Станислав Буркин.

До свидания, Сима

(страница 5 из 24)

скачать книгу бесплатно

   Оказалось, те две недели, которые Рум пропадал, он пролежал в засаде, наблюдая за тем, как части НКВД разгружают бронированный вагон. Из вагона вытаскивали большие герметичные ящики, перекладывали их в грузовики и увозили в горы. Машины, натужно покряхтывая, закрученным ущельем взбирались к перевалу и останавливались в лесу у глубокого горного озера в сорока километрах от горняцкого городка. Солдаты разгружали кузова, отплывали на плоту и сбрасывали тяжкие железные короба в глубины озера. Страшная молва ходила в округе об этом озере. Говорили, что там водятся сонмы крупных рыб, но местные жители не то что рыбачить, подходить к нему не осмеливались. Дело в том, что во время войны рядом с озером находился лагерь для военнопленных солдат японской императорской армии. Там же их и хоронили, привязывая к истощенным маленьким телам тяжелые добытые ими же в каменоломнях глыбы. С тех пор озеро называли Красным, или, как в шутку прозвал его Рум, – Озеро Заходящего Солнца.
   В итоге, легенды об этом озере настолько распространились в рабочих селениях забайкальских гор, что о нем даже появилось немало песен и другой лирики. И вот сейчас я спою тебе одну из печальных песен о Красном озере, – и закряхтела моя бабуся, как Марлен Дитрих в старости:

     Средь долин, средь пыльных пастбищ,
     Под обрывом каменистым,
     Словно легким одеялом,
     Укрываясь слоем мглистым,
     Распростерлось горной линзой
     Озерцо воды хрустальной,
     Уводящей в сумрак бездны
     К усыпальнице печальной.


     Помнят люди, что таятся
     Там в подводном тихом мраке
     Десять тысяч юных братьев,
     Онемевших в вечном страхе…
     В плен ушедших с поля брани
     Дух богини Омиками
     На чужбине смерти предал,
     Мне старик о том поведал.


     Как когда-то в Забайкалье
     Человечьими рекáми
     Войск японских два мильона
     На рудник подгорный гнали,
     Шли шеренги строй за строем,
     Шли шеренги под конвоем,
     Углубляясь в катакомбы,
     Добывать уран для бомбы.

