Константин Станюкович.

«Берег» и море

(страница 6 из 7)

скачать книгу бесплатно

   – И Сибирь… благодарю, Николай Николаич… – протянул ревизор, пригожий молодой лейтенант, вполне уверенный, что проценты со счетов поставщиков – обычное право порядочного человека.
   – Мог бы, кажется, подумать об ответственности! – основательно промолвил старший механик. И прибавил, скрывая зависть: – Смелость-то какая… В год тридцать тысяч долларов чистоганом! По курсу шестьдесят тысяч!
   Непобедный, уже не смевший при новом старшем офицере бить матросов, особенно горячо заговорил о чести мундира.
   Старший офицер не вмешивался в разговор. Помалчивали и доктор Федор Федорович, маленький тщедушный доктор, – любитель-художник, восхищавшийся морем и отрицавший медицину, – и пожилой старший штурманский офицер Иван Семенович, осторожно сторонившийся от Непобедного и двух его приятелей, одного мичмана и младшего механика, которые восхищались богатым «аристократическим сынком» и кутили на его счет.
   Все трое невольно переглянулись во время речи Непобедного, и в их глазах промелькнули брезгливые улыбки. И они снова уткнули свои лица в тарелки, словно бы не желая слушать эти разговоры.
   Но мичман Ариаднин бросил есть и слушал.
   Это был долговязый юный брюнет, с близорукими большими глазами, обыкновенно не принимавший участия в разговорах. Он был изобретатель и с упорством маньяка весь отдавался своей idee-fixe – о необыкновенной подводной лодке, которая могла бы уничтожать сразу целую эскадру, хотя сам, необыкновенно добрый и не воинственный, считал войны отвратительным варварством. Кроме этого он был страстный игрок и на днях проиграл в Нагасаки все деньги, которые были, и еще жалованье за полгода вперед.
   Он вспыхивал и жмурил глаза, точно от боли, взволнованный и, видимо, не решавшийся заговорить.
   Вдруг он «дернул» стакан бордо, хотя никогда не пил вина, и, застенчиво краснея, воскликнул:
   – Господа!.. Одного, что ли, нужно расстрелять, если только расстрел что-нибудь изменит… Я не согласен на это… Нет! А главное: сами-то мы каковы?.. А ведь «бичуем маленьких воришек для удовольствия больших»!
   На секунду воцарилось молчание.
   – И выпалил изобретатель! Так и спросили вашего согласия! – заметил ревизор.
   – Вы, мичманенок, дичь несете. А дворянская честь!.. Честь мундира! – пробасил Буйволов.
   – Скажите, пожалуйста, какой благородный цензор нравов, дующийся в карты! Толстого, что ли, начитались? Или хотите поразить оригинальным пониманием чести мундира? – сказал Непобедный.
   Эти слова вывели из себя добродушного «мичманенка», и не потому, что дышали высокомерием и произнесены были наглым, злым тоном, а только потому, что сказал их ему Непобедный, еще смевший говорить о чести мундира.
   Ариаднину был несимпатичен Непобедный, и они почти не говорили друг с другом.
Но долговязый мичман не мог и подумать, чтобы Непобедный был наушником адмиральши и так подло оклеветал старшего офицера.
   Об этом Ариаднин узнал накануне ухода из Нагасаки от флаг-офицера.
   Старший офицер уже хотел остановить эти разговоры, принимавшие благодаря возмущенному «мичманенку» резкий характер, как Ариаднин, побелевший как воротничок его сорочки, полный негодования, вызывающе крикнул, обращаясь к Непобедному:
   – А наушничество вы считаете честью мундира?
   – Прошу прекратить споры, Сергей Алексеич! И вас прошу, Евгений Викторович!
   Голос старшего офицера звучал строго, а глаза его так ласково глядели на «мичманенка».
   И маленький доктор и старший штурман сочувственно ему улыбнулись.
   Непобедный еще выше и высокомернее поднял свою красивую голову. Совсем побелевшие тонкие губы искривились в презрительную улыбку. Словно бы не понявший этого вопроса, он удивленно пожал плечами и ничего не ответил.
   А сердце в нем упало, как у трусливого человека, пойманного в подлости.
   В кают-компании воцарилась напряженная тишина. Все прислушивались к гулу, доносившемуся сверху через закрытый люк.
   После обеда все быстро разошлись по своим каютам.
   Непобедный лег в койку и пробовал заснуть, но сна не было. И он упорно смотрел на толстый матовый иллюминатор, который то мгновенно исчезал в воде, то снова выскакивал и летел вверх, обдаваемый кипевшей волной.
   В полусвете маленькой каюты и раздирающий скрип переборок, и стремительность размахов, и гул, долетающий сверху, казались в одиночестве Непобедному гораздо страшнее.
   Он еще не испытал такой качки и боялся моря.
   Когда крейсер валился на бок и на мгновение останавливался, словно бы раздумывая, подниматься или идти ко дну, эти мгновения были для Непобедного бесконечными.
   Ужас охватывал его. Он закрывал глаза, крестился, вспоминая бога, и в то же время не верил, что бог поможет.
   И когда крейсер поднимался, чтобы лечь на другой бок, Непобедный в бессильной злости думал:
   «Какой я дурак, что не остался по болезни в Нагасаки и не попросил адмиральшу, чтобы мне разрешили вернуться в Россию».
   Он непременно выйдет в отставку.


   Барометр падал. Низкие клочковатые и черные тучи стремительно неслись, облагая небо. Ветер крепчал.
   Капитан и старший офицер по очереди стояли наверху, сменяясь друг с другом. Часто поднимался и старший штурман Иван Семенович. Он обглядывал горизонт напряженно и строго, словно бы недовольный океаном и небом, которое уже несколько дней не показывает солнца, и Иван Семенович не уверен в точности места «Воина» по счислению.
   Алексей Иванович был в дохе, валенках и меховой шапке.
   Чтобы не быть сброшенным в океан, Алексей Иванович вцепился руками в поручни мостика, который стремительно раскачивался над океаном. Капитан глядел перед собой устало, неуверенный в себе, без подъема духа и той нервной возбужденности, которую испытывают заправские моряки в бурную погоду.
   Океан невольно смущал Алексея Ивановича. Он не любил сильных ощущений и хотел, чтобы и в океане, как и на берегу, все было «благополучно», без неприятностей и тому подобного. Он боялся ответственности перед совестью за людей и перед начальством, и не скрывал от себя, что он – не моряк и не такой капитан, какой должен быть. И Алексей Иванович без горделивости смотрел, как дерзко несется, убегая от волн, трехмачтовый крейсер. Он не привязан к нему и не верит ему, как часто привязываются к своим судам и верят им страстные моряки. Напротив! «Воин» кажется Алексею Ивановичу каким-то маленьким, затерянным и жалким среди бушующих водяных гор. И Алексей Иванович слышит, что ветер крепчает, океан грохочет грознее, и понимает, что «Воину» предстоит жесточайший шторм.
   «Разумеется, он не покажет перед людьми ни малодушия, ни страха!»
   Так бодрит себя Алексей Иванович и часа по четыре не сходит с мостика, считая долгом честного человека показывать подчиненным пример неустрашимости, спокойствия и решительности, которых не имел.
   Зазябший на ледяном ветре, уставший, с измотавшимися нервами, взглядывает Алексей Иванович на беснующийся океан, на черный горизонт, на зловещие облака, и в голову его чаще и чаще особенно ярко-тоскливо закрадываются мысли о далеком родном «береге».
   Алексей Иванович не вспомнил теперь, как ласково и упорно точила его горделиво-верная и назойливо-добросовестная жена «Нюнюша», особенно после пятнадцати лет супружества. Она зудила за «все», а главное – за то, что они живут совсем не так хорошо, как другие, и бедные дети лишены всего, – нельзя даже иногда купить новые башмаки. О себе она уж не говорят. Пусть себе ходит почти оборванная. Надо подумать о семье. Надо же избавиться от долгов и попроситься командиром в дальнее плавание, если начальство забыло. Тогда можно было бы всем вздохнуть.
   Хотя Алексей Иванович нередко вздыхал в дальнем плавании, но, разумеется, забыл супружеские шипы. И ему кажется в эти минуты, что его жена, моложавая и, по обыкновению не оборванная, необыкновенно любящая, заботливая, добрая и деликатная Нюнюша, тоскующая в одиночестве, – идеал чудной жены, да еще моряка! Пятеро прелестных детей – и все в крепких башмаках – кажутся ему еще любимее и милее. Квартира в Кронштадте уютнее, теплее и больше. Одним словом, «дом» представляется раем.


   К капитану подошел вплотную старший офицер на смену и, схватываясь за поручень, сказал:
   – Идите скорее греться, Алексей Иванович.
   – А ведь пахнет штормягой и тому подобное! – проговорил капитан таким искусственно бодрым и даже развязным тоном, как будто бы штормяга доставил Алексею Ивановичу лишь одно удовольствие.
   – По-видимому… к тому идет! – ответил серьезно Артемьев.
   – Готовы к шторму и тому подобное, Александр Петрович?
   – Все готово. Везде осмотрел. Штормовые паруса вынесены.
   – Пожалуй, сейчас же поставить штормовые…
   – Не прикажете ли подождать, Алексей Иваныч?
   – Вы думаете, подождать?..
   – Ветер еще позволяет нести зарифленные марсели… «Воин» отлично убегает от волны.
   – Ладно. Подождем! – согласился Алексей Иванович и прибавил в виде вопроса: – Пожалуй, к вечеру норд-ост и тому подобное… отойдет?
   В голосе звучало нетерпение и что-то заискивающее, точно он просил, чтобы и старший офицер надеялся, что шторма не будет.
   – Едва ли. Иван Семеныч говорит, что здесь штормы ревут по неделям… Что же, приведем и будем штормовать!.. «Воин» – крепкое судно… Ни малейшей течи…
   – И отлично… хорошее судно, да-с. А все-таки наградил Берендеев нас плаванием и тому подобное! – раздраженно сказал Алексей Иванович. – Ну, пойду погреться и попробую соснуть, а уж вы, голубчик… штормовые пораньше… Все спокойнее…
   – Не беспокойтесь, Алексей Иваныч… Отдохните хорошенько! – участливо сказал Артемьев.
   – Какой тут отдых с этой пакостной погодой!
   И, обращаясь к вахтенному офицеру, Алексей Иванович приказал разбудить его, если что случится.
   – Да чтобы часовые хорошенько вперед смотрели! – неожиданно строго крикнул он.
   – Есть! – уверенно-спокойно ответил Ариаднин. – Будьте спокойны, Алексей Иваныч! – заботливо прибавил «мичманенок», нисколько не обижаясь на свирепый окрик всегда мягкого и деликатного капитана.
   Молодой мичман понял, что Алексею Ивановичу хотелось отдать какое-нибудь приказание и показать, что и он может быть строгим капитаном.
   Алексей Иванович осторожно двинулся по мостику и приостановился у компаса, где стоял Ариаднин. Словно бы извиняясь за окрик, капитан проговорил совсем ласково:
   – А вы, Сергей Васильич, оделись бы теплее, а то замерзнете в своем пальтишке. Пришлю полушубок… Да велите матросам дать по чарке водки за меня… Ишь, дьявольский ветер и тому подобное…
   Когда Алексей Иванович спустился в свою натопленную каюту, вестовой Никифоров снял с капитана доху и тотчас подал завернутый в салфетку стакан горячего чая и затем графинчик с коньяком. Алексей Иванович подлил коньяку и велел снести мичману полушубок.
   – Да и валенки есть, кажется. Снеси!
   После четырех часов наверху Алексей Иванович испытывал необыкновенно приятное ощущение физического удовольствия от тепла и дивана. Он выпил стакан чаю, прилег на диван, но спал несколько минут.
   Он вдруг вскочил и присел на диване, прислушиваясь к гулу; он чувствовал, как корма вздрагивает на воздухе и тяжело падает. Одному в каюте уж ему не нужно было «показывать пример», и осунувшееся лицо Алексея Ивановича было встревожено и растерянно.
   – Никифоров! Узнай, что наверху!
   – В одном положении, вашескобродие! – уныло ответил Никифоров, придерживаясь за косяк двери. И, сам бледный от страха, спросил: – Прикажете уложить какие поценнее вещи, вашескобродие?
   – Зачем?
   – А на случай, если будем топнуть, вашескобродие.
   – С чего ты взял?
   – Так я подам чаю, вашескобродие?
   – Подай и влей три ложки коньяку.
   – Есть!
   Подавая стакан, Никифоров проговорил:
   – То-то дома-то у нас лучше, вашескобродие…
   – Еще бы!
   – А кругом вода… Так не укладываться?
   – Ты дурак, Никифоров. Где здесь спастись?
   – То-то некуда, вашескобродие… Лучше и не думать. Думай не думай, а все от бога. Захочет, так и штурмы не будет, а будет – вызволит.
   И Никифоров как будто несколько успокоился.
   Но эта философия не успокоила Алексея Ивановича. Он душевно суетился, как человек, не имеющий под собой никакой почвы и потерявший способность обобщать факты. Снова подняться наверх и посмотреть, что там, ему не хотелось. В каюте тепло, а там… пакость. И Артемьев сумеет распорядиться. И дали бы знать, если бы что-нибудь случилось. И то он отстоял почти четыре часа, спустившись только, чтобы наскоро пообедать.
   И Алексей Иванович то рассматривал карту Берингова моря, прикрепленную к столу, и особенно впился маленькими, красными от ветра глазами в широкий вход из океана в море, между грядой Алеутских островов и Командорскими островами, около которых, верно, американские шкуны разбойничают, уничтожая котиков, то думал о Кронштадте, Нюнюше и детях, то смотрел на барометр, то вдруг вспоминал, что течение неизвестно, и вдруг «Воин» летит на «Ближние» острова Алеутской гряды… Крейсер – со всего хода на каменья, и всем смерть.
   Алексей Иванович благоговейно крестился и падал духом.
   – Никифоров!..
   Ответа нет. Капитан заорал:
   – Спал?
   – Точно так… Все не думаешь… Вы, вашескобродие, лучше бы отдохнули.
   – Попроси старшего штурмана.
   Иван Семенович, рыжий человек лет сорока, всегда был серьезен и даже строг, когда не мог делать обычных обсерваций и не мог определить точного астрономического места «Воина», особенно когда был недоволен морем и берега не были в очень далеком расстоянии.
   Иван Семенович, только что поднятый с койки, на которой сладко спал, с особенно строгим лицом вошел в капитанскую каюту и спросил:
   – Что прикажете, Алексей Иваныч?
   Капитан просил Ивана Семеновича присесть на «минутку» и повел речь о том, что без обсервации «Воин», быть может, и в Беринговом.
   – Течение и тому подобное… Возможно и напороться на Алеутские? Как вы думаете, не привести ли, Иван Семеныч?
   Хорошо вышколенный дисциплиной и прощавший Алексею Ивановичу за его доброту его морскую неумелость и суетливость, Иван Семенович не подчеркнул этого и почтительно доложил, что по счислению «Воин» в ста двадцати милях от Берингова, и курс проложен в шестидесяти милях от Алеутских островов.
   – Допустим даже, что мы уже в Беринговом. Но днем трудно напороться, Алексей Иваныч. Прикажите к вечеру привести…
   Алексей Иванович не настаивал и предложил чаю. Иван Семенович отказался.
   – Так рюмочку марсальцы?
   – Разве одну, Алексей Иваныч? – строго согласился Иван Семенович.
   Иван Семенович выпил две и, желая успокоить Алексея Ивановича, рассказал, что здесь же, лет двадцать тому назад, на «Красавце» с командиром Берендеевым, они дули с попутным штормом…
   Разумеется, Алексей Иванович и не подумал о такой дерзости.
   – Береженого и бог бережет. Третью рюмку, Иван Семеныч?.. Марсальца отличная!
   – Не время, Алексей Иваныч! – серьезно сказал Иван Семенович и встал.
   – А ветер как?
   – Разыгрывается.
   – Ишь ведь подлец! Не затихнет к вечеру. Как полагаете, Иван Семеныч?
   – В море не смею предсказывать. Я не бог, Алексей Иваныч. Отштормуем, бог даст, если придется, – прибавил Иван Семенович, словно бы говорил о самой обыкновенной неприятности в море.
   С этими словами Иван Семенович, ловко балансируя своими цепкими ногами, вышел из каюты, нисколько не успокоивши капитана.
   Снова охваченный чувствами подавленности и тревоги, Алексей Иванович лег на диван, вспомнил вдруг, что сегодня младшая девочка именинница, и наконец забылся в тяжелом сне.
   Старший штурман по дороге подошел к штурвалу под мостиком. Четыре матроса крепко держали обеими руками штурвал и то и дело перекладывали его.
   Иван Семенович заглянул в компас и похвалил своего любимца, старшего рулевого Векшина.
   – То-то, не давай носу к ветру.
   – Насилу сдерживаем. «Клейсер» так и норовит к ветру.
   – А ты не пускай. И в разрез большой волны старайся. Ты – умный рулевой!
   – Есть! Стараемся, ваше благородие, – ответил Векшин и самолюбиво покраснел.
   Поднялся Иван Семенович и на мостик. Внимательно и строго оглядел горизонт.
   – Напрасно только разбудил капитан. Тревожится бедняга! – сказал Иван Семенович Артемьеву.
   – Суетливый… Ну, и семья, Иван Семеныч!
   – И у нас с вами семьи, Александр Петрович!
   – Алексей Иваныч не плавал…
   – То-то и есть… Хороший, добрый человек, гостеприимный… Марсала у него отличная… А капитан… Не следовало Алексею Ивановичу проситься в дальнее плавание… Ну, я пошел спать, Александр Петрович.
   Спустившись в свою необыкновенно чисто убранную каюту, где все было принайтовлено и ничто не качалось, Иван Семенович завернулся в бараний тулуп и лег досыпать свои послеобеденные полтора часа.


   Уже двое суток ревел шторм.
   Под штормовыми триселями и бизанью, держась в крутой бейдевинд, «Воин» не поддается ему и мотается, весь вздрагивая и поскрипывая точно от боли.
   Океан, весь седой, кипит и ревет, беспощадный и ужасный в своем бешеном, грозном величии.
   Беснующиеся волны набрасывались на крейсер со всех сторон, чтобы поглотить его. Они вкатывались на палубу, но наглухо закрытые люки не пускали их вниз, и они бешено перекатывались через палубу, через бак, смыли неосторожного матроса, не удержавшегося за протянутый леер, смыли, как щепки, два катера и окатывали ледяными душами перемерзших людей.
   А ветер, казалось, хотел уничтожить крейсер. Он гнул стеньги и валил его на подветренный борт.
   Эти двое суток моряки спускались вниз только погреться и перекусить что-нибудь всухомятку, и снова выходили наверх и сбивались в кучки у грот-мачты, цепляясь за обледеневшие снасти.
   Потрясенные, они чувствовали еще сильнее свое ничтожество перед океаном, крестились, роптали и не верили Алексею Ивановичу, когда он кричал в рупор слова одобрения, в которых не было веры. Его осуждали и теперь не стеснялись громко проклинать службу.
   Только Артемьев внушал еще доверие. Все видели, что в эти дни и ночи он только на несколько часов уходил вниз. Остальное время был наверху и был настоящим распорядителем. Он не терял духа. Возбужденный, обледеневший, с отмороженным лицом, подходил к матросам, говорил, что «Воин» отлично выдерживает шторм, советовал греться почаще внизу и велел выдавать три раза в день по чарке. Матросы чувствовали, что старший офицер заботится о них, не жалея, и при нем ропот и проклятия стихали.
   – То-то, братцы, и я говорил, что нечего бояться! – заискивающе потом говорил бледный от страха боцман Рыжий. Многие уж его теперь не боялись и называли первым трусом. И боцман скрывался.
   Целых двое суток каждое мгновение казалось многим последним.
   И все-таки у всех таилась надежда.
   Не сомневались, что «Воин» выдержит шторм, и старший офицер, и «мичманенок», и Иван Семенович, и доктор.
   – И не так еще доводилось штормовать! – говорил Иван Семенович.
   Иван Семенович почти не отходил от штурвала, который держали шесть матросов, и, возбужденно-серьезный, обыкновенно мало говоривший на службе, он часто похваливал Векшина:
   – Молодца «Векша»! Маленький, а удаленький! Вот эту большущую волну разрежь. Не гордись, седая… Так ее. Право, больше право, одерживай!
   И у Векшина в сердце отходила «загвоздка» насчет смерти.
   Он думал только о том, о чем и Иван Семенович: как бы не пускать на крейсер громадин-волн.
   – Что за величие! Какая мощь! Какая красота! – потрясенный от восторга, восклицал маленький доктор, любуясь океаном и, казалось, в эту минуту забывший, что океан – в то же время и стихийный зверь.
   – Только держитесь крепче, Федор Федорыч, смоет! – окрикнул «мичманенок», тоже восхищенный океаном.


   На третий день шторм, казалось, усилился.
   «Воин» начинал изнемогать в непосильной борьбе.
   Волны чаще врывались и дольше застаивались на палубе. Заливаемый ими нос тяжелее поднимался. Крейсер плохо слушался руля и безумно метался, словно в агонии.
   В девятом часу утра «мичманенок», посланный старшим офицером узнать, как в трюме вода, видимо взволнованный, поднялся на мостик.
   Считая ненужным доложить сперва Алексею Ивановичу, который добросовестно мерз на мостике, безмолвно предоставив распоряжаться всем старшему офицеру, Ариаднин сказал Артемьеву, что вода в трюме прибывает.
   – На помпы! – в рупор крикнул старший офицер.
   Безнадежный ужас охватил всех. Никто не трогался. Смерть, казалось, неминуема.
   – На помпы! – повторил Артемьев и бросился вниз.
   Его чуть было не смыло. Удержали матросы.
   – На помпы, живо! Или не хотите спастись? – бешено крикнул Артемьев.
   Ариаднин уж был тут и повел с собою матросов.
   Через несколько минут помпы работали.
   Артемьев уж был на мостике.
   Возбужденный опасностью, он почувствовал в себе необыкновенный подъем духа и стал «рыцарем на час». Он забыл обо всем, все личное казалось ему таким ничтожным и мелким… Он один теперь ответствен перед всеми. Он должен ободрить и спасти людей. И весь он охвачен одною только мыслью: бороться до последней минуты.
   Алексей Иванович уже мысленно простился с близкими и, уверенный в смерти, с бесстрашием покорности смотрел на близкие волны и почему-то сбросил с себя шубу, подхваченную ветром в океан, и думал, что должен исполнить долг до конца: умереть на людях не трусом – командиром.
   Последние минуты, казалось, наступали…
   «Воин» лег на бок… Волны набросились…
   – Руби грот-мачту! Руби, братцы! – гаркнул в рупор Артемьев. И был уж у мачты вместе с доктором, старшим штурманом и несколькими матросами.
   Несколько ударов топора, и мачта за бортом…
   Крейсер поднялся… Все глаза устремились на Артемьева, как на спасителя.
   Помпы работали… Разводили пары…
   Отчаяние сменялось надеждой, надежда отчаянием… «Воин» еще метался на волнах.
   Шторм затихал… Но положение «Воина» было отчаянное… Несмотря на усиленную работу помп, вода не убывала. Напротив, постепенно прибывала.
   Еще четыре часа, и вода зальет крейсер.
   Стали стрелять из орудий, извещая о бедствии.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное