Константин Станюкович.

Товарищи

(страница 3 из 3)

скачать книгу бесплатно

   Егору Егоровичу, напротив, было приятно слушать брань и сплетни на Северцова, да еще без свидетелей и в конторе иностранного отеля, в которой сидел англичанин-хозяин (конечно, «подлый» и «воображающий о себе»), разумеется, ни слова не понимавший и только недовольно пучивший и без того слегка выпяченные голубые глаза, словно бы находя, что для разговоров место не «office» [2 - Контора (англ.).], а «parlour» [3 - Гостиная (англ.).].
   Но еще приятнее и успокоительнее было то, что ревизор, по-видимому, не был в отчаянии и, казалось, далеко не верил возможности быть под судом.
   «Положим, Нерпин и легкомысленный человек, но неглупый и ловкий», – думал Егор Егорович и сказал бывшему ревизору:
   – Едем, Александр Иванович, на одном пароходе…
   – Обязательно с вами, Егор Егорыч… И старший механик вместе, Егор Егорыч…
   – Обсудим, как показывать в Петербурге… А вы еще уверяли: не узнает! – не без упрека прибавил Пересветов.
   – Да ведь вольно было вам, Егор Егорыч, признаваться… И Подосинников тоже… И какие доказательства? Книги и документы в полном порядке. И какие злоупотребления, если по совести разобрать? Ну, отдавай под суд! Я на суде скажу, что мы не воры… Да, не побоюсь многое сказать… Пусть мне докажут, что мы – воры оттого, что не отдали скидки со счетов поставщикам или консулам. Я объяснил этому упрямому подлецу!.. Он говорит: «Объясните суду». И объясню… Увидят! – не без горячности говорил Нерпин.
   – А бог даст, до суда и не дойдет. Что мусор-то перекапывать!
   – То-то и я иногда так думаю. А вы как думаете? Под носом у адмирала ревизор на «Проворном» не купит в Гонконге по шести фунтов за тонну угля? И разве скидку не спрячет? Так меня за что под суд!
   Наконец Нерпин замолчал, и хозяин обратился к русским офицерам:
   – Вам, кажется, я нужен?
   Тогда Нерпин стал спрашивать о дне ухода парохода в Европу и о цене мест в первом классе.
   Кстати, подошел Подосинников, и Нерпин взял три билета и сказал бывшему своему капитану:
   – А вы, Егор Егорыч, одолжите своему ревизору двадцать пять фунтов… А то не хватит до России. В Кронштадте возвращу.
   Пересветов поморщился и обещал дать деньги.
   – Только в дороге… А то, пожалуй, просадите деньги в Гонконге, Александр Иваныч.
   Все трое вышли, направляясь в свои комнаты.
   Нерпин обещал сейчас же зайти к Егору Егоровичу и в подробности рассказать, как «точил» адмирал. «И все тихо так, спокойно. Этакий фарисей!»


   В эту минуту в дверях своего номера показалось хмурое лицо Баклагина.
   Все раскланялись с ним.
   – Вы к адмиралу, Леонтий Петрович? – спросил Пересветов.
   – К искариоту? К этой скотине? – задал вопрос и ревизор.
   – Потрудитесь вежливее говорить при мне о русском адмирале, – сухо, резко и повелительно произнес Баклагин. – Вы еще флотский офицер, – прибавил бывший «собака» старший офицер.
   Нерпин скрылся в свой номер, а Пересветов проговорил:
   – На пять минут, Леонтий Петрович!
   – Что вам угодно, Егор Егорыч?
   И он отворил двери и просил войти своего бывшего капитана.
   – Пожалуйте!
   И Баклагин указал на кресло.
   Пересветов опустился на кресло.
Присел и Баклагин.
   – Леонтий Петрович! Что вы со мной сделали? – обиженным тоном спросил Егор Егорович.
   – Что сделал с вами? – переспросил Баклагин серьезно.
   – Вы подвели меня, Леонтий Петрович. И за что? За что?
   – Я не имею привычки подводить. Не понимаю. Как я вас подвел?
   – Да вашими показаниями, Леонтий Петрович.
   – Вы тоже давали их?
   – Конечно.
   – Так при чем же мои. Я отвечал на вопросные пункты по совести и по правде.
   – А за вашу правду я иду под суд, Леонтий Петрович.
   – Значит, и я буду под судом. И за себя. Люби кататься, люби и саночки возить. И вы не за мою правду пойдете отвечать суду, а за что – вы сами знаете. Я в показании говорил о своей жестокости, о том, как я наказывал. О вас, конечно, не говорил. Это ваше дело говорить за себя.
   – Но вообще это не по-товарищески, Леонтий Петрович.
   – Что не по-товарищески?
   – Да как же – эти ненужные подробности о наказаниях… И зачем?.. И ведь вы, Леонтий Петрович, усердствовали… Могли бы и остановить меня, если бы я требовал строгих наказаний, а вы все: «слушаю-с» да «слушаю-с»… И теперь… я во всем виноват… И, наконец, вы даже не хотели исполнить просьбы, чтобы не было претензий, и сказать доктору… А у меня семья, Леонтий Петрович! – прибавил Пересветов.
   – У меня другие правила-с. Таких просьб не считал возможным исполнить… Я не ожидал таких просьб от капитана… А что я был жесток не менее вас – знаю… И правду об этом написал в показаниях потому, что не считаю нужным скрывать то, что делал. Надеюсь, можно понять?
   Но, по-видимому, Пересветов не понимал.
   Пересветов поднялся с кресла.
   Имея вид оскорбленного и обиженного человека, он проговорил именно то, из-за чего и пришел к Баклагину перед его отправлением к адмиралу.
   – Согласен… Не хотели покрыть меня, Леонтий Петрович… У вас другие правила… Вижу, что вы во многом меня обвиняете… И сознаю, что виноват в смерти Никифорова, и… ну, знаете, как нахально действовал ревизор, и я… одним словом… Но, Леонтий Петрович!.. Вы знаете мое положение… Знаете адмирала и что мне грозят… И я прошу вас…
   В голосе Пересветова звучала просительная, приниженная нотка. Лицо его имело выражение побитой собаки.
   Баклагин отвел глаза и, вставая, нетерпеливо и удивленно спросил:
   – В чем же дело?
   – Вы едете к Северцову…
   – Да, потребовал…
   – Так не говорите обо мне, Леонтий Петрович… Не прибавляйте адмиралу его злобы к товарищу…
   – Да что же вы смеете думать обо мне? – вдруг вскрикнул как ужаленный негодующий Баклагин.
   И лицо его стало бледным…
   – Вы… вы… верно, людей судите по себе?.. Так вы ошибаетесь! Я не скрываюсь за спиной другого…
   Пересветов торопливо ушел, недоумевающий и испуганный бешеным окриком Баклагина.
   С брезгливым чувством взглянул Баклагин на слегка сутуловатую фигуру бывшего своего капитана и чрез минуту вышел из отеля и поехал на пристань.


   У пристани дожидал Баклагина вельбот с «Проворного».
   Леонтий Петрович вскочил в шлюпку, взялся за суконные гордешки руля и сурово крикнул:
   – Весла!
   С первого же взгляда вельботных на хмурое и серьезно-строгое худощавое и осунувшееся лицо Баклагина, на длинной фигуре которого «вольное» платье сидело и мешковато и неуклюже, и с одного его отрывистого и повелительного окрика гребцы сразу почувствовали и поняли, что повезут «собаку» старшего офицера. И с первых же гребков навалились вовсю, словно бы хотели показать «собаке», как гребут матросы с «Проворного».
   Вельбот быстро шел, разрезая, словно ножом, воду. Гребцы, раскрасневшиеся от гребли и от палящего солнца, гребли артистически, с небольшими и равномерными паузами между гребками, во время которых все гребцы, как один, откидывались назад и поднимались.
   И мрачное лицо Баклагина слегка прояснилось.
   Прояснилось оно, и когда вельбот приближался к «Проворному» и к «Кречету».
   В него и впились загоревшиеся глаза бывшего старшего офицера. И он словно бы выискивал чего-нибудь оскорбляющего его морской глаз, но не находил, и глаза светились любовным взглядом старшего офицера, который восхищался стройным своим клипером с его чуть-чуть наклоненными тремя высокими мачтами, с безукоризненно выправленным рангоутом и белоснежной каймой выровненных коек поверх борта…
   И Баклагин отвел глаза, угрюмый и грустный при мысли, что клипер, за которым он так неусыпно доглядывал и заботился, который лелеял и любил, как близкое и дорогое существо. – теперь не его клипер… И все кончено… Служба, которую он любит, невозможна… И еще позор суда…
   Да… Он был жесток…
   И в смерти Никифорова, и в той почти молитвенной радости матросов, вызванной уходом капитана и его, он словно бы прозрел всю силу своей жестокости.
   Баклагин не переставал думать о том, о чем до смерти Никифорова, в которой себя обвинял, и не думал.
   Как он, Леонтий Петрович, – казалось, не злодей же, – сделался таким жестоким и самым неумолимым исполнителем, особенно когда сделался старшим офицером?
   Он считал себя честным и правдивым человеком. Он был добродушен и ласков с вестовым и с матросами на берегу, но на судне…
   Конечно, без наказаний нельзя во флоте. Но ему теперь казалось, что можно было бы и легче… Он точно не видел, что жизнь на «Кречете» действительно была арестантской… И, кроме того, матросов обкрадывали. Он возмущался, но и только…
   «И Пересветов ведь прав!» – с тоской думал Баклагин. Он, старший офицер, действительно усердствовал, во имя чего и перед кем? Мог бы и остановить тогда Пересветова, когда доктор говорил, что Никифоров не выдержит стольких линьков. Мог бы… Должен был… И капитан послушал бы своего старшего офицера, как слушал всегда и во всем по морскому делу. Баклагин ведь знал, что когда засвежеет или придется штормовать, то трусивший и мало находчивый капитан всегда беспрекословно приказывал то, что под видом почтительных советов приказывал старший офицер.
   А между тем…
   И какая слепота! Он не догадывался, что ревизор делится… Он не думал, что Пересветов такой форменный подлец… Его же одного обвинял в жестокости и о чем же приходил просить… В какой гнусности подозревал его, не знающего подвохов и лакейства!
   Он служил со многими и всякими капитанами, но такого позорного человека, такой подлой душонки не видал, слава богу…
   «Проворный» был в нескольких саженях.
   Баклагин стал еще мрачнее. Ему было оскорбительно-неприятно встречаться с знакомыми на корвете…
   «Что, Леонтий Петрович? Запороли человека и пожалуйте к адмиралу!» – казалось Баклагину, встретят его на «Проворном», на котором с командой не так обращались, как на «Кречете».
   – Шабаш! – скомандовал Баклагин.
   Он оставил на банке три доллара.
   – Гребцам! – промолвил Баклагин загребному и поднялся на корвет.


