Константин Станюкович.

Два брата

(страница 20 из 35)

скачать книгу бесплатно

   Нечего и говорить, что Вася принялся деятельно хлопотать, но хлопоты его были безуспешны. Он сообщил об этом Леночке и, между прочим, заметил:
   – Видите ли, Елена Ивановна, пока вы не сыскали уроков, я бы просил вас… У меня есть лишние деньги, они мне вовсе не нужны, право не нужны… Так вы уж не обидьте меня, возьмите по-товарищески…
   – Спасибо, Вася! Благодарю вас, но теперь мне деньги не нужны. Вы, я знаю, последнее свое готовы считать лишним! – улыбнулась она.
   – Как не нужны? К чему же тогда вы уроков ищете?
   – Я всякой работы ищу… Не сейчас… но впоследствии она мне очень нужна.
   – Очень нужна? – недоумевал Вася.
   – Не спрашивайте… У меня есть один план. Когда-нибудь после узнаете! – как-то грустно и тихо прибавила Леночка.
   Вася более не спрашивал и ушел домой, недоумевая, в чем дело, какой такой у Леночки план. Он снова стал хлопотать об уроках, сделал в газетах объявления, но успеха никакого не было. Но вчера один из товарищей сообщил ему, что можно получить место корректорши. Вася спешил сообщить эту новость Леночке.
   Через полчаса раздался звонок, и в комнату вошла Леночка, иззябшая, румяная.
   – Здравствуйте, Вася!.. – проговорила она, пожимая руку Васе. – Что вас давно не видать?.. Здоровы?
   – Что мне делается! Я здоров! – отвечал Вася.
   – Холодно сегодня как! – продолжала Леночка, снимая шубку и меховую шапочку и поправляя перед зеркалом волосы. – Я на Васильевском острове была…
   – Пешком ходили?
   – А то как же?
   – Далеко!..
   – Не близко!.. Николая Ивановича видели?
   – Нет, не видал. Трудно его застать.
   – Это что еще значит?.. Как трудно?
   – Дома никогда нет.
   – Зачем же ему дома сидеть?
   – Я не к тому. Я просто говорю: трудно застать. Два раза был и не заставал.
   – А вы бы пораньше сходили!
   – Он ведь спит до двенадцати часов.
   – Уж и до двенадцати?
   – Поздно, верно, ложится.
   – Верно, по ночам работает!
   – Уж я не знаю!.. – промолвил Вася.
   – А что, не слышали, его статья… принята? Разумеется, принята?
   – Не знаю!
   – Как это, Вася, вы ничего не знаете! – с раздражением заметила Леночка. – Хорош брат!
   – Я, право, не виноват. Я на неделе четыре раза у него был и не мог застать… Если хотите, я завтра пойду, пропущу лекцию…
   – Кто вас посылает!.. Экий вы какой смешной, Вася! – вспыхнула Леночка и отвернулась, воспользовавшись приходом кухарки, которая принесла на подносе тарелку щей и кусок зажаренной говядины.
   – Хотите есть, Вася?
   – Нет, я обедал.
   – Не церемоньтесь.
Я всего не съем.
   – Я не церемонюсь.
   – Ну как знаете.
   Леночка принялась обедать. Вася молча посматривал на нее. Сегодня Леночка показалась ему особенно возбужденной и раздражительной.
   – А у вас Коля давно был?
   – Давно!.. Неделю тому назад. Он, верно, бедный, в хлопотах. Все у него неудачи!
   Более чуткое ухо подслушало бы в этих словах не одно только товарищеское участие. Слова ее звучали тревогой любящего сердца.
   – Хлопоты – хлопотами, а мог бы найти время зайти к вам! – проговорил Вася. – Я ему скажу завтра, чтобы он зашел…
   – Кто вас просит? Прошу вас, не говорите!.. – резко оборвала Леночка.
   Вася сконфуженно взглянул на Леночку и, минуту спустя, добродушно проговорил:
   – Вы, Елена Ивановна, не в духе сегодня.
