных и понимал, что значит неволя. И он ответил негру:
   – Дай вам бог быть вольным… Правда свое возьмет.
   – Я так и знал, что вы за нас… Вы так ласково говорите со мной, масса… Вы не американец, должно быть?
   – Я русский…
   – Русский?.. О, я читал в газетах, что ваш царь освободил народ из неволи и потому желает, чтобы и нас освободили… И ваша эскадра недавно пришла в Нью-Йорк.
   Эти слова негра были очень приятны Чайкину. Он ласково улыбнулся негру и сказал:
   – У бога все равны, и наш царь это понимает: потому-то он и объявил волю.
   – И Абрам Линкольн понимает. Он умница и добрый.
   – А кто Линкольн?
   – Линкольна не знаете?.. Президента?.. – удивился негр. – Вот он.
   И негр, озираясь, достал из кармана своего фрака замасленную фотографию Линкольна и показал ее Чайкину.
   – Каков? – с гордостью проговорил негр.
   – Значит, хорош, коли подневольных людей жалеет!.. – отвечал Чайкин, возвращая карточку.
   В коридоре показался какой-то господин, и негр, плутовато подмигнув глазом, приложил палец к губам: молчи, мол.
   Чайкин понял это и громко спросил:
   – Капитан Блэк не говорил, когда вернется?
   – Нет, не говорил. Верно, к ленчу придет.
   Чайкин не знал, что такое «ленч», но сообразил, что, верно, какая-нибудь еда, и спросил:
   – А когда ленч?
   – В час, ровно в час, масса. А обед в семь часов, и ваш прибор будет рядом с прибором вашего друга, капитана Блэка.
   Негр пошел вниз, а Чайкин в свою комнату. Он было принялся за газету, но ему не читалось и не сиделось на месте. Ему хотелось поскорей увидать Блэка и сообщить радостную весть о получении телеграммы. Верно, это та самая, которую он ждет и из-за которой решил покончить с собой.
   И Чайкин надел шляпу и вышел на улицу. Палило отчаянно, но Чайкин самоотверженно стоял под палящими лучами солнца на тротуаре, высматривая среди проходящих знакомую фигуру капитана.
   Наконец Блэк подъехал в коляске, весь в белом, в шляпе, обернутой кисеей. Чайкин сперва было его не узнал в этом костюме, но через мгновение типичное лицо капитана Блэка, мрачное и бледное, заставило Чайкина броситься к нему.
   – Капитан! Телеграмма получена! – радостно воскликнул Чайкин.
   Блэк побледнел еще больше, и вслед за тем краска залила его щеки.
   – И вы стояли на этом пекле, чтобы порадовать меня, Чайк? О, добрая душа! – проговорил Блэк, выскочив из коляски и входя в подъезд.
   – Где телеграмма мне?..
   Швейцар ее подал.
Капитан быстро распечатал и стал читать тут же. Чайкин с радостью заметил, что лицо капитана словно бы преобразилось. Счастье и радость светились на нем.
   Он взглянул на Чайкина, увидел его сияющее лицо и шепнул ему:
   – Я буду жить, Чайк… Я буду жить! – повторил он.
   На следующее утро Блэк и Чайкин плыли вверх по реке Миссисипи на большом двухэтажном белом пароходе. В небольшом городке Батонруже они Должны были расстаться. Блэк уезжал на север, в Ричмонд, где в одном из госпиталей находилась его невеста сестрой милосердия, а Чайкин должен был продолжать путь до Канзаса, а оттуда в мальпосте [10 - Почтовой карете (фр., malle-poste).] до Сан-Франциско через прерии, еще мало населенные колонистами и где кочевали индейцы. Тогда тихоокеанская железная дорога еще не была проведена.
   Билет на пароход купил Чайкину Блэк в первом классе, чтобы быть вместе некоторую часть пути.
   Перед расставанием Блэк сказал Чайкину:
   – Не забудьте, Чайк, что в Америке у вас есть преданный и многим обязанный друг, который обидится, если вы не обратитесь к нему, если вам не повезет на первых порах и вам нужна будет помощь… Вы отказываетесь теперь от билета в тысячу долларов – это ваше дело… Но, смотрите, не вздумайте бедовать и не известить меня об этом. И вообще давайте о себе знать. Адресуйте ваши письма во Фриско на имя одного моего приятеля (вот вам карточка) с передачей господину Джемсону… Капитана Блэка уж больше нет, Чайк… Помните это… Меня снова зовут Джемсон, Генри Джемсон, как звали покойного моего отца… Уведомьте, когда поступите на ферму. Советую поступить к одному из тех двух лиц, к которым я дал рекомендательные письма… Эти господа порядочные. Дорогой держите ухо востро. На Западе много охотников до чужих долларов, а у вас их немного… А дорога до Канзаса во Фриски долгая и не всегда безопасная… В глухих местах пошаливают западные молодчики. Револьвер у вас есть?
   – Есть!
   – Отлично! И старайтесь попасть на мальпост, где кучер дядя Билль… Не забудьте, Чайк!
   Пароход подходил к маленькому городку. На пристани толпилось много солдат в своих белых блузах и широкополых шляпах.
   – Ну, прощайте, Чайк… Надеюсь… до свидания… Я, верно, через несколько месяцев буду во Фриско… Война скоро кончится.
   – И северяне победят? – спросил Чайкин, добросовестно прочитавший сегодня утром газету.
   – Об этом говорите громко, Чайк, в Канзасе, на Миссури, а здесь все – сомбреро, рабовладельцы, и потому помалчивайте, чтоб не получить пулю в лоб… Ну, разумеется, южане проиграют свою игру! – совсем тихо говорил Блэк-Джемсон. – Да, вот еще что, Чайк. Если за Соленым озером, в Неваде, в большой пустыне случится, что на мальпост нападут джентльмены на лошадях и захотят отобрать от вас билет в пятьсот долларов, то вы покажите этим господам вот эту бумажку и скажите, что вы приятель «Черного ястреба». Запомните. Я прежде знавал Черного ястреба и кое-кого из этих джентльменов пустыни… Надеюсь, они оставят вас с билетом! – прибавил Джемсон, подавая бумажку, на которой было написано: «Не трогайте, джентльмены, Чайка».
   Чайкин спрятал бумажку в кошелек.
   Пароход пристал к берегу.
   – Прощайте, мистер Джемсон. Благодарю вас за все.
   Они крепко пожали друг другу руки, и Джемсон сошел с парохода. Чайкин следил за ним глазами. Тот обернулся и кивнул головой.
   Через четверть часа пароход пошел далее, рассекая острым носом мутноватые воды широкой реки.
   Чайкин спустился в общую залу и принялся дочитывать утреннюю газету.
   И как только он ее кончил, к нему подсел красивый молодой брюнет в кожаной куртке и высоких сапогах и, фамильярно хлопнув по плечу, спросил:
   – Далеко едете?
   – Далеко.
   – А например? Я до Мемфиса, а вы?
   – Я еду в Сан-Франциско.
   – За золотом? – насмешливо спросил брюнет.
   – Нет, за работой.
   – Можно ли узнать за какой?
   – На ферму рабочим.
   – И едете в первом классе?
   – Один знакомый заплатил за меня.
   Человек в кожаной куртке подмигнул глазом, словно бы хотел сказать: «Ври больше!»
   – Приятно иметь таких знакомых, черт возьми!
   – Очень! – добродушно подтвердил Чайкин.
   Брюнет не без уважения взглянул на Чайкина, как на человека, который врет мастерски, прикидываясь простачком, и, вынимая из кармана две колоды карт, проговорил:
   – До обеда еще долго. Не хотели ли сыграть?
   – Я не умею.
   – Не умеете? Очень жаль! А впрочем, если не умеете, то этой игре не трудно научиться… Даю слово, что весьма легко… Смотрите!
   И с этими словами брюнет стал метать банк.
   – Не правда ли, очень просто?..
   – Я этой игры не знаю.
   – А вот я вас научу, если позволите… Эй, черномазый! два коблера! – презрительным тоном крикнул брюнет слуге-негру, появившемуся в каюте. – Положим, вы ставите пятьдесят центов, – я на крупные ставки никогда не играю! – на даму, которую вы вынули из вашей колоды… Эта карта многим приносит счастье, сэр… Выньте на даму…
   Чайкин послушно вынул даму.
   – Теперь я начинаю. Правая сторона моя, левая – ваша… Если дама упадет налево – пятьдесят центов ваши, направо – мои…
   Брюнет не спеша стал класть карты. Дама упала налево.
   – Счастливец вы! Дамы вас любят… Ну, теперь попробуйте поставить, ввиду вашего счастия, доллар, положим, на туза…
   Чайкин вынул из своей колоды туза.
   – Посмотрим, что скажет туз… Я тузов обыкновенно бью!.. – говорил, смеясь, брюнет, стасовывая карты. – Напрасно я вам посоветовал ставить на туза. О, черт возьми! С вами просто страшно играть. Вы опять выиграли. Туз на левой стороне, и у вас в кармане полтора доллара. Получайте их!
   И господин в кожаной куртке вынул из кармана штанов кучку золота и серебра и, бросая на стол монету в пять долларов, проговорил:
   – Три с половиною дайте сдачи и ставьте теперь карту по своему выбору, а то я советую на свою голову!
   – Что вы? Я разве взаправду играл? Вы только учили! – проговорил Чайкин, отодвигая от себя монету.
   – А я полагаю, что деньги ваши… Я бы на вашем месте спокойно их взял.
   – Нет, не мои! – протестовал Чайкин.
   – Ну, как хотите… Спорить не будем… Ставьте карту по-настоящему и положите на нее монету, которую вам не жаль проиграть. А перед этим хлебните коблера…
   – Благодарю вас. Я не пью. И карты не поставлю… Я не буду играть.
   Несколько пассажиров, сидевших в большой общей каюте, безмолвно наблюдали эту сцену. Некоторые улыбались. Только один пожилой, прилично одетый господин, по-видимому возмущенный поведением человека в кожаной куртке, встал с лонгшеза и, подойдя к столу, за которым сидел Чайкин, обращаясь к брюнету, проговорил резким тоном:
   – Что вы пристаете к джентльмену!.. Разве вы не видите, что он иностранец, не желающий пользоваться счастием в игре. Не хотите ли, я воспользуюсь им?.. Вынимайте-ка из кармана деньги… Я их переложу в свой…
   – С удовольствием обчищу ваши карманы. Как прикажете вас звать, так как я не имею чести знать вашего имени.
   – Капитан Бутс. А вы?
   – Шкильнер, агент по всяким делам… к вашим услугам! – сказал брюнет и, вынув из кармана, положил на стол кучку денег.
   То же самое сделал и капитан Бутс, пока агент по всяким делам тасовал карты.
   – Сколько ставите, капитан, и на какую карту?..
   – Доллар для начала, – отвечал капитан, выдвигая монету, – а карту… не будете ли вы добры, молодой джентльмен, вынуть мне карту. Я буду играть на ваше счастие! – обратился он к Чайкину. – Вы, по-видимому, очень счастливый человек… Как позволите назвать вас?
   – Чайк…
   – Так выньте-ка карточку…
   Чайкин вынул тройку. Она выиграла, и капитан, утроив куш, опять попросил Чайкина выбрать карту. И эта выиграла. Шкильнер, казалось, удивлялся и довольно часто вспоминал черта. Через четверть часа вся куча золота перешла к капитану Бутсу. Он сосчитал деньги и проговорил смеясь:
   – Двести долларов пригодятся… Благодарю вас, мистер Чайк. Это ведь я вам обязан… А вы больше не хотите, видно играть, агент?
   – Буду, если только мистер Чайк не станет выдергивать карт. Ему нестерпимо везет!
   Тогда капитан Бутс обратился к Чайкину и сказал:
   – А знаете ли что, мистер Чайк? Давайте-ка пополам играть. Тогда он не может запретить ставить карты по вашему выбору, и мы дочиста обчистим агента. Идет, что ли, агент?..
   Шкильнер, казалось, не решался.
   – Что, струсили, агент?..
   – Так и быть, проиграю вам еще сто долларов! – наконец сказал он и бросил на стол билет в сто долларов.
   – Сколько поставим, мистер Чайк?.. Назначайте вы куши, и карты ставьте вы…
   У Чайкина заблестели глаза. И он уже было решился рискнуть пятью долларами, как, бросивши случайно взгляд на пожилую женщину, сидевшую за большим обеденным столом с книгой в руках, увидал, что она быстро покачала головой, словно бы давая знать, чтобы он не играл. В то же время Чайкин вспомнил, что говорил Блэк-Джемсон про шулеров.
   Он тотчас же одумался и сказал:
   – Извините… Я не буду играть… Играйте одни…
   И с этими словами он встал и пошел вниз в свою каюту.
   В двойной довольно просторной каюте Чайкин после ухода Блэка был один. В Батонруже никого не посадили к нему. И он был очень этим доволен, напуганный только что сделанным знакомством и своим соблазном играть в карты. Теперь он готов был чуть ли не в каждом пассажире видеть мазурика, имевшего намерение посягнуть на его деньги, и решил вперед быть осторожным и избегать разговоров с пассажирами, а то того и гляди объегорят.
   «Вот только этой доброй барыни, что головой махнула, нечего опасаться. Спасибо ей!» – подумал Чайкин и стал глядеть в открытый большой иллюминатор на реку и на берег, покрытый густым зеленеющим лесом. По временам пароход шел близко к берегу, и тогда Чайкин видел высокие, стройные сосны, дубы и другие деревья, которых не знал. Довольно часто попадались и поселки, а то и одинокие бревенчатые дома в лесу.
   И чем более глядел Чайкин на лес, тем задумчивее и грустнее становилось добродушное лицо его.
   Он снова испытывал жуткость одиночества среди чужих людей, в чужой стороне, в которой очутился неведомо как и из которой нет ему возврата. И хотя, слава богу, жизнь на чужой стороне впереди ему как будто и улыбалась, и он не чувствует себя теперь таким подневольным, каким чувствовал раньше, и вдобавок имеет такие деньги, о которых не посмел бы и думать ни в деревне, ни на службе, – тем не менее тоскливое чувство давало себя знать…
   Чтобы размыкать его, Чайкин запел вполголоса родную песню. Но заунывный, полный тоски напев не размыкал тоски. Напротив, он пел, а голос его вздрагивал и слезы тихо катились из его глаз…
   А он все пел и как будто духовно сливался с родиной и словно бы видел перед собой и родной лес, куда нередко ходил, и речонку, и почерневшие избы, и свою Пегашку, с которой он делал свое любимое мужицкое дело.
   Уже темнело. То и дело на берегу светились огоньки в одиноких домах.
   «И они в одиночку здесь больше живут. Не так, как у нас в России – деревнями. Здесь будто и деревень нет!» – подумал Чайкин, переставая петь.
   В это время раздался у каюты звонок. Чайкин догадался, что зовут обедать. Он зажег в кенкетках свечи и, оправившись перед зеркалом, вышел из каюты, по роскошному, обитому ковром трапу поднялся в следующую палубу и вошел в ярко освещенную обеденную залу, где большой стол, сверкавший белизною белья, графинов, стаканов и рюмок, был уставлен вазами с персиками, сливами и грушами, среди которых возвышались очищенные ананасы. Лакеи-негры были во фраках и в нитяных перчатках.
   Чайкин смущенно озирался вокруг. Пассажиры первого класса еще не собрались, и в зале было только несколько человек. Но вот раздался второй звонок, и публика стала собираться. Чайкин заметил, что дамы принарядились. Пока шли разговоры, Чайкин сидел в стороне и глазами искал капитана Бутса и агента по всем делам, но их, однако, не было. Прозвонил третий раз, и все стали садиться за стол. Подошел и Чайкин, но не знал, куда ему сесть.
   – Вот ваше место, сэр! – указал ему старик негр. – Тут на карточке ваше имя.
   Чайкин сел около пожилой дамы в черном платье, которая его остановила от игры. По другую сторону сидел высокий, рыжеватый молодой человек.
   Несколько сконфуженный соседством, Чайкин сосредоточенно и серьезно ел суп.
   – Вы, верно, недавно в Америке? – спросила его соседка.
   – Недавно.
   – То-то я сейчас же это и заметила… Вы отлично сделали, что не играли.
   – Благодарю вас, что вы предупредили меня… Но кто были эти господа?
   – Известные шулера из Нью-Орлеана… Они ездят на пароходах, чтобы излавливать доверчивых людей.
   – Так они знали друг друга?
   – Еще бы. Они компаньоны. Играли нарочно, чтобы втянуть вас в игру.
   – Я раз проиграл им пятьдесят долларов! – заметил рыжий молодой человек.
   – Но где же они? – спросил Чайкин.
   – Остались в Майерсвиле, чтоб сесть на пароход, который пройдет сверху… Они – профессиональные шулера. Капитан – такой же капитан, как я король, а агент – такой же агент, как вы принц! – рассмеялся рыжий молодой человек. – И советую вам никогда не играть в карты с незнакомыми людьми!..
   К концу обеда соседка спросила Чайкина, какой он нации, и, узнавши, что русский, обрадовалась. Она оказалась полькой и говорила по-русски. И с какою радостью оба они заговорили по-русски! После обеда они долго еще беседовали вдвоем, и Чайкин ушел спать значительно повеселевший. Ему еще два дня предстояло удовольствие говорить на родном языке, так как случайная знакомая ехала до Сан-Луиса, где имела магазин. Она рассказала Чайкину свою историю. Муж ее, механик, во что бы ни стало хотел разбогатеть, и они, имея две тысячи рублей, переселились в Нью-Йорк двадцать лет тому назад, через несколько месяцев после свадьбы. Но разбогатеть было не так-то легко, как казалось. Скоро часть денег была прожита, часть пропала в спекуляциях, и они бедовали долго, пока муж не получил наконец хорошего места на одном заводе в Нью-Йорке. Они вздохнули, зажили хорошо, но мысль сделаться богатыми не давала мужу покоя, и, когда в Калифорнии открыто было золото, муж оставил место и уехал в Сан-Франциско.
   – Мужу посчастливилось, – рассказывала полька, – и он в три месяца нашел золота на сто тысяч долларов и вернулся в Нью-Йорк. Казалось бы, чего больше желать? Но человек никогда не бывает доволен. Муж построил завод и разорился дотла. Приходилось начинать все снова. А муж начинал прихварывать. Мы переехали на юг, сперва жили во Флориде, а потом в Нью-Орлеане. Опять наши дела несколько поправились… Муж заведовал мастерской пароходной компании, а сам все мечтал сделаться миллионером и вернуться домой в Варшаву. Все разные изобретения по машинной части выдумывал, бедняга, и пять лет тому назад умер… Тогда я переехала в Сан-Луис и открыла там маленький магазин дамских нарядов. Прежде я была портнихой и хорошо кроила. Знание и пригодилось. Дело пошло, и я, слава богу, живу безбедно и воспитываю двоих детей. Одно только жалко: не с кем перемолвиться на своем языке, – со вздохом прибавила полька.
   – А с детьми? – спросил Чайкин.
   – Они почти не говорят по-польски. Родились здесь и настоящими американцами стали. Один уж скоро собирается на завод поступить, – ему шестнадцать лет, хочет сам зарабатывать деньги, – а другой еще ходит в школу…
   – А на родину вам не хочется?
   – Еще как хочется!.. как уедешь?.. Дети держат… А им какая работа на родине, если они и языка не знают…
   – А на побывку съездить?
   – То-то хоть взглянуть на родные места да на маму… Она еще жива и все зовет приехать. Вот, бог даст, подрастет Влодек и станет на свои ноги, тогда я непременно поеду погостить домой!.. Непременно поеду!.. Сдам магазин помощнице и поеду… Да, господин Чайкин, здесь в Америке хоть и недурно, господь не оставил меня своей милостью, – а все-таки нет на свете места лучше родины. Каждого кулика к своему болоту тянет.
   – Это верно. На чужбине – словно в домовине, говорят люди.
   Полька глубоко вздохнула и сказала:
   – В двадцать лет, что мы здесь, поневоле свыкнешься, а в первые годы сколько я слез пролила, тосковавши… И боже мой!.. Да и теперь как вспомнишь о родине, так и защемит сердце. Так, кажется, и полетела бы в Варшаву, хоть бы только глазами взглянуть на свой город…
   – А вы, значит, из Варшавы сами?
   – Там родилась, там выросла, там замуж вышла… Думала, что и умру там, а вышло по-иному. Видно, здесь придется помереть.
   Эти слова напомнили нашему матросу, что ему никогда не вернуться в Россию, и его лицо омрачилось.
   – Мне так никогда не видать своих мест! – уныло промолвил он.
   Полька не расспрашивала почему. Она догадалась, что новый ее знакомый один из тех многих в Америке людей, которые имеют счеты со своей родиной.
   Она только сочувственно промолвила:
   – Кто знает? Может быть, и увидите…
   Два дня Чайкин пользовался возможностью говорить по-русски. Как только новая его знакомая показывалась в общей каюте, он подходил к польке, и между ними начинался разговор и оканчивался только поздно вечером, когда они расходились спать. И эти разговоры имели своим предметом преимущественно воспоминания. Словоохотливая полька словно хотела себя вознаградить за долгое молчание, чтобы поговорить хотя бы на родственном языке о своей Варшаве, о родителях, о своей молодости, о том, как она жила швеей в одном русском доме и выучилась хорошо по-русски.
   В свою очередь, и Чайкин познакомил госпожу Згрожельскую со своей историей, чем рассеял подозрения польки, подумавшей было, что Чайкин бежал с родины вследствие свершенного им какого-либо преступления.
   Она слушала с большим сочувствием рассказ Чайкина о том, как тяжело было служить матросом на клипере, как он остался в Сан-Франциско, и очень волновалась, когда Чайкин рассказывал о плавании на «Диноре» и о том, как часто все рисковали быть на морском дне во время бурь… Говорил он и о капитане Блэке.
   Когда он произнес эту фамилию, госпожа Згрожельская сказала, что она еще недавно где-то читала о каком-то капитане Блэке, который под другим именем был известен как начальник шайки разбойников на пустынных дорогах Запада.
   – Это, наверно, не мой капитан.
   – Не ручайтесь… Когда мы жили в Сан-Франциско, то знали одного очень приличного джентльмена, который потом был наказан судом Линча… Его повесили ночью в парке…
   – Что ж он делал?
   – Тоже занимался разбоем: по ночам выезжал за город в маске и грабил и убивал, но все не попадался в руки правосудия. Его и осудили своим судом… Здесь это часто бывает… Так вы едете в Сан-Франциско?
   Чайкин объяснил, что он хочет поступить работником на ферму в тех местах.
   Госпожа Згрожельская очень одобряла планы нашего матроса заняться землей и, если бог даст, завести свою ферму.
   Она сама давно мечтала о ферме и о тихой жизни на лоне природы, вдали от города. Она хоть и горожанка, а любит природу. Но пана Згрожельского, ее мужа, всегда тянуло к городу… Он до самой смерти не терял надежды снова разбогатеть и вернуться на родину миллионером. А город и сгубил его. Слишком уж много сил вытягивает город у человека, а муж к тому же был слабого здоровья.
   – Он и сгорел раньше времени! – грустно промолвила полька и прибавила: – Избегайте городов и в особенности спекуляций: один из них богатеет, а сотни разоряются и начинают снова… Такой уж народ эти американцы! Но нам с ними не тягаться… Лучше быть довольным малым, чем гнаться за большим. Не правда ли?
   – И я так полагаю. Да я никогда не думал о богатстве…
   С большим сожалением простился Чайкин с госпожою Згрожельской. Они горячо пожелали друг другу всего хорошего и расстались, быть может, навсегда.
   А впрочем, кто знает?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Поделиться ссылкой на выделенное