   – Господи, Ба, – говорю, – ну почему у тебя кругом утопленники? Ты же знаешь!
   – Подожди, не перебивай, слушай дальше. Кроме того, ходили еще легенды, что по ночам из глубин доносятся голоса грустного хорового пения и что его отзвуки растекаются по всему металлургическому бассейну.
   На самолетном промысле нас было семей восемь-десять, то есть целая артель старателей из бывших горняков и перешедших на вольное поселение каторжников.
Всех их Румул, после того как понял, что в одиночку ему не справиться, посвятил в свои планы. Стали думать и гадать, что же там в этих ящиках: химические отбросы, списанное оружие, маньчжурское золото? Споров было множество, пока Рум не сумел познакомиться с одним из железнодорожников и кое-что у него выведать. Ящики, оказывается, были набиты советскими денежными купонами. Почему их топят? Зачем их топят? – мы могли только догадываться. Предположений было несколько, но самым правдоподобным было то, что к моменту отмены карточного режима денег в Советском Союзе просто значительно перепечатали. И от греха подальше, может быть, опасаясь инфляции, решили увезти их как можно дальше и запрятать там, куда уж точно никто не сунется. Ну, а где же еще такое место, как не на дне Красного озера?
   Но мой Румул был не из таких людей, которые боятся какой-то там армии узкоглазых утопленников. Он быстренько сколотил команду и со снаряжением отправился в горы к тому самому мрачному водоему.
   На самом деле оказалось, что места на Красном озере на редкость живописные. Широкий и чистый водоем окружали лесистые склоны, местами у самого берега вырывались из трав красноватые скалы. В густом лиственном лесу было много голубики и другой ягоды. Мы делали из нее морс и брагу. Я собирала на горных склонах цветы и украшала ими нашу с супругом хижину. Запасов продовольствия, как нам казалось, у нас было предостаточно.
   У нас был грузовик «Захар», кроме того, небольшой кран для подъема металлолома, самодельный подводный колокол и другое примитивное водолазное снаряжение. Местные нам говорили, что озеро это затопленный кратер вулкана и что там глубина просто невообразимая. Если начнешь погружаться, того и гляди все перевернется, как в песочных часах, и ты окажешься ближе к противоположной земной поверхности. Но Рум, ослепленный идеей обогащения, не предавал этим словам никакого значения.
   Вскоре на берегу озера возникла целая колония из кладоискателей. Сюда были перевезены все наши лодки, мы сварили некое подобие баржи из самолетных корпусов, на которую водрузили нашу квадратную хижину и кран. Мы трудились не покладая рук около месяца, пока наконец не подняли на белый свет первый облепленный илом ящик. Его нашли случайно, почти у самого берега. Видимо, его обронили, не довезя на плоту до глубины. Но все равно, чтобы его вытянуть на поверхность, потребовалось немало сил и времени. Денег в нем должно было быть столько, сколько хватило бы на всех до седьмого колена. Устроен он был наподобие несгораемого шкафа, но не имел никакой замочной скважины или другой щели или отверстия.
   Мы уже хотели устроить небольшую пирушку, но Рум сказал, что мы не должны расслабляться, пока не поднимем все остальные ящики.
   – Наш человек трудился много недель, чтобы поднять со дна этот один, – галдели старатели. – Скорее мы присоединимся к япошкам на дне, чем одолеем еще хотя бы пять ящиков. У нас нет для этого ни средств, ни сил.
   Но Рум был упрям. Один из старателей по прозвищу Серый, беглый каторжник, косоглазый, вороватого вида человек, усмехнулся и что-то шепнул своему товарищу.
   Никто из нас на это не обратил внимания, но Рум был не из тех, кто упускает такие, казалось бы, мелочи.
   После еще трех недель работы наши люди заметили в ущелье трех всадников НКВД, которые следили за нами через бинокли. Рум приказал продолжать работы, и мы возились в воде до тех пор, пока в спину нам не раздались выстрелы. Чекисты прятались в кустах на берегу. Мы ответили им несколькими выстрелами из ружья.
   – Они в жизни не попадут в нас с такого расстояния! – закричал Рум, но тут же один из наших взвизгнул и повалился в воду. Следующий шлепнулся молча на дно баржи, получив пулю в голову.
   – Проклятье! – закричал Рум, когда пуля оцарапала ему ребра.
   – Давайте сюда грузовик! – приказал он.
   Пока мы добирались до другого берега, убили еще семь человек. А к тому времени, когда нам удалось взвалить тяжеленный куб на грузовик, нас уже оставалось всего трое. Рум то и дело палил по чекистам на берегу, чтобы они не вздумали обходить озеро. Те стреляли откуда-то с густо поросших склонов, и мы не всегда слышали их выстрелы. Гораздо чаще раздавался свист пуль, которые щелкали о грузовик или попадали в одного из наших раненых соратников. Возможности тащить их с собой у нас не было, поэтому мы вскочили на грузовик и поехали прочь от кровавого Красного озера. Мы с дядюшкой Румом сидели в кузове, а третий беглый каторжник по прозвищу Серый вел грузовик специально проторенными нами колеями для отхода через лесистое ущелье на случай опасности.
   Часа через два мы выкатились на пыльную извилистую дорогу и устремились на станцию Приисковая, чтобы разделить добычу, сесть на поезд и уехать из Забайкалья навсегда.
   Была глубокая ночь, когда мы с потушенными фарами добрались по извилистой как змея дороге до желанной станции. Там мы завернули в тихий заводской двор, добыли телегу для ящика и бросили верную машину среди куч битого кирпича в глухом переулке.
 //-- 4 --// 
   – Да, Ба, вот это история, – вздохнул я с удовольствием и спросил: – Что же вы сделали с ящиком?
   – А вот слушай. Мы были так измучены и голодны, что решили пробраться в горняцкую столовую, подкрепиться чем бог пошлет и поискать инструментов для взлома нашего ящика.
   – Ну что ж, – сказал дядюшка Рум, когда мы пробрались через окно в кухню, – теперь пора и червяка заморить. А много их там было на дне, не правда ли?
   – Ящиков? – мрачно спросил Серый.
   Руки у него дрожали, весь лоб покрылся маленькими капельками пота. Он никак не мог восстановить дыхание после переноса ящика из телеги в столовую.
   – Япошек, дурень, – мрачно загоготал предводитель. – Да и рыбы что надо, – продолжал посмеиваться поверивший в свою удачу Рум.
   На кухне, как назло, все было прибрано, вымыто и попрятано по кладовым.
   – Даже сухарей нам не оставили, – вздохнула я, проверяя хлебные ящики.
   Но вдруг я наткнулась на маленькую кастрюльку с отбитой по краям эмалью и выведенным на боку красным инвентарным номером. В ней было штук тридцать поджаренных на сале котлет. Вот это была удача! Мы, едва веря своему небывалому счастью, набросились на эту кастрюльку и опустошили ее в момент.
   Ах, что это были за котлеты! Никогда в жизни ни до, ни после я не ела таких чудесных котлет.
   – Ну что ж, – вытирая пальцы о грудь, пресыщенным голосом сказал Рум, – настало время делить нашу добычу поровну. Я как главный организатор возьму себе половину, а вы с моей женой поделите все остальное.
   – Слишком много шику для одной парочки, – прошипел Серый и достал из-за пояса наган. – Достаточно для вас будет котлет.
   – Да ты что, салажонок, – покатился от хохота Рум. – Да ты же и вскрыть его сам не сможешь.
   – Боюсь, этим буду заниматься не я, – мрачно сказал предатель и выстрелил в потолок.
   – Ты что, сукин ты сын! – рявкнул Рум. – Хочешь, чтобы нас накрыли вместе с ящиком?
   – Не петушись, Румул, – сказала я мужу. – Этот иуда только и хочет, чтобы сюда нагрянули.
   – А ты права, – прищурился на Серого Рум. – Эта крыса нас давно подсиживает.
   – Хорош болтать, – прервал его Серый, – а то, я гляжу, ты вот-вот расплачешься.
   – Ты тоже не унывай, – огрызнулся Рум.
   Не успел он это договорить, как с улицы раздался голос из громкоговорителя. Нам сообщили, что столовая окружена, и приказывали выходить с поднятыми руками. Едва Серый отвел взгляд в сторону окна, как Румул схватил столовый нож и метнул его прямо в сердце Серому. Тот рыкнул, пошатнулся и выстрелил.
   В следующее мгновение Серый повалился навзничь, а Рума я успела подхватить под руку:
   – Что с тобой?
   – Ничего страшного, – сказал мой героический муж, прикрывая рукой рану в животе, и добавил: – Вот что, старуха, давай вскроем ящик, возьмем, сколько сможем унести, и попробуем отсюда выбраться.
   – Но как нам взломать ящик? – воскликнула я. – Я уже не говорю о том, как нам отсюда теперь выбраться…
   – Положись на дядюшку Рума, – улыбнулся раненый. – Ты что, забыла, что у меня все всегда продумано.
   Лицо у него искривилось от боли, и он зажмурился.
   – Там, в моем мешке, – указал на рюкзак муж, – лежит несколько шашек взрывчатки. Возьми одну и взорви этот сейф ко всем чертям. Может быть, деньги и пострадают, но нам все равно не унести всего.
   – Хорошо, Рум, я сделаю, как ты сказал, – пообещала я и принялась за работу.
   Через десять минут страшный взрыв потряс здание. В столовой вылетели окна, посыпалась посуда из шкафов, повсюду раскатились кастрюли и миски.
   Когда страшный гром и звон стихли, мы, откашливаясь и отплевываясь, поползли через едкий дым к ящику.
   – Что это за труха? – жалобно простонал Рум, вытаскивая какую-то цветастую солому из развороченного динамитом ящика.
   Он был в ярости, когда понял, что мы охотились за изрезанными заводским способом купюрами, изъятыми государством из оборота.
   Мне стало его так нестерпимо жаль, что я даже всплакнула.
   – Теперь у нас нет средств даже, чтобы выбраться из этой дыры, – стонал Рум, истекая кровью. – А! – махнул он рукой. – Не жалко. Все равно жизнь никчемная.
   – Постой-ка! – вдруг опомнилась я. – Мы ведь в заводской столовой. Здесь наверняка есть касса, в которой завалялась для нас пара рублей.
   – Ах ты моя прелесть, – простонал добрый мой муж, все более бледнея и теряя силы.
   Я вскочила и подбежала к громоздкой металлической кассе с железными шляпками кнопок и хромированной рукояткой для привода расчетного механизма в действие. Блестящая такая была рукояточка.
   – Касса закрыта, и, похоже, – взволнованно сказала я мужу, – она еще прочнее, чем наш ящик.
   – Тебе придется ее взорвать, – прохрипел бедняга Румул, истекавший на полу кровью.
   Я оттащила Рума подальше, заново проделала всю операцию с толовыми шашками, запалила фитиль и побежала в укрытие. В ушах у нас еще гудело от предыдущего взрыва. Мы обнялись, прижались друг к другу и так встретили этот очередной и уже последний в нашей совместной жизни взрыв. Взметнулось огнистое пламя, разлетелось и посыпалось все, что еще не успело разлететься и посыпаться прежде. Даже потолок частично обрушился. О, это было поистине потрясающее зрелище! Удар был такой силы, что кассовый аппарат разорвало вдребезги.
   Тогда-то и снесло моему милому полчерепа проклятой рукояткой. Ай да дядюшка Рум, – покачала головой довольная воспоминаниями бабушка. – Ай да было времечко.
   – Тебя что, так и не сцапали? – спросил я.
   – Не тут-то было, – сердито посмотрела на меня старушка. – Полтора года я провела в колонии строгого режима за кражу котлет и соучастие в вооруженном грабеже фабричной столовой. Правда, я еще легко отделалась, так как прокурору не удалось собрать все доказательства против меня касательно Красного озера.
   – Так ты, получается, у нас преступница?
   – Нет, что ты. Но я побывала замужем за настоящим старателем, браконьером и кладоискателем. Ай да времечко было! Особенно если учесть, что второй мой муж был профессором филологии романо-германского отделения…
   Ну скажите, у меня ненормальная бабушка или мне просто так кажется, что в старости они все такие безумные?
   Немного отвлекшись, я оставил ее и пошел бесцельно слоняться по комнатам. Последние дни я часто вот так просто перехожу из комнаты в комнату. Конечно, забавно было послушать про то, как первому бабушкиному мужу оторвало голову. Но, честно говоря, я слышал эту историю раз пятнадцать и каждый раз по-разному. Так что я мог слушать ее еще раз пятнадцать и каждый раз словно заново. Но сейчас я уже немного устал и предпочитал бродить по дому в одиночестве.
   Когда я оставался один, то мысли о Серафиме набрасывались на меня, как чекисты из бабушкиных воспоминаний. Помню, как Сима ревела после телефонного разговора. Я понятия не имею, с кем она тогда говорила и о чем. Разговор был, казалось, спокойный. Она стояла в передней, прислонившись спиной к стене, одной рукой держала трубку, а другой чиркала ручкой по бумажкам на телефонной полочке. Я подумал, что это очень серьезный разговор. Потому что она не дурачилась, как обычно, и не подергивалась от смеха. Она не всегда смеялась, когда ей было действительно смешно. Это было частью создаваемого ею образа. Все мы так иногда смеемся неискренне. Но не все мы прекрасны и не всем нам это простят. В этот раз она не хихикала, а стояла задумчиво и кого-то рассеянно слушала, соглашалась, поддакивала, что-то обещала, поднимая лицо и закатывая глаза, вздыхала. Потом, когда закончила говорить, осталась угрюмо стоять, прислонившись к стене. Она кусала пряди волос и о чем-то долго думала. Потом ушла на кухню и там разревелась.
   Она была злая-презлая. Ни с кем не хотела разговаривать. Пришла мама, попыталась ее утешать, Сима как-то обозвала ее, и они омерзительно поскандалили. Мама открывала и захлопывала дверцы ниш и холодильника, что-то ей доказывая, а Сима кричала на нее сквозь слезы и говорила, что уйдет от нас навсегда. Потом она, кажется, случайно разбила что-то из посуды, и мама дала ей пощечину. На этом скандал закончился, но тучи этой ссоры сгущались и не рассеивались еще несколько дней.
   В нашем доме никто никогда так не скандалил, как Сима и мама. Бабушка говорила, что это у них в крови и что это потому, что их родители постоянно ругались. Отец у них выпивал, и тогда сами знаете, как это бывает. Но самое гнусное, что могло быть, это ссоры между мамой и бабушкой. Они ссорились очень редко, но совсем уже отвратительно. Бабушка уперто повторяла какую-нибудь неумолчную речь, твердо стоя на своем и подытоживая каждый раз: «Я так говорила и всегда буду так говорить». А мама едва сдерживалась, чтобы не налететь на нее с кулаками, кричала, срывалась и иногда плакала. И самое противное, что если приходил и вмешивался папа, то он всегда вставал на сторону мамы и обвинял во всем бабушку, как будто она могла быть в чем-то виновата. «Мама, прекрати, перестань, ты не можешь быть такой упрямой», – говорил он, грозя ей пальцем у самого носа, а она все что-то старалась им объяснить.
   Сима с бабушкой никогда не ссорились, но, скорее всего, только потому, что они и не разговаривали никогда по-настоящему. Бабушка временами шутила с ней, пыталась рассказать ей какую-нибудь поучительную историю из своего богатого опыта, но Сима хихикала, цеплялась за слова и, в общем, не увлекалась ее рассказами. Когда приснопамятная тетушка только приехала к нам около года назад, бабушка сделала ей подарок. Да еще какой! Подарила ей свое платиновое колечко «Пиковая дама» с россыпью белых, голубых и розовых камней. И потом она еще часто делала ей подарки. Я, естественно, немного завидовал и хотел объяснить бабушке, что Сима не будет ценить ее старинных вещиц. Особенно мне было жалко искусно сделанной шкатулочки из Японии. Мне бы она в жизни такой не дала. Удивительная была шкатулочка. С драконами.
   Я вытащил из-под стола коробку со своими детскими рисунками. Среди них я искал рассказы про животных, которые она высылала мне на тетрадных листах. Поначалу я испугался, что не сохранил их, но вдруг один измазанный в акварели листочек все-таки обнаружился. Он был написан очень аккуратно, без единой помарки. Наверное, переписывала с черновика. Потом она уже никогда так для меня не старалась.
   «Жил-был на земле черепах по фамилии Жлув, и была у него собственная хижина из камня, палочки и высохшего лопуха. И вот, когда однажды старый Жлув пил чай с земляничным вареньем, к нему прискакал его друг Скок, который был по роду полевой мышью.
   – О чем грустишь, Жлувиуш? – весело спросил Скок, присаживаясь за чаек и бросая в чашку кубик за кубиком сахар.
   – Хочу в Бразилию, – отозвался на его вопрос задумчивый Жлув.
   – А почему ты хочешь именно в Бразилию, а не в Китай или, например, в Индию? – поинтересовался гость. Медлительный Жлув грустно вздохнул, вылез из-за стола и, порывшись в сундуке с бумагами, достал пожелтевшую открытку, на которой было написано:

     Никогда вы не найдете
     В наших северных лесах
     Длиннохвостых ягуаров,
     Броненосных черепах.


     Но в солнечной Бразилии,
     Бразилии моей,
     Такое изобилие
     Невиданных зверей!


     Увижу ли Бразилию,
     Бразилию,
     Бразилию.
     Увижу ли Бразилию
     До старости моей?


     Из ливерпульской гавани
     Всегда по четвергам
     Суда уходят в плаванье
     К далеким берегам,
     Плывут они в Бразилию,
     Бразилию, Бразилию,
     И я хочу в Бразилию,
     К далеким берегам.

   Из сочинений Джозефа Редьярда Киплинга драгоценному Жлувию в его сто пятый день рождения. Гусеница Люси. – Так была подписана эта открытка.
   – Ах, малышка Люси, – грустно улыбнувшись, вздохнул черепах Жлув, – если бы она только была с нами.
   – А что случилось с гусеницей Люси? – тревожно спросил Скок, едва проглотив чай. Жлув вздохнул, посмотрел через окно в синее-синее небо и, разведя лапами, ответил: – Она стала бабочкой».
   Вот, собственно, и весь рассказ.
   Здорово было бы, если Сима тоже стала бабочкой или еще кем-нибудь. Может быть, она просто стала подводной куколкой-личинкой, которую подберет в весеннем ручейке охотник и которая на его ладонях превратится в роскошную бабочку. Она будет быстро двигать своими рожками и медленно помахивать огромными узорчато-сизыми крыльями. Глупости, конечно, но все-таки…
   Я стал дальше перебирать рисунки в поисках ее сказок, но так больше ни одной и не нашел. Эта была единственной. А когда-то их было просто множество. Я сложил все обратно и пошел вместе с коробкой в Лизкину комнату. Ее там не оказалось, и я потащился с коробкой все к той же бабушке, у которой Лизка наверняка торчала.
   – Смотри, сколько у меня рисунков, – говорю я Лизке.
   Она сказала, что тоже хочет рисовать, и я принес ей краски, воду и кисточки. Мы разложились прямо на ковре и начали рисовать бабочек. Ну и скверные же у нас выходили бабочки. Просто какие-то сливающиеся грязные пятна. Но Лизке занятие нравилось, и она вся с ног до головы перемазалась.
   – Почему нужно обязательно лезть везде пальцами? – возмутился я. – Ведь специально для этого есть кисточки.
   – Большинство великих художников либо рисовали, либо поправляли свои работы пальцами, – возразила бабушка (у нее вечно найдется, что возразить) и рассказала мне про художников, которые рисуют ногами, танцуя с дамами на холсте, и про знаменитого японца, спрыгнувшего с многоэтажного дома на полотно и завещавшего считать окровавленный кусок ткани своим последним автопортретом.
 //-- 5 --// 
   Ах эти люди искусства, – вздыхала бабушка, – это вечная трагедия, кровь, любовь и сопли.
   Мы познакомились с ним в Гаграх над морскими пейзажами. Как сейчас помню. Это было в мае 1952-го. Или нет, постой. Кажется, это все-таки было в пятьдесят пятом. Но это не важно. О, какой это был мужчина! Он был щупловат, невеликого роста, но у него было мужественное лицо французского революционера, громадный, как выступ скалы, гордый нос (завистники называли его Нобель со шнобелем), горящие трагические глаза цвета черной крови, черные-черные локоны, которые он откидывал с глаз резвым движением головы. Вокруг его шеи в любую погоду был обмотан роскошный шелковый шарф, напоминавший мне плащ на плече у храброго воина. Правда, потом оказалось, что под шарфом он скрывает неприятное густо волосатое родимое пятнышко.
   В те далекие дни, когда я с ним познакомилась, я поняла, что повстречала мужчину из своих девичьих грез. А как он пел! Боже, как он пел! Когда он начинал мурлыкать, легко пощипывая струны, птицы замолкали, роженицы переставали рожать, дворники ломали метлы, чтобы только послушать его сладкозвучные куплеты и медоточивый голос.
   Очевидно, чтобы казаться немного выше, он носил потертые остроносые ботинки на высоком каблуке, как он утверждал, из настоящей крокодиловой кожи.
   Когда мы только начали встречаться с поэтом и музыкантом Валентином Скрябиным – его настоящим именем было Баргабан Чертахтешвили, – с ним произошло нечто очень странное, если не сказать – диковинное. С ним вечно происходило что-нибудь необычное, но этот случай запомнился мне больше всего.
   Познакомились мы с ним очень просто. Однажды, когда я тренировала голос, чтобы петь партию Татьяны в «Онегине», – а я в то время гастролировала с народным коллективом иркутской оперы, – так вот когда я готовилась проглотить сырой яичный желток в целях улучшения качества голоса, гадкое яйцо выскользнуло у меня из рук и полетело с балкона прямо на улицу.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Поделиться ссылкой на выделенное