   – Нездоровится…
   – То-то… вы бы сказали. Я, может быть, мешаю?.. Я уйду… я только на минуточку, хотел сказать вам, что есть место корректорши.
   Леночке стало стыдно. Она ласково взглянула на Васю и с чувством сказала:
   – Вы простите меня, не сердитесь… Вот вы какой добрый, а я…
   – Только место это не очень-то подходящее! – продолжал Вася, чувствуя, как радостно бьется его сердце от ласкового слова Леночки. – Глаза можно испортить!..
   – Благодарю вас, Вася… Очень благодарю вас… Теперь мне не надо этой работы… Я сегодня уроки получила… Спасибо Александру Михайловичу, он рекомендовал.
   – Вот это лучше! – обрадовался Вася. – У кого?
   – У одного купца на Васильевском острове… Каждый день два урока маленькой девочке и за это тридцать пять рублей в месяц… Заниматься от пяти до семи часов вечера…
   – Молодец доктор! – весело воскликнул Вася. – Вы знаете, он товарищ Григория Николаевича, – прибавил Вася.
   При имени Лаврентьева по лицу Леночки пробежала тень.
   – Знаю; я о нем давно слышала… Григорий Николаевич его Жучком зовет.
   – Он и впрямь на жука похож. Такой черный весь.
   Леночка то и дело посматривала на часы и несколько раз выходила из комнаты под предлогом поторопить Мавру с самоваром, но на самом деле она ходила не к Мавре, а подбегала к дверям и прислушивалась, не раздадутся ли по лестнице знакомые шаги Николая. Но на лестнице было тихо; и Леночка, взволнованная, возвращалась в комнату.
   – Куда ж вы, Вася? Подождите, напьемся чаю. Сейчас самовар подадут! – остановила Леночка Васю, собиравшегося было уходить. – Еще рано… восемь часов!
   – Да вы, быть может, собираетесь куда? Все на часы смотрите!
   – На часы?.. Я поджидаю одну товарку… Обещала прийти, да, видно, не придет! – прошептала Леночка.
   Подали самовар. Вася молча отхлебывал чай. Он пробовал было начать разговор, но разговор не клеился. Леночка рассеянно слушала его и поминутно взглядывала на часы. Наконец она промолвила упавшим голосом:
   – Девять часов. Она, верно, не придет!
   – Сходить за ней? – вызвался Вася. – Я скоро.
   – Нет, Вася, не надо… Расскажите-ка лучше что-нибудь…
   – Не умею я рассказывать, Елена Ивановна!.. – заметил Вася. – Мало ли что бродит в голове, всего не расскажешь… Да и неинтересно… Мало ли какие у кого мысли, да если они мыслями останутся, что толку-то?.. Это я так… вот сейчас о брате вспомнил… Он вот умеет говорить и писать умеет… да вот жаль только, ум у него как-то особенно устроен.
   – Как это особенно?
   – Так – особенно. Мы с ним часто спорим… Только напрасно… Каждый остается при своем… Только он сердится…
   – Будто сердится?
   – Ей-богу, сердится… Он стал какой-то раздражительный.
   – Поневоле станешь… Он ведь не то, что мы с вами… Он талантливый человек… ему нужна деятельность широкая, свободная, а вместо этого одни неудачи…
   – Неудачи? Какие это неудачи? Коля уж очень торопится… Непостоянный он какой-то, а главное – очень уж любит широко жить… Отец дал шестьсот рублей – деньги немалые, а где они? Коля не может себя стеснить, а это большая беда… А впрочем, он умный человек и, верно, придет к тому, что все это суета одна…
   – Ну, уж вы, Вася, опять с вашей философией.
   – Так я не буду… Я ведь с своей точки зрения.
   – Да и не вы одни… Вот тоже и доктор совсем несправедливо нападает на Николая Ивановича… Называет его самонадеянным, заносчивым, воображающим о себе бог знает что. Это все неправда… Надо знать хорошо человека, чтобы судить о нем… Я горячо спорила с доктором.
   – Коля не заносчив – это вздор, а что он… как бы сказать?.. легко иногда относится к людям, это в нем есть… Это у него как-то без намерения выходит.
   – И это неправда… Он просто давит других своим умом и талантом.
   – Так не дави… Зачем давить другого?..
   – Это невольно…
   Леночка проговорила целый дифирамб Николаю, не замечая, какой горячностью звучали ее слова. Вася слушал молодую девушку и находил, что она очень уж захваливала брата. Он сам очень любил брата и смотрел на его недостатки снисходительно, но все-таки не идеализировал этих недостатков так, как Леночка.
   В разговоре о Николае Леночка оживилась и не заметила, как пролетело время. Когда она взглянула на часы, было одиннадцать часов.
   – Засиделся я у вас! – проговорил Вася, прощаясь.
   – Смотрите, не зовите вашего брата… Нечего его беспокоить! Ему не до посещений! – еще раз напомнила Леночка, провожая Васю. – Это что значит? – вдруг воскликнула Леночка.
   – Что такое?
   – Где ваше меховое пальто? – допрашивала Леночка, заметив, как Вася тщательно укутывался в плед. – С вашим здоровьем да в эдакий мороз в одном пледе! И я еще обещала Марье Степановне за вами смотреть! Где ваше пальто? Верно, кому-нибудь отдали?
   – Товарищ один больной… Ему нужней!..
   – А вы здоровый что ли?
   – Я – ничего, слава богу. Да вы не сердитесь, Елена Ивановна… Он на время взял…
   – Ах вы, Вася, Вася, добрая вы душа! – воскликнула Леночка. – Однако так я вас не пущу. Возьмите еще мой платок. Без разговоров! Постойте, я вас сама одену.
   И Леночка принесла из комнаты большой теплый платок и заботливо укутала Васю, несмотря на его протесты.
   Оставшись одна, Леночка не могла долее сдерживать своего горя. Слезы невольно полились из глаз, и рыдания вырвались из ее груди.
   – Он не любит меня! – беззвучно шептали ее губы. – Нет, нет, не может быть, это было бы ужасно!
   Одна мысль об этом приводила в отчаяние молодую девушку, недавно почувствовавшую, что она будет матерью.
   Она скрывала это от Николая. Ей было почему-то стыдно сказать ему. Она все откладывала, ждала, когда выяснятся их отношения, но он молчал, молчала и она, переживая тяжелые дни…
   На днях она написала ему два письма, звала его – и никакого ответа!..
   Она припомнила теперь последнее время, и ей казалось, что Николай ее разлюбил. Он реже у нее бывал, не так говорил с ней, не так глядел. Все казалось ей не так, как было прежде.
   – Он не любит меня! – опять прошептала Леночка. – Не любит!


   Вася шел домой, погруженный в мысли о Леночке. Он недоумевал, что такое с ней случилось. Что за причина ее грусти и нервности? Почему она так резко остановила Васю, когда он хотел позвать брата, о котором между тем она говорила с необыкновенным чувством и оживлением? Вася никогда не слыхал, чтобы она о ком-нибудь так говорила, как говорила о Николае. Голос ее звучал особенной нежностью, глаза загорались блеском.
   В первый раз мысль о том, что Леночка любит Николая, закралась в душу юноши и глубоко засела там. Он стал припоминать разные мелочи, характеризующие отношения между братом и Леночкой, и теперь эти отношения как бы являлись перед ним в ином свете. Припоминались ему различные факты, которые тогда он пропускал без внимания, а теперь они имели в глазах его особенное значение. Почему Леночка отказала Лаврентьеву? С каких пор она стала особенно часто ходить в Витино? Приезд Николая как раз совпадал, по мнению Васи, с резкой переменой, происшедшей в Леночке. Затем он припомнил внезапный отказ Лаврентьеву, решение Леночки ехать в Петербург, затем сближение ее с братом, чтения вдвоем, беседы и прогулки, – все это подтверждало подозрения юноши.
   «Леночка любит брата!» – подумал юноша и в то же время не хотел и допустить мысли, что Николай виноват хоть сколько-нибудь в том, что свадьба Леночки расстроилась, и Лаврентьеву причинено несчастье.
   «Это было бы очень нехорошо! – решил Вася. – Коля не способен на такой поступок!»
   А между тем именно мысли о виновности брата гнездились в его голове. Он припоминал его отзывы о Лаврентьеве, о том, что Леночка ему не пара. «Уж не говорил ли брат того же и Леночке? Не смутил ли он ее, обворожив своими увлекательными речами?»
   – Я клевещу на брата! – обвинял себя Вася. – Он не мог ей этого говорить!
   Тем не менее Вася теперь почти не сомневался, что Леночка любит Николая, и очень сокрушался за Леночку, так как был уверен, что Николай совсем не любит Леночку; по крайней мере не так привязан, как следовало бы, по мнению Васи. Он и держит себя с ней совсем не так и говорит о ней не так, как Лаврентьев. Тот так любил ее!
   Но если он не любит ее, так зачем же он не скажет ей? Зачем он ходит к Леночке? К чему до последнего времени он каждый день бывал у нее, ездил с ней в театр, гулял с ней вдвоем? Разве он не видит, что Леночка увлечена им? А если видит и все-таки ходит, продолжая увлекать?
   Все эти мысли угнетали Васю, и, вернувшись домой, он долго еще не мог заснуть, раздумывая об отношениях брата к Леночке. Само собой, что Васе и в голову не приходило, чтобы брат мог воспользоваться привязанностью доверчивой, любящей девушки. На это способны только подлецы!
   Он припомнил разговоры Николая о женщинах; легкость, с которой иногда брат говорил при нем о них, откровенность, с которой он оценивал внешние достоинства, нередко возмущали непорочного юношу. В своей юношески строгой исключительности Вася недоумевал, как брат его, человек честный и порядочный, мог так относиться к женщине. Когда Вася однажды заметил, что говорить так – значит профанировать высокоидеальное чувство любви, то Николай весело рассмеялся, назвал брата «Иосифом прекрасным» [53 - «Иосиф прекрасный». – Иосиф Прекрасный – имя библейского юноши, который был продан братьями в рабство в Египет, где при дворе фараона его тщетно пыталась соблазнить жена царедворца Потифара (Пентефрия). Имя его стало синонимом целомудрия.] и заметил, что когда он будет постарше, то заговорит иначе. Все это как нарочно припоминалось именно теперь, и Васе почему-то бесконечно было жаль Леночку.


   В тот самый вечер, когда Леночка напрасно ожидала Вязникова, Николай наконец собрался побывать у Смирновых. По приезде в Петербург он сделал им визит и был принят радушно. Надежда Петровна с участием расспрашивала молодого человека, как он устроился, порадовалась, что он поступил помощником к такому безукоризненному человеку и талантливому адвокату, как Лев Васильевич Пряжнецов, который большой ее приятель («Вы помните его речь по делу ограбления почты? Вы помните? Не правда ли, прелестная речь?»); осведомилась, не пишет ли Николай Иванович новой статьи, и, получив утвердительный ответ, дружески посоветовала отдать ее не в «Русскую летопись» [54 - «Русская летопись» – название еженедельной газеты, издававшейся в Москве М.Щепкиным в 1870-1871 гг.], а непременно в «Указатель прогресса» [55 - «Указатель прогресса». – Такого печатного органа в России не было. Станюкович объединяет под этим иронически-буквальным названием черты многих органов либеральной журналистики.], редактор которого, «милейший Александр Александрович, высоко держит либеральное знамя» и один из ее добрых друзей. По мнению Надежды Петровны, статья, помещенная в «Указателе прогресса», скорей обратит внимание; затем Надежда Петровна выразила надежду, что молодой человек не откажется быть членом «общества вспомоществования истинно бедным людям», вручила ему устав и несколько отчетов, так что Николай принужден был вынуть из бумажника десять рублей и отдать их почтенной благотворительнице. Прощаясь, Надежда Петровна любезно пригласила бывать у них непременно по четвергам и вообще не забывать их.
   – Вы встретите у нас, – промолвила Надежда Петровна, – небольшой, но избранный и тесный кружок. Для вашего спокойствия прибавлю, – улыбнулась Надежда Петровна, – что консервативный элемент отсутствует на наших четвергах!
   Молодому человеку оставалось только поблагодарить за честь быть в числе избранных, что он и сделал с должной любезностью; однако, очутившись на лестнице, он ругнул Надежду Петровну за то, что она так ловко лишила его десяти рублей и сделала членом «общества вспомоществования истинно бедным людям», на что он никак не рассчитывал, отправляясь с визитом.
   В исходе десятого часа Николай подъехал к большому, красивому дому в одной из улиц, прилегающих к Литейной. Отдав пальто и калоши швейцару, он оправился перед зеркалом, взбил чуть-чуть волосы, отчего они стали еще кудрявее, что к нему шло, и по широкой лестнице, устланной красным ковром, с тощими пальмами на площадках поднялся в третий этаж.
   Хотя Николай и несколько свысока относился к Смирновым, считая их «жидкими либералами», и заранее осмеивал их журфиксы (он вспомнил, как смеялась над ними Нина Сергеевна), тем не менее наш молодой человек испытывал некоторое волнение, когда остановился у дверей с блестящей дощечкой, на которой была выгравирована изящной вязью фамилия Смирновой. Волнение это не были следствием робости, – нет, это было волнение самолюбия.
   Мысли о том, как на него посмотрят, как к нему отнесутся, как он войдет, не оставляли его. У Смирновых, он знал, собирались все более или менее «известные» люди, и он, «неизвестный» молодой человек, мечтавший об известности и уже заранее настроивший себя на насмешливо-враждебный тон, теперь вдруг почувствовал такую малодушную робость, что даже не прочь был уехать домой.
   Сознание, что он оробел, именно оробел самым постыдным образом, взбесило нашего молодого человека.
   – Фу ты, какая мерзость! – проговорил он и придавил пуговку электрического звонка так решительно, что в прихожей раздался звонок совсем уж неприличный, напоминавший звонки почтальона.
   Красивый, необыкновенно представительный лакей во фраке и белом галстуке, с выхоленными бакенбардами, сделавшими бы честь любому камер-юнкеру, отворил поспешно двери и, доложив, что барыня у себя и принимает, пропустил Николая в гостиную. В ярко освещенной, роскошно убранной большой гостиной не было никого; из соседней комнаты раздавался оживленный разговор.
   Приподняв свою красиво посаженную голову, Николай прошел в столовую, приостановился на пороге, слегка прищуривая глаза, и, отыскав хозяйку, направился к ней.
   – Наконец-то! – любезно приветствовала Николая Надежда Петровна, находя, что Николай и наружностью, и манерами, и безукоризненным костюмом не только не шокировал ее респектабельных чувств, но даже был совсем не лишним украшением ее журфиксов в качестве представительного молодого человека, хотя еще не «известного», но подающего большие надежды.
   – Где это вы пропадали, молодой человек? Так-то вы держите слово? Как здоровье ваших? Иван Андреевич не собирается сюда?
   И, не дожидаясь ответа на свои вопросы, Надежда Петровна громко произнесла, обращаясь ко всему обществу:
   – Николай Иванович Вязников!
   Николай сделал общий поклон, а Надежда Петровна между тем назвала по имени несколько более или менее известных фамилий, преимущественно из судебного мира. Впрочем, были и такие фамилии, которые Николай слышал в первый раз.
   – С Алексеем Алексеевичем и с мосье Горлицыным вы ведь знакомы.
   – Как же, как же! Еще спорили в деревне! – снисходительно проговорил Присухин, протягивая свою мягкую пухлую руку.
   Обменявшись рукопожатиями с барышнями и господином Горлицыным, Николай сел на свободное место, очутившись между незнакомыми лицами. С одной стороны сидел худой, совсем худой господин с длинными волосами, с другой – некрасивая полная дама не первой молодости, в светлом платье с большим вырезом, открывавшим более, чем следовало бы в интересах дамы, рыхлую, жирную шею сомнительной свежести.
   Прерванный на минуту разговор возобновился, и Николай мог свободно разглядывать общество, сидевшее за столом.
   В средине сидела хозяйка, в черном шелковом платье, безукоризненно сшитом, приветливая, веселая и улыбающаяся. Она внимательно слушала свою соседку, прехорошенькую блондинку, с тонкими чертами лица, щебетавшую приятным голоском о необходимости поторопиться устройством благотворительного базара, чтобы опередить другой дамский кружок, – и в то же время зорко следила, есть ли у всех чай, и, если замечала у кого-нибудь пустой стакан, значительно взглядывала на скромную даму, сидевшую за самоваром на конце стола. Хорошенькая блондинка была вице-председательницей «общества вспомоществования истинно бедным людям», председательницей кружка, призревающего пять прелестных малюток, и женой симпатичного, круглолицего, румяного брюнета, даровитого петербургского профессора, сидевшего напротив. Он то и дело смеялся веселым, заразительным смехом, беседуя с Присухиным и другим солидным господином, известным юристом и членом магистратуры – Анохиным. Около барышень тихо ораторствовал молодой ученый г.Горлицын. На этот раз он объяснял не Спенсера, а Шекспира, и внимательно взглядывал на рыжеватого господина, сидевшего подле, когда тот прерывал плавную, докторальную речь молодого ученого разными замечаниями. Маленький, худенький, чистенький господин с светло-рыжими вьющимися волосами, нервный и вертлявый, с необыкновенно юркими, бегающими во все стороны карими глазками, показался знакомым Николаю. Он припомнил, что встречал его в какой-то редакции. Это был господин Пастухов, педагог, археолог, сотрудник газет, ученый дилетант, чиновник, секретарь в многих ученых обществах и вообще бойкий молодой человек, умевший втираться всюду и пользовавшийся, как слышал Николай, покровительством какого-то сановника, которому молодой человек помогал составлять научное исследование о древнерусской посуде.
   Невдалеке от Николая сидели два литератора – один очень скромный и молчаливый, другой, напротив, как показалось Николаю, не обладавший большой скромностью. Скромный литератор, с едва заметной улыбкой, скользившей на нервном, умном лице, слушал своего соседа, высокого, плотного, белокурого господина с мясистыми губами, который громко, очевидно желая обратить общее внимание, высказывал необыкновенно либеральные взгляды по поводу современного положения дел. Он волновался, кипятился, говорил необыкновенно развязно и произвел на Николая отвратительное впечатление. В его речах слышалась фальшивая нота. Он точно старался подчеркнуть свой отчаянный либерализм, словно боясь, что ему не поверят. И ему в самом деле как-то не верили.
   Толстая некрасивая дама, соседка Вязникова, млела от восторга и сильно затянутого корсета, слушая нескромного литератора, и подавала ему реплики.
   Литератор, однако, не вызвал общего внимания. Худой господин с длинными волосами сидел молча, не вмешиваясь в разговор. Раз или два он поднял большие, темные, ленивые глаза на волнующегося литератора и снова опустил их. По-видимому, его не занимали разговоры, происходившие в столовой. Он обводил равнодушным взглядом общество и то и дело посматривал на двери.
   «Верно, улизнуть хочет!» – подумал Вязников, недоумевая, к какому разряду отнести этого барина. По виду он походил не то на художника, не то на артиста.
   – Скажите, пожалуйста, кто этот белокурый господин? – спросил тихо Николай своего соседа.
   – Браиловский.
   – Сотрудник «Почты» [56 - «Почта» – возможно этим названием Станюкович намекал на официальный орган Министерства внутренних дел – газету «Северная почта» (1862-1868), целью которой была защита и пропаганда правительственной программы, а также борьба с оппозиционной прессой.]?
   – А не знаю… Знаю, что литератор и большой болтун!
   – А другой, рядом с ним?
   – Негожев…
   – Негожев! – повторил Вязников и взглянул еще раз на скромного господина в очках, с жиденькой бородкой, рассказы которого отличались недюжинным талантом.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Поделиться ссылкой на выделенное