   Командир «Проворного», бывший на палубе, подошел к Баклагину, крепко пожал руку и деликатно, ни словом не упоминая о служебной серьезной неприятности, с приветливостью сказал:
   – Ну как нашли корвет со шлюпки, Леонтий Петрович? Вы ведь дока… и я дорожу вашим мнением, вы знаете?
   – В отличном порядке, Иван Иваныч… Красавец корвет… А я, извините… Адмирал потребовал… Адмирал…
   – Да… да, ждет вас… Он, как я знаю, очень ценит в вас отличного морского офицера, Леонтий Петрович, и рыцаря правдивости! – прибавил капитан, который, как председатель следственной комиссии, знал об этом и счел долгом обратить на редкое показание Баклагина внимание адмирала.
   Баклагин мысленно поблагодарил командира и попросил вахтенного офицера послать доложить адмиралу.
   – Он приказал просить к нему, Леонтий Петрович, без доклада.
   Баклагин вошел в адмиральскую каюту.
   – Пожалуйте, Леонтий Петрович…
   С этими словами Северцов привстал, протянул свою маленькую белую руку и указал на кресло у письменного стола, в глубине каюты, у открытого большого иллюминатора в корме, из которого точно в рамке виднелось море и бирюзовое небо.
   – Прикажете папиросу, Леонтий Петрович? – предложил адмирал, пододвигая ящик.
   – Очень благодарен, ваше превосходительство. Я привык к своим! – без всякой аффектации почтительности или благодарности, просто, видимо, не путаясь предстоящего объяснения, проговорил Баклагин тем покойным, слегка официальным тоном, каким говорил обыкновенно с начальством.
   И достал из кармана объемистый портсигар, вынул толстую папироску и, вложив в янтарный мундштук, не спеша закурил.
   Этот хмурый человек словно бы не знал, что может ему предстоять и в какой служебной зависимости находится от адмирала – до того Баклагин был непохож на испуганного или на представляющегося испуганным подчиненного. Северцов несколько удивленно посмотрел на Баклагина. И вместе с невольным уважением, которое вызывал Баклагин в Северцове, он словно бы рассеивал престиж молодого адмирала в его же глазах. И это сознание было неприятно Северцову. Он как будто терял с Баклагиным тон, которого надо было держаться справедливому, строгому и нелицеприятному адмиралу.
   Баклагин невольно помешал внутреннему покойному довольству адмирала. И Северцов, при всей гордости своею независимостью, казалось, был бы более доволен, если бы Баклагин показал себя менее независимым и более чувствующим престиж адмиральской власти, безукоризненной справедливости и редкого повиновения голосу долга.
   Его превосходительство несколько секунд помолчал и, слегка краснея от самолюбивого самоудовлетворения тем, что собирался сказать, с обычным своим серьезным спокойствием проговорил:
   – Я считаю своим долгом прежде всего выразить вам благодарность за то мужество откровенности, с каким вы ответили на вопросные пункты. По крайней мере, вы не побоялись серьезной ответственности и сознались во всем.
   – Я говорю правду, ваше превосходительство, не в ожидании благодарности! – ответил Баклагин.
   Северцов покраснел. Он понял, что Баклагин не только не обрадован благодарностью, а, напротив, отклоняет ее.
   И, сбитый с позиции, он уже несколько нервнее проговорил:
   – Из вашего показания видно, что наказания были жестоки. Вы знали, что закон, допуская телесные наказания, не имел в виду истязаний…
   – Знал, ваше превосходительство.
   – Но, быть может, вы исполняли приказания капитана?..
   – Я и сам наказывал, ваше превосходительство.
   – А кем наказан покойный Никифоров?
   – По приказанию капитана, но в моем присутствии. И смерть матроса – моя вина… Я мог бы остановить наказание и доложить капитану, но я этого не сделал.
   – Почему?
   – Прошу разрешения не отвечать вашему превосходительству! – мрачно сказал Баклагин.
   Он подумал: «И как смеешь ты залезать в мою душу!» И адмирал показался ему далеко не симпатичным.
   И в ту же минуту Северцову Баклагин показался грубым и не понимающим такого справедливого адмирала, как он.
   – Мне очень жаль, что в вас эскадра лишится хорошего морского офицера, но я все-таки обязан представить все дело высшему начальству и просить о предании всех прикосновенных суду.
   Баклагин молчал. Ни проблеска желания просить о чем-нибудь адмирала.
   И он уже с меньшим спокойствием прибавил:
   – Впрочем, я буду просить министра, чтобы вас избавили от суда… Я ведь знаю, что вы были только исполнитель в наказании Никифорова… И ваша прежняя служба…
   – Прошу ваше превосходительство отдать меня под суд. К чему же нарушать справедливость ради меня, ваше превосходительство? Я виноват, и дело… суда покарать! – холодно и сухо ответил Баклагин.
   Северцов покраснел и, едва сдерживаясь, несколько возвышая голос и раздражаясь, сказал:
   – Это уж мне предоставлена власть. А вас покорнейше прошу отправиться в Россию и явиться к начальству. С богом!
   Адмирал поклонился, но не подал руки Баклагину и, когда остался один, почувствовал себя словно облегченным и снова испытывал чувство удовлетворенности и сознания своего престижа.

   Баклагин поставил на свой счет памятник матросу Никифорову и после этого вернулся в Россию.
   Суда ни над кем не было. Все прикосновенные остались на службе. Только Баклагин сам подал в отставку.




скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное