Константин Станюкович.

Товарищи

(страница 1 из 3)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Константин Михайлович Станюкович
|
|  Товарищи
 -------

   В этот жаркий ноябрьский день на «Кречете», стоявшем на рейде Гонконга, было особенное возбуждение.
   Ждали прихода в Гонконг нового начальника эскадры, контр-адмирала Северцова.
   Матросы, взволнованные и серьезные, таинственно шушукались на баке, разбившись кучками.
   Переходя от одной к другой, пожилой и степенный фор-марсовой Аким Васьков уверенным и ободряющим голосом, пониженным до шепота, говорил:
   – Он, братцы, произведет разборку! Он дознается! Только не трусь, ребята! Поддержи по совести, как я всю правду обскажу: «Так, мол, и так, ваше превосходительство!»
   Только что окончена была генеральная чистка и «приборка». Клипер «Кречет» так и сверкал на солнце блеском меди орудий, поручней, люков и компаса. Труба была белоснежна. Борты заново выкрашены. Рангоут выправлен на славу. Палуба безукоризненна. О том, что на смотру не подгадят работами, нечего и говорить.
   А между тем капитан, старший офицер, ревизор, старший механик и два вахтенные начальника, видимо, были встревожены. Испуганно притихшие, они сегодня не били матросов и не ругались с обычною виртуозностью.
   Адмирал шел на корвете «Проворном», вызванном телеграммой в Сингапур неделю тому назад. Только из этой телеграммы на «Кречете» узнали о новом начальнике эскадры и его неожиданно скором приезде из России.
   «Нового» не знали.
   Никто раньше с ним не служил. После службы в черноморском флоте и оставления Севастополя Северцов несколько лет был морским агентом за границей и тридцати семи лет, только что произведенный в контр-адмиралы, был назначен начальником эскадры.
   Быстро делавший карьеру, обогнавший многих старших по службе, Северцов, по кронштадтским слухам, был хладнокровный, сдержанный, молчаливый и строгий человек, особенно преследующий злоупотребления, и хороший моряк. Передавали, что он не «разносит» офицеров, но придирчиво требователен и служить с ним нелегко. Говорили, что он имеет состояние и потому относительно независим и служит из честолюбия. В последнее время на эскадру дошли слухи, будто бы Северцов подавал высшему морскому начальству докладную записку о необходимости реформ во флоте.
   Знал Северцова только капитан «Кречета» Пересветов. Они были товарищи. Но Пересветов знал товарища только в корпусе. После выхода в офицеры служба их разлучила, и они не встречались.
   Пересветов хоть и помнил, что Северцов в корпусе был хорошим товарищем, тем не менее очень волновался приездом товарища-адмирала, слухи о котором были не особенно утешительны для капитана, который более чем фамильярно относился к счетам по поставкам угля и провизии.
Положим, он пользовался скидками на счетах единственно потому, что был образцовый муж и отец и желал кое-что припасти для семьи; сам он отличался скромностью своих потребностей и был расчетлив до скупости, – но все-таки едва ли будут приятны объяснения с товарищем-адмиралом, если бы обнаружились как-нибудь его семейные заботы.
   «Уж слишком высоки были цены по счетам», – думал теперь Егор Егорович, почесывая свою лысину, и о чем-то конфиденциально шептался с ревизором, лейтенантом Нерпиным.
   – Не беспокойтесь, Егор Егорыч… Все по форме… Не к чему придраться. Консулы удостоверяли цены. Чем же мы виноваты, если цены высоки! – успокаивал капитана молодой лейтенант, прокучивавший в портах шальные деньги. – И, наконец, откуда может узнать начальник эскадры? Разве мы, Егор Егорыч, делаем злоупотребления? Мы пользуемся не от казны, а от поставщиков… И многие капитаны и ревизоры так делают… Точно уже оно такой секрет… Никто за такие безгрешные доходы не попадал под суд, Егор Егорыч. Может, и новый адмирал, когда был капитаном, знал, где раки зимуют. Он богач, – ему не нужны деньги, а ревизору у него, вероятно, были нужны, Егор Егорыч!
   И лейтенант так добродушно рассмеялся, и в его веселых серых глазах сверкала такая беззаботная уверенность, что капитан несколько успокаивался, и в его голове проносилась мысль: «Все-таки Северцов – товарищ и не станет придираться».
   – А вы, Александр Иваныч, впредь будьте осторожнее.
   – Есть, Егор Егорыч!
   Но ни одни только счеты пугали трусливого капитана. Тревожило его и «несколько строгое» обращение с матросами, как деликатно называл Пересветов нещадную порку людей, и, главное, это недавнее наказание матроса Никифорова, которого пришлось отправить на берег в госпиталь после трехсот линьков.
   Капитан очень дорожил старшим офицером, который был настоящим помощником и действительно «собакой» и который так вышколил команду, что «Кречет» был образцовым судном и работали на нем превосходно; но теперь капитан вдруг стал находить, что Леонтий Петрович чересчур увлекается… Вот этот случай с «подлецом» Никифоровым… Что, если адмирал узнает? Может выйти целая история…
   И капитан, толстый, с изрядным брюшком, небольшого роста, лысый и «мордастый», с маленькими бегающими глазками, с большими усами полного, рыхлого и бритого, несколько бабьего лица, еще более струсил при мысли о приходе этого молчаливого товарища-адмирала («Черт знает, каким он стал теперь!») и о матросе Никифорове, который так некстати опасно заболел после недавней порки.
   Ввиду неизвестности, что будет, капитан, казалось, еще более затосковал о жене и своих трех детях. По крайней мере, он несколько раз взглядывал на фотографии, висевшие в его каюте, вздыхал, торопливо крестился и снова ходил мелкими неспокойными шагами по клеенке.
   – Леонтья Петровича позови! – крикнул он вестовому.
   – Что прикажете, Егор Егорыч? – с почтительною официальностью, довольно сухо спросил старший офицер.
   Он был еще более хмур, желт и раздражен, чем обыкновенно, этот худощавый, высокий блондин с светло-русыми баками и усами, мученик службы и дисциплины, беспрекословный исполнитель и один из тех «собак» – старших офицеров, который, не зная отдыха, заботился о безукоризненном порядке и умопомрачающей чистоте «Кречета», вечно «собачился» и, самолюбивый службист, наводил страх на матросов беспощадною строгостью, чтобы судно было в порядке и чтобы капитан не мог быть недовольным лихими работами команды.
   – Присядьте, Леонтий Петрович. Как Никифоров? Посылали сегодня в госпиталь справиться? – тревожно спросил капитан.
   – Плохо-с, Егор Егорыч. Доктор ездил! – угрюмо ответил старший офицер, присаживаясь в кресло.
   – Что с ним?
   – Скоротечная чахотка.
   – Быть может, прежде был болен?
   – Что уж тут обманывать себя: просто заболел от наказания. Запороли, Егор Егорыч!
   – Эх, Леонтий Петрович!.. Не похвалят нас, если адмирал узнает.
   – Очень даже… Можно и под суд попасть! – с мрачною правдивостью промолвил старший офицер.
   – И как это вы так наказали матроса, Леонтий Петрович? – проговорил капитан с видом сокрушения и досады.
   Баклагин взглянул в глаза капитана, и во взгляде старшего офицера промелькнуло изумление и презрительное негодование.
   И Леонтий Петрович сказал:
   – Доктор говорил, что трехсот линьков нельзя, и я доложил вам, а вы приказали исполнить ваше распоряжение, наказать Никифорова.
   – Я, кажется, не приказывал запороть человека, Леонтий Петрович!..
   – Конечно, я виноват-с, что буквально исполнил приказание капитана… Я и не стану отпираться.
   – Но, бог даст, вам не придется, Леонтий Петрович. Можно попросить доктора… Он доложит, что… что Никифоров заболел не от наказания… Скажите доктору…
   – Уж говорите об этом доктору сами!.. – негодующе вымолвил старший офицер.
   – И, наконец, адмирал может и не узнать… Не правда ли, Леонтий Петрович?
   – Узнает.
   – Почему?
   – Команда заявит претензию…
   – Верно, скотина Васьков мутит?
   – И он, да и все недовольны…
   – Так как же вы довели до этого команду?
   – Вы думаете, один я?.. Ведь пищей недовольны, Егор Егорыч… Я думаю, будут претензии на вас и на ревизора… По слухам, новый адмирал… справедливый человек… И песня моя спета! – неожиданно прибавил Баклагин с каким-то равнодушием отчаяния…
   – Не отчаивайтесь, Леонтий Петрович… Северцов все-таки – мой товарищ… Я доложу, какой вы отличный старший офицер…
   – Очень вам благодарен, Егор Егорыч. Не беспокойтесь… Я все-таки буду проситься в Россию и… выйду в отставку, не ожидая, что выгонят… за то, что я безусловный исполнитель… Больше я не нужен, Егор Егорыч?
   – Да что с вами, Леонтий Петрович?.. Я думал, вы меня успокоите, а вы…
   – Валите теперь все на меня, Егор Егорыч?.. Быть может, ваш товарищ и удовлетворится вашими объяснениями о матросе Никифорове… Да, кажется, он скоро и помрет и не пожалуется…
   С этими словами старший офицер ушел и, казалось, только теперь понял, что Пересветов не только плохой моряк и отчаянный казнокрад, но и трус, готовый ради спасения шкуры свалить свою ответственность на своего подчиненного, которого так лицемерно уверял в благодарных чувствах.
   Баклагин, этот рыцарь исполнительности и строгости, не ожидал такого предательства от капитана, обязанного отвечать за все на вверенном ему судне.
   И Никифоров, умирающий в Гонконге, и подлец капитан, чуть ли не отрекавшийся от своего беспощадного приказания, не выходили из головы старшего офицера. И он с угрюмой тоской думал о позоре суда.
   Ведь он видел, что последние удары линьков ложились на синюю спину уже бесчувственного, притихшего человека. Он мог остановить истязание!
   До такой исполнительности он еще не доходил в течение своей морской службы!


   В пятом часу дня корвет «Проворный» под адмиральским флагом на крюйс-брам-стеньге вошел, попыхивая дымком, на гонконгский рейд и стал на якорь вблизи от «Кречета».
   Капитан в полной парадной форме только что хотел идти на вельбот, чтобы ехать к адмиралу с рапортом, как сигнальщик доложил вахтенному офицеру, что адмирал отвалил от борта.
   – К нам? – спросил капитан, возвращаясь от парадного трапа.
   – К нам! – ответил молодой вахтенный офицер, взглянув на адмиральский вельбот.
   Капитан рассчитывал поговорить наедине с адмиралом и «подготовить» его на всякий случай по-товарищески к строгости с командой старшего офицера. И, почти растерянный, он снова вернулся к трапу и приказал выстроить команду во фронт, вызвать караул и господ офицеров для встречи адмирала.
   Через несколько минут, среди мертвой тишины, на палубу клипера вошел адмирал с новым флаг-офицером и приостановился, чтобы выслушать обычный рапорт вахтенного офицера.
   – На клипере все благополучно! Воды в трюме – один дюйм. Больных нет.
   Вслед за вахтенным офицером Пересветов с особенной служебной аффектацией подчиненного проговорил несколько взволнованным голосом, причем приложенные к треуголке короткие, толстые пальцы слегка вздрагивали:
   – Честь имею донести вашему превосходительству, что на вверенном мне клипере все обстоит благополучно.
   – Здравствуй, Егор Егорыч. Давно не видались! – проговорил адмирал, пожимая руку капитана.
   С этими словами он направился к офицерам, выстроенным на правой стороне шканцев.
   Невысокий, худощавый, без импонирующего адмиральского вида завзятого моряка, а напротив, скромный и простой, не производивший впечатления строгого начальника своим серьезным, моложавым и довольно красивым лицом с темно-русыми бакенбардами и усами, он несколько застенчиво, краснея, подавал каждому офицеру свою маленькую руку в белой перчатке.
   Не промолвив никому ни одного из тех любезных или внушительных слов, которыми считают нужным начальники при первой встрече «ободрить» подчиненных, Северцов пошел к выстроенной по обеим сторонам шкафута команде.
   Без той молодцеватости в посадке и без зычности в голосе, какими обыкновенно приветствуют матросов адмиралы, – «новый» без всякой внушительности и далеко не громко произнес обычные слова:
   – Здорово, ребята!
   – Здравия желаем, ваше превосходительство! – ответили матросы.
   Но в этом ответе не было того громкого и веселого возгласа полутораста голосов, какой бывает обыкновенно на судах.
   Адмирал заметил это. Заметил и напряженно-взволнованные лица людей.
   По-прежнему молча спустился адмирал в палубу, молча и внимательно осматривал кубрик, шкиперскую и баталерную каюты, камбуз, заглядывал в некоторые офицерские каюты и только спросил врача, заглянув в пустой лазарет:
   – И на берегу нет больных?
   – Есть, ваше превосходительство. Матрос Никифоров в госпитале.
   – Что с ним?
   – Скоротечная чахотка.
   – Опасен?
   – Очень.
   Адмирал пошел дальше, направляясь в машинное отделение.
   От сердца капитана отлегло. Северцов, по-видимому, удовлетворился ответом.
   И, сопровождая адмирала, Пересветов подумал: «Северцов не такой, как о нем слухи. Не будет придираться. И не к чему! Клипер – игрушка. И, если будет претензия, – он не поднимет истории. Все-таки товарищ, и крепко пожал руку, и не задается… Простой… И из-за чего ему так фартит!» – пробежала завистливая мысль.
   Снова ни слова не говоря, адмирал осмотрел машинное отделение, залезал в коридор винтового вала, в трюм и, наконец, поднялся наверх и взошел на мостик.
   Кажется, все в порядке, а он молчит, и неизвестно, доволен ли он или нет.
   Это молчание беспокоило и капитана, и старшего офицера, и механика, и ревизора.
   Адмирал сделал несколько учений. Смотрел и перемену марселей, и пожарную тревогу, и десант, и многое другое.
   И ни слова.
   Только во время артиллерийского учения подходил к офицерам, заведующим батареей, и интересовался:
   – Как угол обстрела вашего орудия? Какова дальность полетов снаряда?
   Моряки не умели ответить и конфузились. Никто об этом не спрашивал.
   – Надо узнать! – тихо говорил адмирал, чтобы не слышно было замечания.
   Адмирал, видимо, не понравился. Все только смотрит, такой серьезный и молчаливый и будто не радуется, что матросы отдают и крепят паруса с поразительной быстротой.
   Раскрасневшийся и вспотевший капитан ждал, что хоть после учения, блестящего парусного учения, на котором матросы летали по вантам и разбегались, словно обезумевшие, молчаливый и серьезный Северцов заговорит и похвалит.
   Но вместо того он тихо проговорил капитану:
   – Напрасна такая быстрота.
   Пересветов вытаращил изумленные глаза. Однако почтительно промолвил:
   – Слушаю-с, ваше превосходительство!
   – Все эти… эти фокусы – дурная старая привычка. И для дела бесцельны… И люди рискуют упасть! – прибавил Северцов, словно бы желая пояснить свое замечание.
   – Точно так, ваше превосходительство! Ваше приказание будет свято исполнено, ваше превосходительство! – угодливо поддакнул ошалевший капитан.
   Северцов пристально взглянул на товарища и густо покраснел. Что-то брезгливое мелькнуло в серьезных серых глазах адмирала.
   – Прикажи собрать команду и удались вместе со всеми офицерами.
   – Есть!
   И Пересветов перешел к старшему офицеру, бледному и мрачному, стоявшему у компаса.
   – Людей во фронт!..
   – Есть!
   – Леонтий Петрович! – чуть слышно, упавшим голосом прибавил растерянный капитан.
   – Что-с?
   – Уговорите Васькова… Скажите: сделаем унтер-офицером, если не будет претензий…
   – На такую… подлость я не способен, Егор Егорыч! – зло прошептал старший офицер.
   И словно бы обрадованно крикнул:
   – Команда, во фронт!
   Капитан и все офицеры спустились в каюты. Только вахтенный офицер, юный мичман Аркадьин, остался на мостике и, радостно взволнованный, посматривал на адмирала, остановившегося вместе с флаг-офицером посредине фронта.
   «Узнает ли он наконец, что у нас творится?» – думал мичман.
   Капитан стоял под приподнятым люком своей роскошной каюты, в которой еще недавно благодушествовал и чувствовал себя редким, заботливым мужем и отцом, когда подсчитывал, сколько «сбережения» привезет он домой. Уже тысячу двести фунтов отложил, и еще целый год впереди покупка угля и провизии. «Нельзя „дурака строить“, если семейный и предусмотрительный человек, и многие не зевают на брасах», – не раз думал Пересветов, подписывая счеты и получая от ревизора свою львиную долю.
   Теперь Егор Егорович напряженно прислушивался к тому, что покажут матросы («И какая свинья Баклагин!» – подумал капитан), прислушивался, и испуг перед серьезными неприятностями все более и более охватывал его сердце вместе с завистливою злобой к этому товарищу, желающему выскочить перед высшим начальством. «Тихоня, молчит, а выдумал что? „Напрасна быстрота“. Где это слыхано?.. Он, слава богу, двадцать пять лет служит, и везде порют, чтобы матросы работали лётом, а Северцов – новые порядки. Скотина какая, а еще товарищ… Ни слова благодарности за порядок на клипере… Молчит… Того и гляди, напакостит мне… Испортит карьеру…»
   Мысль эта гвоздила Пересветова. Он малодушно трусил и старался возбудить себя надеждой на объяснение с Северцовым. «Он поймет, что у него семья… Он поверит, что не по вине командира Никифоров так наказан. И эти высокие цены… Он ни при чем… Ревизор делает покупки… Ведь товарищ же он… Не посмеет утопить товарища…»
   И Пересветов торопливо крестился, умоляя господа бога, чтобы адмирал оказался порядочным товарищем и не поднимал бы истории из-за матросских претензий… Пусть уберут Баклагина, и на клипере не будет порки…
   В кают-компании царило подавленное молчание.
   Старший офицер свирепо курил папиросу. Два лейтенанта, особенно расточительно наказывавшие матросов, вспомнили, что беззаконно наказывали даже унтер-офицеров. Сам ревизор, обыкновенно развязный и болтливый, притих, подумав, что еще не роздал матросам жалованья за прошлую треть. Был в меланхолии и старший механик Подосинников. Невесело глядел и доктор Моравский.
   Только старый штурман и его помощник да несколько молодых мичманов без страха ожидали конца смотра нового адмирала.
   – Никого не разнес… Редкий адмирал!.. – одобрительно промолвил один из мичманов, обращаясь к старшему штурману Василию Андреевичу, пожилому и коренастому плотному человеку с красноватым лобастым лицом, заросшим черными, едва пробритыми бакенбардами и густыми усами.
   – Д-да… Кажется, серьезный человек. Не кипятится… Не болтает на ветер и не куражится: «Я, мол, молодой адмирал!» – ответил сам серьезный, основательный и добросовестный служака, «имеющий правила», как говорил Василий Андреевич про людей, которых считал порядочными.
   И, помолчав, прибавил:
   – Небось разберет основательно претензии. То-то капитан в тревоге. Еще какая выйдет история… Что обнаружится…
   – Какая история? Что именно обнаружится?.. – резко и вызывающе спросил ревизор Нерпин, услышавши тихий разговор штурмана с мичманом.
   – Многое-с! – сухо ответил Василий Андреевич.
   – Например-с?
   Штурман хотел было ответить, как с дивана вдруг мрачно и резко выпалил старший офицер:
   – А хоть бы болезнь Никифорова, которого запороли… А гнилое масло у матросов?.. А… Да мало ли что… Или вы ничего не помните, Александр Иваныч?
   Ревизор принужденно засмеялся. Мичманы изумленно взглянули на старшего офицера, который присутствовал при наказании Никифорова, и опустили глаза. Все молчали. Снова наступила в кают-компании тяжелая напряженность.


   Среди мертвой тишины на палубе «Кречета» раздался негромкий, слегка басоватый голос адмирала:
   – Есть ли какие-нибудь претензии, ребята?
   И его серьезные глаза оглядывали особенно насупившиеся и встревоженные лица матросов…
   Прошла секунда, другая, и из фронта вышел пожилой, побледневший матрос Аким Васьков и, остановившись перед адмиралом, проговорил:
   – Имею претензию, ваше превосходительство!
   – Как твоя фамилия?
   – Васьков, ваше превосходительство.
   – Говори…
   – Мочи нет терпеть, ваше превосходительство. Вовсе нудно от дёрки и боя, ваше превосходительство… За всякий пустяк наказывают… Господин капитан и старший офицер, ровно с арестантами, обращаются и наказывают, можно сказать, без всякого закона… Недавно пороли матроса Никифорова, когда уж он в омертвении был… И, когда пришел в чувство, его отправили в госпиталь, и там он помирает, ваше превосходительство… И за треть левизор жалованья не выдает… Просил – так говорил: потом, мол… Шесть месяцев не выдают, ваше превосходительство. И, осмелюсь доложить, харч неправильный. Извольте обследовать мою претензию, ваше превосходительство.
   – Я разберу… У кого еще претензия, ребята? – спросил адмирал.


   Тогда сразу вышло несколько десятков матросов. Они заговорили сразу.
   – По очереди! – промолвил адмирал.
   Лицо его по-прежнему было серьезно и спокойно.
   Все говорили почти одно и то же, что докладывал Васьков.
   Жаловались на безмерную порку, если на секунду опоздают марсовые крепить или отдавать паруса, и на «бой с повреждением»; жаловались на гнилое масло, на тухлую солонину, на порченые овощи…
   Претензию заявило человек сорок.
   Адмирал терпеливо выслушал жалобы, и когда последний жалобщик окончил, Северцов сказал:
   – Все претензии будут рассмотрены, ребята.
   – Покорно благодарим, ваше превосходительство! – гаркнули вдруг весело матросы, как один.
   – Защитите, ваше превосходительство! Прикажут за претензии отодрать до бесчувствия! – раздался вслед за окликом голос Васькова.
   – Васьков, подойди!
   Матрос вышел из фронта.
   – Ты сейчас говорил?
   – Точно так, ваше превосходительство!
   – Почему ты предполагаешь, что тебя накажут?
   – В прошлом году обсказывал на смотру такие же претензии начальнику эскадры, и как они изволили уехать, мне было дадено двести линьков, ваше превосходительство. В лазарет снесли опосля…
   – За твои претензии не накажут. До свидания, ребята! – проговорил адмирал.
   – Счастливо оставаться, ваше превосходительство! – крикнули матросы…
   До капитана дошли некоторые жалобы. Он слышал эти веселые окрики и, совершенно растерянный, вышел наверх. Адмирал попросил вахтенного офицера велеть подать адмиральскую гичку к борту.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное