Константин Станюкович.

«Берег» и море

(страница 4 из 7)

скачать книгу бесплатно

   Каждая строка, казалось, дышавшая страстью, вызывала в нем и чары ее красоты и острое, жгучее, ревнивое чувство мужчины. И он приходил теперь в бешенство при мысли о Нельмине, которого встречал у Кауровой, и напрасно гнал он от себя мысль о том, что Каурова не могла быть чьей-нибудь любовницей кроме него.
   К чему тогда это письмо?.. Это признание?
   – Одежда готова, вашескобродие, – доложил вестовой, входя в каюту.
   – Скажи на вахте, чтобы приготовили вельбот.
   – Есть!
   Через четверть часа Артемьев входил в адмиральскую каюту на броненосце и, к изумлению своему, увидал только одну адмиральшу.


   «Однако!?» – мысленно воскликнул Артемьев при виде «начальницы» эскадры Тихого океана.
   И стал мрачнее.
   Он поклонился и, сделав несколько шагов, остановился у круглого стола, посредине роскошной адмиральской приемной, в почтительном отдалении от адмиральши.
   Она сидела, строгая и высокомерная, в кресле у балкона, из раскрытых широких иллюминаторов которого, словно из рамок, выглядывали и сверкавший под солнцем, рябивший рейд, и голубое небо, и зеленеющий берег.
   В ожидании адмирала, Артемьев нетерпеливо взглядывал на боковую дверь каюты.
   Среди мертвой тишины из-за дверей вдруг донесся тихий, меланхолический храп.
   «Зачем же приняли? Ведь не к адмиральше пришел являться старший офицер?» – подумал раздраженно молодой моряк.
   Да он и не имеет ни малейшего желания знакомиться с этой, едва ему кивнувшей своими взбитыми кудерками, маленькой и коренастой «волшебницей Наиной» с огромными, «выкаченными», как у лягушки, глазами, неподвижно-строго устремленными на него, с крупной бородавкой на широком, слегка приплюснутом носу и с редкими черными усиками на укороченной «заячьей» губе, открывающей такие ослепительно белые, сплошь безукоризненные зубы, что, казалось, они не могли быть не вставными.
   Затянутая в корсет до того, что хорошенькая блузка из небеленого полотна напоминала моряку напирающий брамсель, готовый под напором засвежевшего ветра разорваться в клочки, красная, как вареный рак, – адмиральша Елизавета Григорьевна Трилистникова, рожденная княжна Печенегова, по мнению Артемьева, носила слишком снисходительную кличку «сапога».
   Прошла минута-другая.
   Храп из соседней комнаты переходил в мажорный тон.
   Адмиральша, казалось, строже и любопытнее «выпучила» глаза на офицера, словно бы изумленная, что он, невежа, не подходит представиться ей и скорей разрешить жадное, злостное любопытство строгой и несомненно верной всю жизнь супруги.
   Пикантные слухи об Артемьеве уже опередили его приезд.
   Молодой офицер между тем выругал про себя, и довольно энергично, храпевшего адмирала.
   Он и «скотина» за то, что женился на адмиральше, – разумеется, она и лет тридцать тому назад была такая же «противная жаба», – хотя бы у нее было и большое состояние и все сокровища мира.
Он и «осел», не сумевший избавиться от адмиральши хоть бы на время плавания. Он и «позорный трус», который только срамит и себя и службу, позволяя «бабе» командовать русской эскадрой.
   «Ишь пялит на меня глаза!» – подумал старший офицер, взглянув на адмиральшу.
   И, поклонившись ей, – все же дама! – повернулся и направился к выходу, чтоб ехать на «Воина».
   – Попрошу вас пожаловать ко мне! – остановил Артемьева низкий и густой, слегка нетерпеливый контральто, часто бывающий у честолюбивых и очень некрасивых дам.
   Молодой моряк подавил вздох и, приблизившись к адмиральше, снова наклонил голову.
   С видом чуть ли не королевы адмиральша протянула надушенную руку с короткими пальцами, унизанными кольцами, поднявши ее кверху, с обычным жестом для baisemain [3 - Поцелуя (франц.)].
   Артемьев еще не забыл красивых, тонких рук «великолепной Варвары», и выхоленная, пухлая и некрасивая рука адмиральши показалась ему еще противнее и словно бы «наглее» оттого, что на ней сверкали крупные брильянты, рубины и изумруды бесчисленных колец.
   Он особенно деликатно пожал ее и отступил несколько шагов.
   В глазах адмиральши промелькнуло изумление от такой дерзости.
   Она, впрочем, не показала ни гневного чувства «начальницы эскадры» к дерзкому подчиненному, ни обычного озлобления уродливой женщины к красивому человеку и любезно попросила садиться.
   – Познакомимся. Можете курить! – милостиво прибавила она.
   Артемьев присел. Но не закурил.
   – Кажется, имею удовольствие видеть господина Артемьева, нового старшего офицера крейсера «Воин»?
   «Отлично знаешь, кто я такой, из доклада с вахты. Но, верно, допрос по порядку?» – подумал молодой человек и ответил утвердительно.
   – Ваше имя и отчество?
   – Александр Петрович.
   – А меня зовут Елизаветой Григорьевной. Сегодня пришли на «Добровольце»?
   – Час тому назад.
   Прошла пауза. Адмиральша помахала веером, подровняла на обеих руках кольца и не без иронически-шутливого упрека сказала:
   – А я думала, что вы, Александр Петрович, удостоите представиться жене начальника эскадры и расскажете что-нибудь интересное с родины… А вы было бежать… Это нелюбезно, молодой человек.
   «Начинается разнос?» – усмехнулся про себя Артемьев и сказал:
   – Я не смею беспокоить вас, Елизавета Григорьевна.
   – Вот как! – не то удовлетворенно, не то недоверчиво протянула адмиральша.
   – Я по службе, Елизавета Григорьевна… Явиться к его превосходительству.
   – Пармен Степаныч отдыхает. Я ему скажу, что вы являлись. Передать ему что-нибудь надо?..
   – Очень вам благодарен. Решительно ничего.
   – Ведь вы, Александр Петрович, назначены сюда, конечно, Нельминым?
   При имени Нельмина и слове «конечно» молодой моряк густо покраснел и с какой-то особенной силой уверенности, которою хотят обмануть себя не уверенные в чем-нибудь люди, ответил:
   – Я назначен по распоряжению министра!
   – И Василий Васильич лично приказал вам уехать из Петербурга через три дня?
   «И это уж известно!»
   – Нет-с. Начальник главного штаба сообщил мне приказание министра.
   – Но отчего такая спешность, Александр Петрович? – казалось, с самым искренним участием спросила адмиральша.
   Об этом напрасно раздумывал и Артемьев и до сих пор ни до чего не додумался.
   – Воля начальства! – сказал он.
   – Я решительно не понимаю Василия Васильевича. Он ведь добрый старик. Входит в семейное положение офицера… Сам женатый. Я еще поняла бы такие распоряжения Нельмина… Холостяк… Любит щеголять энергией. В три дня! По правде сказать, я – не большая поклонница нового товарища министра. Несколько предосудителен этот дон-Жуан под шестьдесят…
   Артемьева уже грызло подозрение.
   – А ведь вы, Александр Петрович, очень не хотели к нам?
   – Очень! – горячо воскликнул Артемьев.
   – Ну еще бы, это так понятно. Я слышала, какая у вас прелестная и преданная жена и – без комплиментов! – какой вы, Александр Петрович, образцовый муж и отец…
   «Куда это ты гнешь, ведьма? – подумал Артемьев и взглянул на нее – совсем любезно улыбается теперь лягушечьими глазами. А все-таки скорей бы треснул брамсель, – и она бы ушла!» – неделикатно пожелал молодой человек, взволнованно ожидавший от адмиральши какой-нибудь любезной «пакости».
   – Такие дружные, согласные пары ныне, к сожалению, редкость, – продолжала адмиральша, по-видимому, оживившаяся матримониальной темой. – Не правда ли, Александр Петрович?
   «Правда, что ты одна из отвратительнейших особ для пары! Вот это правда!» – хотелось бы сказать гостю, но вместо этого он, подавая реплику, уклончиво промолвил:
   – Говорят…
   – К несчастию, в этом «говорят» много правды… Или муж увлечется чужой женой… или жена – чужим мужем. Да еще, пожалуй, и каким-нибудь холостяком второй молодости в придачу, особенно если законный муж – большой философ… Никакого чувства долга… Никаких нравственных принципов… И куда мы придем!?
   Но в эту минуту, щегольски одетый во все белое и в белых парусинных башмаках, молодой матрос, благообразный, чисто выбритый, с опрятными руками, видимо, с повадкой хорошо выдрессированного адмиральского вестового, остановился в нескольких шагах от адмиральши и, глядя на нее напряженными, слегка испуганными глазами, тихим и почтительным голосом доложил:
   – Капитан просит позволения видеть ваше превосходительство!
   – Проси!
   И, обращаясь к Артемьеву, прибавила, любезно и конфиденциально понижая голос:
   – A la bonne heure! [4 - Отлично! (франц.)] Сейчас увидите большого философа-мужа.
   – Да Князьков и не женат.
   – Какой Князьков?.. Я говорю про милейшего Ивана Николаича… Вы знаете Каурова? Муж недавно перевел его командиром с «Верного» на «Олега», а Князькова на «Верный».
   В вошедшем видном брюнете с красивыми крупными чертами моложавого, румяного и жизнерадостного лица, с пушистыми усами и окладистой черной бородой, решительно нельзя было увидать ни малейшей неловкости или затруднительности мужа «великолепной Варвары».
   Он молодцевато и как-то приятно и легко нес свою крупную, полноватую фигуру в белом кителе, белых штанах и желтых башмаках, слегка почтительно наклонив коротко остриженную, крепко посаженную, круглую, черноволосую голову с жирным загорелым затылком.
   Кауров крепко поцеловал руку адмиральши и с аффектацией почтительного подчиненного спросил:
   – Как прикажете, ваше превосходительство… Будить адмирала?
   – А что?
   – Ученье… Адмирал хоть посмотрит.
   – Какое в два часа?
   – Минное, ваше превосходительство.
   – Не беспокойте Пармена Степаныча. Делайте без него.
   – Слушаю-с, ваше превосходительство!
   Кауров с каким-то удовольствием и как-то «вкусно» сыпал «превосходительством».
   Адмиральша указала на стоявшего Артемьева.
   – Вот и новенький к нам. Знакомы?
   Кауров так крепко пожал руку Артемьева и так ласково, добродушно и, казалось, чуть-чуть посмеиваясь глазами, улыбался всем лицом, что влюбленный любовник его жены невольно смутился и, казалось, готов был сейчас же извиниться перед мужем и просить, чтобы он на него не сердился. Он сам понимает, как обворожительна его жена.
   – Молодой человек не хотел к нам… И на меня – ни малейшего внимания. Не удостоил подойти сам. Верно, расстроен. Хандрит… По семье, конечно, – ядовито прибавила адмиральша.
   Артемьев презрительно усмехнулся.
   – Привыкнет, ваше превосходительство!.. Только немножко подтянуть себя… Нервы и стихнут, Александр Петрович… И я привык на положение соломенного вдовца… Вавочка обрадовала было осенью. Телеграфировала, что приедет… А на днях: «не приеду»… Ну что Вавочка? Она писала, что вы – спасибо, голубчик! – навешали ее… Здорова? Не скучает?
   – Здорова… Не скучает, кажется…
   – И молодец Вавочка. Честь имею кланяться, ваше превосходительство!
   И Кауров снова чмокнул руку адмиральши.
   Поклонился и Артемьев, собираясь уходить.
   – Так и не удостоите, молодой человек, чем-нибудь интересным из Петербурга? – с насмешливой усмешкой высокомерно спросила адмиральша.
   – Ничего интересного нет, Елизавета Григорьевна… А петербургские и кронштадтские сплетни, вероятно, вам хорошо известны, гораздо лучше, чем мне.
   Адмиральша едва кивнула и не протянула руки.


   Только что Артемьев вернулся на крейсер и стал переодеваться, как капитанский вестовой Максим, такой же добродушный, веселый и суетливый, как и капитан, уже просил старшего офицера пожаловать в капитанскую каюту.
   – В большом они нетерпении, ваше вашескобродие!
   Через несколько минут Артемьев был у капитана.
   – Ну, садитесь и рассказывайте, Александр Петрович! Как принял адмирал и тому подобное? О чем так долго беседовали, если не секрет? Идем мы на Север и тому подобное? – полный любопытства, нетерпеливо и озабоченно спрашивал Алексей Иванович, то и дело вытирая капли пота с лысины.
   – Адмирал никак не принял. Храпел.
   – Любит всхрапнуть… Ха-ха-ха! От переутомления… Ха-ха-ха! Бык-быком! А Марфа Посадница?
   – Форменная донна Стервоза!
   Алексей Иванович захохотал, как ребенок, простодушно и заразительно. И глаза стали детскими.
   – Это вы ловко окрестили, Александр Петрович… Именно донна Стервоза! Испанисто «задается»… И сама она, мол, донна и ее дядюшка… Удостоился видеть… Тоже вроде гранда Свинтусино-де-ла-Пройдоха.
   Видимо довольный своим дешевым остроумием, Алексей Иванович сам же весело смеялся.
   – Так что же адмиральша, Александр Петрович?
   – Ну и рожа, Алексей Иваныч! Куда хуже сапога… Адмирал храпит, а она у балкона… таращит глаза… Хотел было удрать от нее… Не к ней же являться и прикладываться к ее свиным лапкам в кольцах!.. – раздраженно говорил Артемьев.
   Капитан уже не хохотал. Он стал вдруг серьезен.
   – Так-таки и не явились к адмиральше?.. И тому подобное?..
   – Сама позвала.
   – И не подошли к руке, Александр Петрович?.. – спрашивал Алексей Иванович, взглядывая на старшего офицера сконфуженными и в то же время испуганно-укоризненными глазами.
   – Не подошел… Пожал руку… Да чего вы волнуетесь, Алексей Иваныч?
   – А что она? Ведь все у нас обязательно целуют ее руку. И тому подобное… Нельзя… Так как же прошел этот скандал?.. Чем кончилось? По крайней мере не развели с ней? И тому подобное?.. – совсем уже подавленно спрашивал капитан.
   Артемьев рассказал про свое свидание с адмиральшей и прибавил:
   – Все кончилось тем, что не подала руки… И с чего вы это так волнуетесь?
   – Эх, Александр Петрович!.. – вздохнул капитан. – Не все кончилось… Только началось. И тому подобное. Она злопамятная… И теперь адмирала будет нажигать.
   – И черт с ней!.. Пусть ко мне придирается!
   – Ко всем, и главное – ко мне… Одни неприятности пойдут… И тому подобное. А то и законопатит нас куда-нибудь в трущобное плавание. И чего вам стоило, голубчик, подойти к ней – все-таки супруга адмирала и в некотором роде, хоть и сапог, а дама! – и приложиться к ее свиным лапам? Потешили бы ее… Мало ли какие подлые руки приходится пожимать. И тому подобное. Пожал и отошел. Так к чему из-за какой-нибудь подлой бабы наживать только беспокойство… Вы не будьте в претензии, Александр Петрович, что я позволил… И тому подобное…
   И, протянув руку, капитан крепко пожал руку Артемьеву, просто и искренно сказав:
   – Я – пугливая ворона, Александр Петрович. Всего боюсь. Мне бы только протянуть год – и к семье… Потом опять по летам буду отстаиваться где-нибудь в Финском заливе… А семья на даче около. Приедешь – и хорошо… Жизнь – разве беспокойство, передряги да ссоры? Ну, да, верно, уйдем и донны Стервозы не увидим!.. Как-нибудь пролетит эта история с ней!
   Артемьев сказал, что он не в претензии. Ему жаль было сказать Алексею Ивановичу, что так бояться всего – ужасно.
   А чем лучше его жизнь? – невольно спросил он себя, когда заперся в своей каюте и вспомнил свою службу. Он всегда «умывал руки», оставаясь «чистеньким», и боялся заступиться за «правду», чтобы не рискнуть благополучием и счастьем семейной жизни.
   И разве не трус он перед женой?


   Артемьев написал письмо «великолепной Варваре».
   Это был крик страсти, злобы, негодования и обиды влюбленного, ревнивого и самолюбивого животного, которого так неожиданно и скоро обмануло другое лживое, красивое и очаровательное животное, – строки, достаточно глупые для человека в том возрасте, когда отрава и слепота в любви так же обычны, как и в старые годы.
   Как обыкновенно бывает, письмо вдруг оканчивалось требованием «всей правды» (да еще по телеграфу), приезда в Нагасаки, как она обещала, клятвами в любви и уверениями, что несчастная и оклеветанная Вава – прелестная женщина и, выйдя за него замуж, станет еще прелестнее.
   Артемьев прочитал свое посланье, и ему стало стыдно.
   «Разве есть доказательства, что она лжет? Разве слухи, подлые намеки адмиральши и гнусное хвастовство Нельмина непременно правдивы? И наконец какое у меня право – и где такое право? – оскорблять женщину, которая все-таки любила?»
   Артемьев разорвал письмо свое на мелкие клочки. Он решил завтра написать, а сегодня ответить жене.
   Но после нескольких строк продолжать письма Артемьев не мог. Не мог написать правды. Стыдно было и лгать.
   Но он избежал того и другого, – совесть сговорчива, – написал телеграмму. Напишет «бедной Соне» всю правду потом.
   Несколько успокоенный, Артемьев вышел наверх, велел собрать команду во фронт, представился команде и произвел на матросов хорошее впечатление, особенно тем, что очень громко и внятно сказал, что закон не разрешает бить и употреблять какие-нибудь наказания, в законе не указанные.
   Еще большее впечатление произвел новый старший офицер на жадно слушавших его матросов тем, что разрешил обращаться к нему с жалобами, если кто-нибудь будет беззаконно наказан.
   Распустив команду, Артемьев вместе с боцманами осмотрел крейсер и нашел, что старшему офицеру придется много поработать, чтобы крейсер был в порядке.
   – Грязновато там, где не на виду! – говорил он боцманам.
   – Это точно, ваше благородие! – соглашались оба.
   – Так отчего же эта грязь?..
   – Не требовал прежний старший офицер!
   – А я буду требовать!
   В тот же вечер «новый» нечаянно услыхал, что оба боцмана посмеивались над ним, уверенные, что он только сначала «хорохорится», и заметил, что в кают-компании с ним все были сдержанны и сухи.
   А Непобедный рассказывал о каких-то новых порядках, которые завел на каком-то острове какой-то Дон-Кихот.
   «Пробуют», – подумал Артемьев и не обратил ни малейшего внимания.
   Часов в девять он съехал на берег. Отправил телеграмму и зашел в ресторан одного из лучших отелей.
   Он сел за столик, лениво отхлебывал портер и, мрачный, посматривал на публику, как вдруг к нему подошел в статском платье Кауров. Он был несколько красен, но не пьян.
   – Позволите на минуту подсесть, Александр Петрович?
   – Пожалуйста, Иван Николаич!
   И Артемьев как-то виновато и ласково улыбнулся. А Кауров, посмеиваясь, рассказывал:
   – За обедом Марфа Посадница жаловалась адмиралу на вас. Еще бы! Не прикладывались к ручке… Не титуловали… За ее пакостные намеки назвали сплетницей. Хвалю… Она и насчет этого прошлась… да и обо всех ваших поступках «вообще». Гости… А, верно, уж было накаливание a part [5 - Усиленное (франц.)]… Так вы имейте в виду и завтра подтяните крейсер… Приедет адмирал и будет придираться. Ну, а вам, Александр Петрович, «пофартило». Послезавтра уйдете от адмиральши в крейсерство на Север. Это не наш адмирал придумал… Берендеев приказал из Петербурга.
   – Очень вам благодарен, Иван Николаич… Не угодно ли стакан портера?
   – Стакан… я уже порядочно выпил этих стаканов… а впрочем…
   Кауров пригубил стакан и сказал:
   – А я ведь, Александр Петрович, собственно говоря, не для этого предупреждения подсел к вам…
   У Артемьева екнуло сердце.
   – Моя Вавочка вас того… приоболванила? Втемяшились?
   – Да, Иван Николаич!
   – И шлем без козырей?
   – Вроде этого…
   – Вавочка умеет. Без этого скучно… Особенно если сама увлечется… А вы, слава богу… чего лучше мужчина! Разумеется, для вас первого она пожертвовала супружеским долгом и познала настоящую любовь… и, верно, развода хочет с постылым Иваном Николаичем и с вашею Софией Николаевной… одним словом, роман… Но только вы этому не верьте… Когда она вам говорила или писала – она верила. А затем… Много было этих первых жертв… знаете ли, по привычке, как боцмана прежде ругались… Ну, и интереснее каждому любовнику быть первым… Но… на кой черт ей бросать мужа?.. Содержание ничего себе… Вернется, и ему хватит. И не приедет она в Нагасаки. И вы, милый человек, не впадайте в меланхолию… Я вот давно привык… Ничего не поделаешь… Есть же такие женщины… большого сердца… Верьте, не приедет сюда… И знаете ли почему?
   – Почему?
   – Вавочка теперь подковывает Нельмина… Того и гляди, еще женит на себе… Ну, будьте здоровы, Александр Петрович.
   С этими словами Кауров ушел.


   – Здорово, молодцы!
   Адмирал крикнул свое приветствие громко, отрывисто и щеголевато весело, видимо уверенный, что одно появление его обрадует команду крейсера «Воин», выстроенную во фронт, в это погожее солнечное утро на рейде Нагасаки. Даже и немногие немолодцы немедленно станут молодцами после этого подбадривающего оклика во всю силу густого, зычного голоса.
   Он обходил фронт решительной походкой и взглядывал на матросов орлом, приподняв голову в белой фуражке с большим козырьком, к которому по временам прикладывал три пальца своей громадной белой руки.
   Огромного роста, атлетического сложения, с крупными чертами моложавого и еще очень красивого, свежего и румяного лица, с большой окладистой русой бородой, Пармен Степанович Трилистников имел необыкновенно мужественный, молодецкий вид энергичного, властного адмирала.
   При виде его никто и не подумал бы, что он находится в позорном повиновении адмиральше, трусит ее и с большим апломбом повторяет ее слова, считая их собственными.
   Матросы рявкнули, словно оглашенные, как один: «Здравия желаем, ваше превосходительство», но в энергическом и отрывистом вскрике ста шестидесяти человек только слышалось: «рааар, двааа, ство!»
   И напряженно выпученные глаза их так впились в адмиральское лицо, точно действительно хотели съесть его от радости – до того хорошо были выучены матросы «Воина» встречать и провожать начальника эскадры.
   Адмирал был доволен от произведенного им впечатления. Недаром же, здороваясь с матросами, он называет их молодцами. Но не на всех судах его эскадры так восторженно вскрикивают.
   Адмирал даже забыл в эту минуту, о чем наказывала ему адмиральша; он не хмурил бровей и не делал глубокомысленно-глупых глаз. И, словно бы желая осчастливить и капитана, который как шарик катался за величественной фигурой его превосходительства, адмирал, полуотвернувшись, сказал капитану на ходу:
   – Молодцы у вас, Алексей Иваныч…
   – Точно так, ваше превосходительство. Молодцы!
   – Главное: дух, Алексей Иваныч!.. Дух-с!
   Сопровождаемый капитаном, старшим офицером и молодым мичманом, адмиральским флаг-офицером, адмирал спустился вниз осматривать крейсер.
   Матросам скомандовали разойтись.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное